Сказка о Мертвой Царевне и Одном Богатыре


«Я не буду ничей жених, ты – ничьей женой»


Начало

Мадлен в который раз представляла себе жениха, Эрика, во всей его молодости, богатстве и красоте.


В их краю так было принято: когда сватали двух представителей богатых и влиятельных родов, присылали каждому портрет другого в полный рост.


Недавно, тому назад три дня, Мадлен получила портрет Эрика, на котором ему всего семнадцать лет. Он тоже получил ее портрет, и также семнадцатилетней. Сейчас им обоим было по двадцать лет, но так было принято, посылать жениху и невесте портреты себя чуть моложе оригинала.


И на этом портрете Эрик был прекрасен. Нет, не так: он был неотразим! Высокий, статный, на портрете все детали его парадного костюма были тщательно прорисованы. Ботинки, востроносые, на босу ногу, как принято в их кругах, привлекли внимание Мадлен. Они явно ему маловаты, подумала девушка, и пожалела жениха.


Почему-то в их кругу это было традицией, чтобы мужчина в парадном костюме испытывал в чём-то легкий… дискомфорт. Зачем? Чтобы, как говорила сваха, не слишком отпускал на волю животную страсть.


Невеста должна быть невинна, твердила про себя Мадлен, предвкушая свою первую брачную ночь.


«Боль и кровь», – произнесла про себя девушка, и улыбнулась. Ну что же, раз это предстояло пережить, то лишь в объятьях Эрика.


Глядя на его чувственный рот (эти полные губы буквально созданы для того, чтобы их целовать… кусать, лизать…)… Мадлен стало тяжело дышать. Крупный нос с горбинкой, и пальцы (почему-то Мадлен вот уже третий день более всего смотрела на его пальцы, на портрете его руки привлекали ее больше всего)… ах как сильно ей уже хотелось ощутить ласки его рук на своем теле… Как он запустит эти длинные, умелые пальцы в ее волосы… а его губы станут ласкать ее везде… От видения девушка даже вспотела и рукой погладила себя под юбкой, ощутив влагу…


— Мадлен! — строго окликнула ее приставленная к ней Шейла, подруга невесты, давно уже замужняя, с тремя детьми, опытная придворная дама, которая должна была направить невесту в незнакомой ей пока роли будущей жены. — Мадлен, сколько раз можно повторять, до первой брачной ночи тебе нельзя прикасаться к себе. Муж научит тебя обращаться с телом, с его и со своим, а пока жди!


— Но Шейла, мне так хочется быть готовой, — возразила Мадлен, снова переводя взгляд с подруги на руки на портрете.


— Прекрати это непотребство немедленно! Невеста до брака должна быть невинна, в том числе и в помыслах. Сейчас мы с тобой пройдём мыться, и смоем все нечистые мысли. А то они прямо оставляют на тебе следы… Нехорошо. Так не должно быть. Не приближайся более к портрету Эрика, не то вообще согрешишь с ним, а надо с мужем, а не с портретом жениха.


Давай, пошли, не заставляй меня силой уводить тебя.


Мадлен знала, что Шейла не шутит, и пришлось подчиниться. Медленно, нехотя, борясь со своим желанием обернуться и поцеловать его хоть взглядом, девушка ушла из зала, прошла с подругой в крытую колоннаду, под сводчатым потолком которой находился гигантский бассейн.


— Туда, — указала Шейла. — Снимай все, и погружайся в воду, она определенной температуры и в нее уже добавлены все нужные масла, чтобы кожа сияла и была мягкой как у новорожденного. Эти ванны ты будешь принимать по три раза каждый день.


У добавленных трав успокаивающий эффект, ты не будешь думать о грехе…


Шейла еще что-то говорила, но Мадлен ее не слушала. Опустившись в горячую воду, девушка представила себе его руки. Это было сильнее нее.


На утро следующего дня во дворец приехал первый помощник жениха, представитель той стороны, чтобы предупредить невесту о том, что скоро в доме ее родителей появится вся свита Эрика и сваха.


Помощника Эрика вся семья Мадлен, и Шейла рассматривали безо всякого интереса, хотя сама Мадлен, подумав хорошенько, решила, что он вполне недурен собой, ростом выше Эрика, плечи широкие, тело тренированное, ведь Мадлен понимала – он не просто помощник, он – телохранитель. И странное дело, если в облике Эрика ее более всего привлекали руки, губы, общий образ, то в его богатыре ее более всего притягивали глаза.


Карие, смотрящие на нее открыто, и даже как-то ласково, с длинными пушистыми темными ресницами, они словно отдельно от их хозяина клялись ей в верности до гроба.


На Мадлен за всю ее недолгую еще пока жизнь ни один мужчина не смотрел прежде вот так, словно вверяя ей свою жизнь…


***


Нет, к такому я совершенно не был готов. Не видя присланный Эрику портрет его невесты до сегодняшнего утра, я ничего себе не представлял. Но когда Эрик позвал меня в зал и показал мне Мадлен, я лишь подумал: «Эта девушка ему вполне подходит. У нее есть красота, ум, высокомерие и богатство. Что же, она как та лошадка, Эрик быстро «объездит» её, и она станет покорна его воле».


Но вот теперь я вижу ее во плоти. Взгляд ее изумрудных глаз словно проник под кожу, и безумие начинает просыпаться в душе, и душа вопит, словно я горю заживо, «Не отдам ему ее, не отдам! Не допущу, чтобы на ее атласной коже появились синяки от его пальцев. На ее шее и запястьях и плечах… Нет, нет и еще раз нет! Она же невинна и чиста, не столько телом, но душой. Никто не знает Эрика так, как знаю его я, никто не разумеет, на что способен этот… человек. Даже мысленно коробит называть его – человек. Именно я отвозил по домам его незадачливых… любовниц. Платил им сверху за молчание, хотя мог бы и не платить. Они же все его боятся. И я иногда тоже его боюсь. Но это не суть. Я не отдам эту девушку ему. Она не агнец, она женщина… чьё тело и душа не должны познать Эрика, это невозможно! Он не прикоснётся к ней, не прикоснётся!»


Мысли роятся в голове как стадо овец, толкая друг друга, а я вспоминаю один рецепт, о котором рассказывала мне моя бабушка. Она была знахарка, и знала всё о свойствах тысяч трав. Она научила меня варить одно зелье (сказала, что на всякий случай, но теперь я понял, она видела будущее, и точно знала, оно мне пригодится).


«Слушай, внук, то, что мы сварим сейчас, называется зелье смерти живой. Тот, кто выпьет его, уснёт мёртвым сном, и все, кто видеть его или ее будут, поверят в то, что видят мертвеца. Ни дыхания, ни пульса, мертвенная бледность и хладность кожи. Но всё это лишь на сутки. Помнишь, я читала тебе трагедию Шекспира? Так вот, это тот самый рецепт, зелье, которое пила Джульетта. Чувствую, что он тебе пригодится, поэтому четко запоминай, что нужно делать».


И я запомнил. Наизусть вызубрил всё так, что теперь и во сне смог бы повторить его. Все травы я найду здесь, в лесу, и на приготовление уйдет всего три часа. А дальше… Дальше мне нужно будет заранее подготовить себе убежище, где я смог бы спрятать Мадлен. Еще нужно будет сделать так, чтобы в семейный склеп после того, как ее признают мертвой, больше никто не входил, хотя бы какое-то время. Это время мне нужно на то, чтобы, когда Мадлен придет в себя, я смог успеть убедить ее в том, что Эрик ей не пара, что ей от него бежать надо далеко и надолго. Навсегда.


О большем мечтать я себе не позволяю, но запах, который проник в мое сознание тогда, когда я впервые увидел ее, будоражит меня.


Однажды бабушка сказала, что я узнаю свою женщину по тому, чем и как она будет пахнуть.


Запах тмина, лаванды, роз и мяты… С трудом удержался, чтобы ни устроить скандал, и ни начать лизать ее шею на глазах у всех. Тогда бы вытащили из дворца и запороли до смерти, а Эрик, приехав, велел бы швырнуть моё тело голодным псам…


У нее ямочки на щеках, как у младенца, и кожа словно персик, и мне мало ощупывать ее глазами, я мечтаю ласкать ее пальцами, и мне чудятся ее томные, полные страсти, стоны…


Нет, нельзя, нельзя, стоп! Я только хочу спасти ее от Эрика, и больше ничего… ничего.


Внезапно рядом со мной оказывается мой бесконечно желанный запретный плод. Ее дыхание щекочет мою кожу, и все волосы на теле встают дыбом, и мне кажется, я сейчас… потеряю над собой контроль.


— Вы чего-то хотели от меня, Мадлен?


Ее имя на моих губах словно поцелуй.


— Да, хотела. Как Вас зовут?


— Это же не важно…


— О нет, важно, очень важно. Я не хочу звать Вас безлико, богатырь. Мне нужно Ваше имя.


Ее пальцы касаются моего плеча. Она словно бабочка, касается меня своими крылышками.


От нее пахнет свежестью… и чем-то еще.


— Назовите мне Ваше имя.


— Как пожелаете. Юрген.


Ее губы шепчут имя мне на ухо, а я мечтаю припасть губами к ее ладоням. Нельзя!


— Поцелуй мне руку! Юрген, это приказ!


— Только Эрик в праве прикасаться к Вам, Мадлен, и то только после свадьбы…


— Мой богатырь, прошу, вот моя ладонь… Никто не узнает…


В этом она права, никто не узнает. В праве ли я хоть раз ощутить ее плоть в своей власти… пускай лишь раз поцелую ее пальцы.


Но внезапно с моих уст срываются слова, словно помимо моей воли:


— Мадлен, Вы не должны становиться его женой…


Сначала я вижу недоумение, удивление на ее прекрасном, юном, удивительно невинном лице, а потом… она начинает хохотать. Больно, обидно бросая свою насмешку в лицо и в душу.


— Ах, богатырь мой, богатырь, какой ты смешной сейчас! Я стану женой Эрика, а ты… ты только мой всё равно, но воздыхать ты будешь издалека. Завидуя хозяину, но кто бы выбрал тебя вместо него! Ты – раб!


Она кидает это слово мне в лицо как мокрую, вонючую перчатку. Я хотел спасти ее, от боли, страха, унижения, от подлого и жестокого тирана… но стоит ли? Может, первое впечатление не было ошибкой?


И вдруг вся спесь слетает с нее, как шелуха, как маска, как осенние листья слетают с деревьев в золотую пору, и изумруды-глаза блестят от непролитых слёз.


— Прости меня, запретный плод! Кабы могла, всё за тебя бы отдала…


Мадлен убегает, ее щеки пылают, а я стою, чуть дыша, приказывая ногам не бежать за ней, а душе не рваться к ней.


Возвращаюсь к первоначальному плану. Зелье пора варить.


***


Мадлен шла тихо, радуясь, что сумела остаться без присмотра Шейлы, и хоть пять минут побыть наедине с телохранителем Эрика. Юрген, шептали губы и душа. Его руки, шея, плечи, губы сейчас на короткий миг были так близко… и она ощущала жар его страсти, желания обладать ею вперед своего господина.


Ах как жестоко поступила она… Кидала ядовитые слова словно в тело и в душу ему метала стрелы… Ощутила его боль словно опаленной кожей… и теперь всё внутри горело, причиняя неимоверное страдание.


Юрген, что я сделала с тобой, как я посмела, шептали не целованные губы.


Прости меня, несчастную, прости…


***


Назавтра явился Эрик и его свита. Невесту до свадьбы ему видеть не полагалось, как и ей его. Но Мадлен обошла этот запрет и смотрела на жениха из окна. Как странно… друг ли он ей или враг… Правду ли сказал… богатырь?


Не важно. Всё равно женой она станет Эрику.


Рано утром через три дня в опочивальню Мадлен вошла Шейла и прислуга, они несли корсет, платье, вуаль, фату, туфли, перчатки и букет.


Мадлен одевали почти три часа, заплетали в волосы цветы, до этого натерли всё тело, обнаженное, душистыми маслами.


Традиция предполагала особенный напиток для невесты, который ей полагалось испить до того, как ее поведут к алтарю.


Шейла внесла напиток, в громадном, тяжелом золотом кубке, и Мадлен выпила всё до дна.


Напиток должен был придать ей смелость, но почему-то лишь усилил ощущение, что ее ведут на заклание.


У самого алтаря Шейла и Юрген стояли наготове, чтобы вложить ладонь невесты в руку жениху, и тут вдруг Мадлен мертвецки побледнела, ахнула и осела… Юрген в мгновение ока подхватил ее на руки, а к ним подбежал лейб-медик… и констатировал смерть невесты ровно через пять минут.


Внеся дочь в фамильный склеп, отец и мать, рыдая, удалились, а больше никому не полагалось находиться в минуту семейной скорби в склепе.


Но стоило им уйти, как через потаенную дверь в склеп вошёл мужчина, приподнял девушку, взял ее ласково, как живую, на руки, прижал к себе, и вынес прочь.


Юрген унес Мадлен в лес, и долго шел вглубь, очевидно точно зная, куда он идет.


Пройдя километров десять-пятнадцать, он увидел старый дом, некогда принадлежавший его бабушке. Никто не станет искать их тут, он был в этом убежден. О домишке никто не знал, даже Эрик. Да и нескоро обнаружат, что Мертвую Царевну украли. Неделя теперь у Юргена в запасе точно была.


Опустив свою драгоценную ношу на кровать, Юрген снял с ее ног туфли, в которых ее поместили в склеп, и долго растирал их, зная, что всего через несколько часов его Мертвая Царевна оживет.


Пускай она не почувствует, подумал, и стал целовать ей ступни. Пальцы ее ног дрогнули, будто ее тело реагировало на поцелуи. Но быть этого не могло, самообман.


— В жизни так сильно никого не желал, — вслух сам себе сказал мужчина, и тут же услышал ответный шепот, — Ты не посмел целовать мои руки, теперь целуешь ноги. Скажи, для них я теперь мертва?


Один кивок, и в глубине ее изумрудных глаз загорается бесовский огонь.


— И сколько у нас времени?


— Неделя.


— Ее нужно прожить красиво. А потом… что будет потом?


— Если ты не примешь решение… меня убьют, а ты… Эрик может и женится на тебе, не знаю. Думаю, что да… Власть он понимает по-своему.


— Ты украл меня, чтобы обладать?


— Нет… Нет, нет, нет! Я не прикоснусь к тебе более без твоего желания, Мадлен… Он монстр, он тебя погубит, а я этого не переживу…так или иначе.


— Прости, — выдохнула она, — прости меня! Как ребенок хочу забраться на твои колени и обнять за плечи, и ощутить твоё дыхание… И твои ласкающие руки, губы, и смотреть тебе в глаза. Богатырь, не отдавай меня!


День Первый

«…псов прогоню с крыльца, ведь в земной ночи я – вернее пса»


— Богатырь, не отдавай меня, — снова шепчут нежные губы, к которым прикоснуться нельзя. Сказать бы ей, «Не отдам!». И добавить, «Ты сводишь меня с ума!»


Мне бы не смотреть на нее сейчас, отвернуться, или закрыть глаза.


Но ее ступни всё ещё в моих руках, и так невыносимо хочется ласкать их снова.


— Да, я целовал тебя против твоей воли, и теперь как пёс лягу у твоих ног. Прости меня! Мадлен, прости меня, я не мог даже думать о том, что он бы делал с тобой, оставшись наедине, считая, что в праве владеть тобой… Он не умеет быть ласковым, не знает жалости, у него нет совести и чести, он садист!


Она вздрогнула, всем телом, от этого слова так, будто оно было хлыстом, просвистевшим у ее уха.


— Дурное слово, дурное… Что оно означает?


Я осекся. Боже, она так невинна, она и слова такого не слышала никогда. Девочка моя, девочка…


— Ему нравится причинять боль… Бить, насиловать, издеваться. У него было море любовниц… жертв его природной склонности. Я развозил их, бывало, по домам. Давал им денег за молчание. Но поверь мне, что можно было этого не делать. Они были так запуганы, забиты, ни одна из них не посмела бы разоблачить его.


— А если бы ты подтвердил, что это правда? Его семья, родители, не знают?


— Нет, — опустив глаза в пол, отвечаю ей. — Нет, они считают его святым, ангелом, эталоном доброты и красоты, примером для всех подданных… Я же был его спутником и телохранителем с детства, хоть и немного его старше, и мы с ним молочные братья. И всё-таки, я не смог оставаться на его стороне… Ты не такая, как те девушки.


Глаза строго в пол, я не в праве смотреть на нее сейчас, иначе мало ли, что она разглядит в моем взгляде.


И тут лицо начинает пылать, щеки ласково коснулась ее ладонь.


— Прошу тебя, взгляни на меня. Не бойся. Ты уже пошел против воли молочного брата, хозяина, чтобы спасти меня от чудовища. Ты помешал его планам, не позволил… надругаться над моим телом и душой, превратить в послушную рабыню. Ты сделал это бескорыстно, зная, что тебя ждет… наказание. А может, даже смерть…


Но я не допущу это! Слышишь? Не допущу! Ты мой богатырь, а я твоя мертвая царевна. Скажи, на что ты готов ради меня? О да, твои глаза говорят так громко, что на всё, и твой поступок… Боже мой, твой Поступок! Не отдавай меня, богатырь, живи, слышишь? Как глупо с моей стороны было отталкивать тебя. А уж смирение перед судьбою, Боже мой… Позволь мне поцеловать тебя…


И тут же Мадлен краснеет и затихает, увидев выражение моих глаз, но ее ладонь всё еще на моей щеке, и теперь она скользит пальцами по моей коже, задерживая их на линии волос, ниже, теперь шея опалена ее касанием, и мне кажется, ещё миг, и я не вынесу этой пытки, прижмусь губами к ее ладони, или начну ловить ее пальцы ртом.


И в то же мгновение инстинкт диктует мне, как нужно поступить. Поднявшись с ее ложа, тут же опускаюсь перед ней на колени, кладу голову рядом с ее рукой, и закрывая глаза, даю понять: гладь или бей, я в твоей власти.


Ждать решения Мадлен мне пришлось недолго. Не прошло и минуты, но показавшейся мне вечностью, она приподнялась, присела, приподняла мою голову двумя руками и положила себе на колени. Словно броня от всех невзгод, ее ладони прикрыли мой затылок. И она начала гладить меня по волосам. И каждое касание ее пальцев даровало мне освобождение, очищение, надежду.


— Ты мой! — повторила свои слова, и я поддался искушению, которое было сильнее всего на свете. Подался чуть вперед, тыкаясь носом в ее живот, словно пёс.


Вот оно, райское блаженство…


Но жестокая реальность внезапно вторглась в райский сад. Голос конюха, Альберта, раздался за моей спиной:


— Ах ты негодник, изменник, мразь! Как ты посмел опоить нашу принцессу, и украсть ее!


Нет, неделя оказалась слишком оптимистическим прогнозом, на деле судьба даровала мне всего несколько часов украденного мною счастья…


— Сейчас я приведу сюда Принца Эрика, и родителей Принцессы, тебя вздёрнут, а она…


— Она не причем!


— Это решит лейб-медик, но если она согрешила, побьют камнями…


На миг разум застилает ужас, и тут же я слышу голос Мадлен, и это голос, привыкший повелевать:


— Конюх, я приказываю тебе, стой на месте, или я прикажу за неповиновение снять с тебя три шкуры!


Но стоит мне поверить, что Альберт не посмеет ослушаться хозяйку, конюх отвечает:


— Если хозяйка добровольно пошла против правил и позволила опоить себя, сбежала с холопом…


— Он не холоп, он – богатырь!


— Сбежала с холопом Принца и позволяла ему себя целовать, то слушаться ее я более не обязан. Наоборот, это моя святая обязанность…


Тут он замечает, как я, скалясь, смотрю на него в упор, поворачивается спиной и дает деру.


То, что происходит дальше, продиктовано инстинктом самосохранения и ничем больше: вот я только что жался к ее коленям, теперь я на ногах и бегу за Альбертом, как волк, преследующий свою добычу.


Он не успел даже добежать до лесной тропы, когда был настигнут.


— Альберт, прошу, послушай меня. Я не желал принцессе зла, я не покушался на ее честь. Я принцу Эрику молочный брат, его телохранитель, и я знаю о нем то, чего более никто не знает. Он настоящее зло, и я понял, что не могу допустить, чтобы он владел ею, и калечил… Чтобы унижал изменой, нанося незаживающие раны ее душе.


Но Альберт меня не слушает, только пытается вырваться, и кричит:


— Я видел, своими глазами, как вы обжимались вдвоем. Бесчестие, грязь, принцесса и холоп…


— Царевна и ее богатырь, — внезапно шепчу ему на ухо, хватаю за шею и сжимаю изо всех данных мне Богом сил…


Он лежит без движения у моих ног, и я знаю, что он не дышит. Раньше мне никогда не приходилось убивать. Тем более так, голыми руками. Если об этом узнают люди, казни не удастся избежать… а если узнает она… о Боже…


И тут я слышу легкие шаги за своей спиной.


***


Вот он стоит, мой богатырь, и весь дрожит. Ему явно раньше не приходилось убивать. Тем более вот так. И только я могу спасти его. Для этого мне нужно его позвать.


— Юрхен…


Он оборачивается, медленно и обречённо, и карие глаза смотрят на меня с ужасом, какой нельзя описать словами, ибо в нашем языке еще не придумали столь страшных слов.


Осознание того, что он только что отнял жизнь у человека, пускай у конюха, и то это была самооборона… он защищал меня, а не себя, но не эта мысль сейчас владеет его разумом, довлеет над ним, и, желая разрушить злые чары, я снова зову его, не полным именем, а ласковым:


— Юрхен, иди ко мне…


Два шага в мою сторону и он валится мне под ноги.


— Грязный, кровь на руках, убийца… я – убийца. Убить меня мало за такой грех…


— Нет, нет, ты меня защищал, Юрхен, меня спасал, мой богатырь!


Тогда он шепчет в ответ:


— Но разве тебя нужно было защищать, когда я бы взял всю вину на себя?


— Да, — твердо говорю ему правду. — Да, ты спасал меня от садиста…


Слово приходит на память естественно, само.


— А кто же спасет тебя – от меня? — отчаянно вопрошает он.


— Я не хочу, чтобы меня спасали от тебя. Совсем не хочу такого.


— Тогда всё ещё хуже, Мадлен. Тебя нужно спасать от тебя…


Встать перед ним на колени не кажется мне зазорно или позорно.


— Юрхен, его не хватятся. Решат, что украл лошадь и сбежал. Кому интересен он, прислуга… Таковы наши саксонские традиции, холоп может уйти со двора…


— Я – убийца…


— Ты – защитник! И твой инстинкт был неподконтролен тебе тогда. Разум не всегда подавляет инстинкт, я читала об этом в книгах. В этой части Саксонии у принцесс есть учителя. Идем, тебе нужно помыться…


— Кровь не вода, ее водой смыть с души нельзя…


— Защитник мой, идем со мной.


Но тут мы оба смотрим на тело Альберта.


— Его нужно похоронить по-христиански.


Мой богатырь кивает, и я иду назад к дому, найти саван, обернуть тело…


Могилу копает богатырь, я читаю молитву об упокое Альбертовой души.


***


Небольшой крест, и я кладу на могилу свои бусы. Наверное, сначала конюх желал мне добра, когда следил за моим богатырем, и пришел к этому дому, хотя...


Мы вернулись в дом, когда уже смеркалось. Юрген взял лучину, растопил печь, зажёг две больших свечи, указал на ложе.


Повинуясь этому жесту, я присела, потом прилегла.


— Расскажи мне про то место, откуда ты родом.


— В северной части Саксонии всё почти также, как в южной, с той только разницей, что у нас порядки… жестче. Девочек, даже принцесс, не обучают наукам, читать и писать они не умеют, зато танцевать, этому их учат. Этикету. Ездить верхом. А еще всему, что нужно знать покорной жене.


— Это чему?


— Что нужно во всём слушаться мужа. Что муж голова, а детей пусть воспитывает прислуга. Что главное в жизни жены, это счастье мужа. Девочка там не совсем полноценный человек, и родить сына более почетно. Мать мальчика получает большее уважение, почет, муж к ней более добр… А к прислуге и вовсе нет никакого уважения, они не люди…


Юрген замолчал, шевелил угли кочергой, стоя ко мне спиной, и вдруг спросил:


— Мадлен, а ты была в Эрика заочно влюблена?


— Заочно не была. А вот когда доставили его портрет…


— А что ты чувствовала? Как ты себя вела?


— Глядя на его руки, мечтала о том, как они ласкают меня…


— А как ты узнала… что бывает между мужчиной и девушкой?


Спина Юрхен напряглась, он стоял как каменное изваяние, ожидая ответа.


— Меня обучали биологии, и как происходит размножение у хомо сапиенс, узнала от учителя. Всё это было скучно и научно. Но тогда впервые мне объяснили еще кое-что, но не педагог, и не родители, а лейб-медик. У меня тогда уже… болел живот и шла кровь. Мне объяснили, опять же сдержанно, без каких-то подробностей, что такое со мной происходит. Я поняла, вопросов не задавала.


Позже во дворце появилась Шейла. Мне было тринадцать. А через полгода Шейла вышла замуж. За нашего Церемониймейстера. Я была у них на свадьбе, а потом, когда вечером они ушли в отведенную им опочивальню, тихонечко пошла за ними.


Проследила, видела, как он раздевал ее, как раздевался сам, слышала, что он ей говорил, какие давал… указания. Потом я слышала, как она кричала. Я поняла, это больно. Но ей, а не ему.


Я была рядом, когда она рожала. Видела, откуда появляются дети.


Однажды я застала ее за постыдным… она трогала себя там, очень активно… Потом я видела, как она ублажала мужа… ртом. И эта женщина стала моим наставником перед свадьбой. Хотя, конечно, она была невинна, когда вышла замуж. Помню простынку с ее кровью. Представила, что потом и мою… всем покажут, и так противно стало, не сказать словами.


А еще я видела, как наша повариха спала с садовником… и других девушек с их мужчинами тоже, особенно когда меня отправляли в деревню, и я убегала по ночам. Летом в деревне это делают все, везде.


Я входила в воду, раздевалась, и плыла, представляя, что мой муж плывет рядом со мной.


Потом я увидела Эрика. На портрете. И поняла, что такое обычная плотская страсть. А потом появился ты… и я не смела отвести взгляд от твоих глаз.


Юрхен вздрогнул и сказал на это:


— День был долгий, страшный вечер, тебе нужно поспать.


Он всё также смотрел в огонь, не на меня.


— Хорошо. Ляг со мной.


— Мадлен!


Резко повернувшись ко мне лицом, он смотрит мне в глаза с мольбою.


— Не искушай меня на новый непоправимый грех…


— Не грех, просто ляг со мной, положи голову рядом с моей на подушку, обними, закрой глаза. Просто ляг со мной.


— Я не верю…


— Не веришь, что сумеешь не перейти грань? Ляг со мной, спи рядом, согрей меня, как своего ребенка… Я не попрошу о большем, не помечтаю. Только ляг со мной.


Прошла минута, он подчинился.


— Хочешь, я лягу в другую сторону…


— Не хочу! Просто иди сюда, ложись, обними, вот так. Без тебя страшно, а с тобой нет. Клади головушку сюда, закрывай глаза. Спи, родной. Я охраню твой сон от всякого зла, как ты охраняешь меня.


И всё-таки не удержалась, погладила его по спине, по плечам, прижала к себе теснее, и слушала, как в темноте бьется его сердце. Бьется ради меня.


День Второй

«… но пока не сложу тебе на груди персты, о проклятье, у тебя остаёшься ты»


Знала ли я, как тяжело ему не перейти черту? Убеждала себя в том, засыпая, что не искушаю его, но на рассвете, стоило провести легонько по его волосам рукой, всё его тело вздрогнуло, пушистые ресницы дрогнули, и в предрассветном сумраке его тёплые карие глаза смотрели на меня печально, и что-то болезненное в том взгляде было, что резануло по сердцу словно кинжал.


— Скажи, что я сделала не так?


— Прости, душа моя, трепещу перед тобой… Как больно знать, что это всё не навсегда…


— Навсегда!


— Мадлен…


— Замолчи! Я тебя не отдам! Если придётся, в Баварию с тобой сбегу, и хоть простолюдинкой всю жизнь бок о бок с тобой проживём. И если придется спасать тебя, прося защиты у Господа, я спасу! Я ведь как они и разговаривать, и мыслить умею. Я в деревне часто была.


Он мной любуется, я это чувствую, но его вопрос немного застает меня врасплох:


— Скажи, ты и раньше видела смерть?


Мне кажется, что румянец исчезает со щёк, а в сердце поселяется страх, почти ужас…


— Видела… и не раз была ее причиной. Трижды пришлось отдавать приказ о порке прислуги до смерти… Один раз, мне было всего тринадцать лет, я шалила на кухне замка, и поварёнок засмотрелся на меня… Стоял и смотрел, а я смеялась, жонглировала овощами, надела фартук, хотела приготовить что-нибудь. Тут пришел повар, и споткнулся… о поваренка. У него в руках была громадная кастрюля с чем-то жирным, забыла название. Содержимое выплеснулось и обожгло мне ногу… От неожиданности я завизжала. Прибежал отец… Родители дали мне право решать, просто повара прогнать или пороть… От боли, от страха, от смятения я крикнула, «Пороть!»


Передумать я уже не могла, слово было сказано. Его пороли на моих глазах. Повар выл от боли, бич был красным от крови… запах я помню и сейчас. Несчастный умер…


Еще дважды позже пришлось отдавать приказ о порке, и это закончилось оба раза одинаково…


— Я вчера сильно напугал тебя? Знаешь, ведь быть телохранителем Эрика было совсем не то, что быть телохранителем другого… Эрик садист, и при этом он просто трус! Однажды из Тироля пришло ему приглашение на рыцарский турнир. Он сказался больным и послал меня. Не участвовать, я бы не смог, даже если бы хотел, безродный же…


Он замолчал, а мне так его погладить захотелось, но… нельзя. Значит, только словами могу прикасаться к нему…


— Ты не безродный, у тебя кормилица та же, что у Эрика. У нас считается, что все молочные братья одного рода между собой, в зависимости от того, кто из них самый родовитый. Так что здесь ты – такой же принц, как Эрик. Вот так. Но что же было на турнире?


— Турнире? А, да, в Тироле. Так вот, много там рыцарей сошлось, более пятидесяти. А потом объявили правила: в каждом раунде турнира два рыцаря бьются…


— До того, как один с лошади ни упадет?


— Нет…


Юрхен отвел глаза, перевернулся на спину, глядя в потолок, и продолжил:


— Нет, пока один из них ни умрёт. И так до конца, пока в турнире ни останется лишь два рыцаря. И один из них выиграет турнир, а второй погибнет.


Вот только на том турнире видел я, как умирает человек. Служение Эрику не вынуждало меня особо напрягать силы, и защищать его от настоящего, достойного врага. От девушек, над которыми он измывался, его тем более не было нужды защищать.


— Прости меня, — шепчу ему на ухо, более не пытаясь прикоснуться к нему. — Прости, что ради меня ты был вынужден впервые человека убить…


— Я тебя напугал вчера?


— Только тем, что я испугалась за тебя. Мне своими руками не довелось убить, но словом… поверь, это степень власти одного человека над жизнью другого… страшная. Это страшная власть. А ты так смотрел на мертвеца… Раскаяние твоё Богом учтётся, и не желал ты ему смерти осознанно. Он ведь ненавидел меня… Альберт, и ни за что бы не пощадил, даже за деньги.


— Почему?


— Почему?


Я смотрю в карие глаза и почему-то чувствую, как сильно хочу, чтобы он, когда узнает обо всём, простил меня.


— Потому что, Альберт был моего возраста тогда, он тяжело заболел. Его мать, Ариана, последние деньги медику со стороны отдала, не хотела, чтоб наш медик ее сына лечил, ненавидела его люто, хотя никто не знал, за что именно. Так вот, все деньги отдала, а лекарство не помогает, сын ее умирает. Тогда она пробралась ночью в замок, в мою спальню… Обтирать хотела сына мочой девственницы царских кровей, верила, что это поможет.


Ее схватили, и мама, когда узнала обо всем, приказала, «Выпороть!»


Мать Альберта тогда же умерла. И винил он в ее смерти меня. Так что тут и вариантов быть не могло, он бы с радостью стоял в толпе и кидал в меня камни… хотя в смерти его мамы не было моей вины.


Юрхен молчал, потом тихо сказал:


— Вот почему он так обрадовался возможности погубить тебя, даже зная, что ты чиста… Не жалею…


Карие глаза сверкнули молнией, а я на это возразила ему:


— Жалеешь, родной, я знаю, что жалеешь. Ты добрый, сильный, большой, смелый и самый…


— Верный? Да, я стану для тебя таким…


— И самый желанный!


— А жених?


Я вижу, как Юрхен покраснел до кончиков ушей.


— Жених?


Произношу это слово со всей ядовитостью, какая мне доступна.


— Знаешь, почему я сразу поверила тебе? Потому что, пока стояла и украдкой смотрела на него в первый день, а потом шла к алтарю, я словно ветер в морозный вечер, ощущала, как от него веет злом. Я принцесса, и не могла выдать ни своего страха, ни отчаяния, ни ужаса, ничего. Смирилась с участью своей, хоть проще было умереть. А дальше и не помню ничего, что было. Только, стоило мне очнуться, чувствую, твои руки касаются моих ног. Так мне на душе и не только тепло стало, спокойно, радостно, и я сказала тебе, «Богатырь, не отдавай меня!» Тогда не добавила слово «ему», а сейчас повторю, «Не отдавай меня ему, умоляю!»


— Единственная… моя, не отдам!


Вот и всё, слово сказано, клятва дана, и на душе легко, будто за спиной крылья растут.


— Завтракать будешь?


Мне бы засмеяться, потому что мне так легко, что смешно, но я не смею.


— Буду, — отвечаю серьезно, и тут же хватаю за руку богатыря своего, не позволяя подняться. — Подожди. Прости меня. Скажи, что простил меня за то, что по незнанию искушала тебя своим теплом…


— Телом и теплом искушала, и пыткой было вот так рядом, без права прикоснуться к тебе так, как хотелось… с первой минуты, когда я увидел тебя не на портрете. И всё равно не проси прощения у меня за то, что просила с тобой лечь. Доверие твоё значит больше для меня, чем всё остальное. И за эту сладкую муку можно всё отдать…


— Как мне искупить свою вину?


— Вину?


Внезапно вижу жемчужины слёз на его ресницах.


— Вину? Царевна моя живая, ангел мой, какую свою вину ты хочешь искупить передо мной? Что позволила быть близко с тобой? Что искала у меня защиты и утешения, даруя мне и то, и другое в полной мере? Мадлен, верить мне или не верить, решение за тобой, но мне легче дать себя колесовать, чем представить себе синяк на твоей груди… руке… плече… Я люблю тебя, и если не суждено касаться тебя, то отдам лишь тому, кто станет любить тебя сильнее, чем я…


— Значит, никому не отдашь! — шепчу ему, чувствуя, как огонь разгорается внутри. Словно искорка живая возникла в душе, и начался пожар, и кажется, задохнусь сейчас, если не прикоснусь к его губам, хоть бы и пальцами…


— Мучить тебя не хочу, но умру, если сейчас не коснусь тебя, хоть бы и стану выпрашивать, чтобы губы… целовали мою ладонь.


Двумя руками он ловит ладошку левую и к губам тянет. Стоит мне ощутить этот поцелуй, и становлюсь ведьмой, которую сжигают на костре, а ей вся эта боль в радость, заговоренный огонь и боль заговоренная, что граничит с блаженством.


А потом всё прекращается, и губы больше не ласкают ладонь, а он сам стоит спиной к ложу нашему, в котелок травы собирает, овощи, что-то вкусное готовить начал, а на столе хлеб лежит, и вяленое мясо, и яйца…


Завтрак не хуже, чем в замке. И, пока я ем, мысленно жалуюсь Богу на судьбу, не сделавшую меня простушкой, или его не сделавшую принцем.


Тут я вспоминаю про их общую кормилицу.


— А почему тебя мама твоя молоком не кормила?


— Умерла… в родах. А у Дарин малыш… от хвори умер. Но ей муж всегда запрещал своих детей кормить. Может, от того они и умирали. А молока было много, и отец деньги нашёл, полгода платил Дарин за то, чтобы она моей кормилицей стала.


Позже, когда родился Эрик… в Саксонии принцев и принцесс всегда кормилицы выкармливают, чтоб у их мамочек грудь не теряла форму…


— Мне говорили педагоги, что всё это неправда.


— Очень может быть… Ты ешь, прошу тебя, все свежее. Я потом в деревне куплю козьего молока и сыр. А пока это нам на обед, традиционный суп из рубца. Только я его готовлю, как научила меня бабуля… она же мне рецепт того зелья дала… которым я тебя…


— Напоил, да, чтобы спасти меня, пускай и рискуя жизнью. Мой богатырь!


— Еще раз, прости, что напугал тебя. Всё-таки порка одно, а вот так… Не боишься теперь моих рук? Того, что они сделали?


— Не боюсь!


Дальше всё происходит быстро. Поймать его свободную руку, пока котелок внутри камина стоит, и глядя ему в глаза, вернуть ему подаренный поцелуй. Кожа его на руке грубее, мозоли чувствую, и сразу ощущаю, как всем существом начинает трепетать мой богатырь ненаглядный. Да, смотрела бы на него век, и всё б мне было мало.


Стоим и смотрим друг друга в глаза. И каждый делает один шажок вперед, навстречу друг другу, и я слышу собственное дыхание так, будто оно чужое, и громче всего звук его сердца биения, и жар на его щеках – всё свидетельства силы моей. И хочу закричать, «Поцелуй меня!», даже если потом принять за поцелуй смерть лютую…


Минута прошла, его пальцы скользят по моей спине, словно она голая, теперь бы и вовсе сгорела вся, и второй рукой по волосам гладит меня, и жаркое дыхание его обжигает кожу на шее, и снова слышу крик своей души, «Поцелуй меня!» Но я молчу, только сильнее подаюсь вперед, и твержу «Ты мой!»


Долго облизываю пересохшие губы, но это не помогает, чахну я, сохну без того, чего жажду.


— Неужто так и будешь мучить меня? Мстишь мне, да?


Легкое влажное касание словно родниковая вода.


— Сладкая как вино! — пропел мне в ухо голос любимого, и всё.


Первый поцелуй, запретный, и по любви, словно погружение в те самые воды горного озера в деревне, когда я представляла мужа рядом с собой, питает всё тело живой влагою.


Первый раз, второй, третий, давно уже, если бы богатырь мой не обнимал меня, упала бы, ведь не чую ног, и твердой земли под ними не ощущаю, летаю, летаю… Без крыльев окрыленная шепчу ему, «Целуй меня!»


Наши рты голодные, ненасытные, и чувствую, как трудно ему сейчас не перейти черту, а я бы всё отдала за то, чтобы стать ему женой, потому что так он будет со мной…


Он стоит на коленях, поверженный, сраженный, покорный, а я знаю, чувствую его силу богатырскую. Ему больно было свидетелем развлечения кровавого быть, а уж самому убить… Теперь понимаю, что он сделал ради меня. Душа вот новым шрамом обзавелась. А я жмусь губами к его глазам, и мысленно клятву ему даю, что все раны излечу, всю его боль на себя возьму. И ласки, начавшись, продолжаются, одна сменяет другую.


— Как ты прекрасна!


Я вижу подтверждение в его взгляде, видя своё отражение в омуте теплых карих глазах, и снова и снова твержу ему, «Ты мой!»


Вторая Ночь

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес»


Как же мало мужчине для счастья надо… Лишь один поцелуй любви и одна клятва. Ей я верю больше, чем самому себе. Знаю, что она не обманет меня, теперь. И даже смерть кажется не цена. Она в жизни у меня одна. И первый поцелуй внутри горит огнем, который не дано никому потушить. Но как же страшно теперь от мысли о том, что он первый, и он же – последний.


— Мадлен…


Я слышу ее имя, произнесенное мною самим, и снова ужас охватывает меня; как посмел прикоснуться к ней, когда судьбой и Богом она предназначена…


— Тебе предназначена, тебе! — шепчет женщина, чья власть надо мной безгранична, будто читая мысли мои легко. — Ты смелый, а боишься. Что пугает тебя, расскажи мне.


— Стать тебе ненужным боюсь, когда время наше закончится.


— Я принцесса саксонская Мадлен, и я слово своей чести тебе даю, что с тобой останусь, твоею стану, и никто не посмеет причинить тебе боль. Ты мой! Но не вещь моя, а продолжение меня. Позволь снова поцеловать тебя.


Стоя перед ней на коленях, шепчу:


— Поцелуй меня, иначе вернее умру, чем от бича, камня, или меча.


Соприкосновение наших губ такое теплое, и моё уважение к любимой женщине не позволит мне причинить ей боль, целуя так, как доводилось селянок целовать. Аромат влажной кожи завладевает моим сознанием, и прежде чем смог бы попросить разрешения, провожу языком по ее шее, и солоновато-горьковатый вкус остается во рту. Теперь уже весь я только ею пропитан, будто и правда мы одно существо.


И тут же она делает тоже самое, касаясь моей шеи своим языком, и пальцы утопают в ее волосах, и всё это лишь в первый раз.


Кто сказал бы мне, что не бывает так, чтобы взглянуть раз в ее глаза, и отказаться ради нее от всего, что держало на земле до этой встречи, потому что теперь держит меня она, я бы плюнул неверующему в лицо. Даже у самого Создателя готов отвоевать это право, быть с ней.


— Ответь, ты ведь и раньше девушку целовал?


Ее губы касаются моего уха, ее дыхание сводит с ума, но на вопрос нужно отвечать.


— Доводилось, да…


— И обладал?


Щеки пылают от стыда, но ей я не в праве и не в силах лгать.


— Да.


— Скажи, как это было? Что ты испытывал тогда?


Вот теперь мне действительно стыдно, ведь выходит, не многим я лучше Эрика…


— Словно хищник догнал добычу и съел… Насыщение, облегчение, триумф, но всё это кратковременно, словно вспышка в небе, молния, но стоит ей погаснуть, и темнота такая, будто и заря-то больше не забрезжит никогда. Ты спросишь, зачем в таком случае это делать, и будешь права. Нет, не из чувства товарищества с Эриком, ради всего, что свято, не думай так. Раз увидел, как он селянку, соседку мою, силой брал… и мысль о том, чтобы я мог бы поступить также, сгинула… Но тело жаждало ласки, пускай хоть кратковременно.


— Это было не по любви?


Как смотрят на меня, смятенно, ее глаза.


— Нет, я просто терял над собой контроль, понимал, что мне женщина нужна. Пришёл в бордель. Эрик не знал. Никто не знал. Далеко от дома место нашёл, сказал, что на одну ночь, и заплачу сколько скажут. За горсть золотых монет привели меня в комнату… там сидела она, в темноте, только свечи стояли у стены на столе, освещая ее фигуру.


Мне сказали, что до утра я могу делать с ней всё, что я захочу, но не бить, не калечить, не измываться… Она посвятила меня в премудрости плотского наслаждения, не спросив мое имя, и не назвав своего.


Утром я ушёл, и больше не возвращался туда. Я больше не был невинным юношей, но познал ли я любовь? Страсть? Влечение? Плотское удовлетворение да, только воспоминание о нем стерлось так быстро, будто не было ничего. Пустота раскрыла свои объятья, и я до сих пор не понимаю, что в этом хорошего, потоптать женщину, избить, силой взять или за деньги.. С тех пор мне Эрик стал еще более омерзителен, и он знал… Понимаешь, он знал, что противен мне, и иногда, чтобы поизмываться надо мной, звал к себе в комнаты, когда там уже находилась жертва, и брал ее силой на моих глазах… Противно было, но и это еще не всё…


Тут я замолкаю. Боже всемогущий, зачем я рассказываю об этом ей, если знаю, что она может возненавидеть меня или начать презирать…


— Говори же, любимый, выпусти яд, что травит твою душу, выпусти его наружу, освободись, не бойся! Когда рассказывала я, ты слушал, не судил, теперь доверься мне до конца.


Она гладит меня по волосам, и словно яд действительно душу травил, и вот его всё меньше. Она целовала меня сама, а значит, своим меня назвала, выбрала сама.


— И это было еще не всё. Он приказал мне смотреть на то, что он делал, а она молила меня, не устами, глазами, о спасении. Да только я ничем не мог ей помочь.


А потом, когда он наконец оставил ее, то приказал мне… тоже взять ее силой. Тогда впервые он получил от меня отказ подчиниться воле принца, служение которому должно было быть честью для меня.


И тогда он приказал привести туда Дарин, нашу кормилицу.


Когда она пришла, он взял в руку бич, другой рукой поставил на колени пожилую женщину, которая была мне ближе, чем родная мать, разорвал на ней платье, обнажая спину, и сказал:


— Она уже немолода, пара ударов, три, четыре, и всё, смерть. Выбирай, молочный брат, кто тебе дороже, кормилица, или эта девка!


И я…


Мадлен смотрит на меня и плачет:


— Бедный мой любимый, как же я ненавижу его… Какой страшный выбор…


— Страшнее то, что было дальше. На столике у кровати Эрика лежал кинжал… Дарин, пока садист наслаждался мукой на моем лице, рванулась вперед, схватила кинжал и ударила себя в грудь, избавляя меня от необходимости выбирать между тем, чтобы стать грязным насильником или не стать, но приговорить к смерти вторую мать.


Удар был точный, Дарин знала, что делала… А я не мог Эрику мстить за ее смерть, и за то, что ее даже на кладбище похоронить было теперь нельзя, только за оградой и в безымянной могиле. Как бы сильно я ни ненавидел его, он мой молочный брат, и в память о Дарин не в праве тронуть волос на его голове. Но тогда впервые я хотел убить другого человека потому, что хотел уничтожить тварь…


Мадлен рыдает, шепча:


— И за него замуж хотели отдать меня!


Обнять ее за плечи, прижать к себе, и знать, наверняка, что она – моя, положить ее голову на своё плечо, вытирать ладонями ее мокрые щеки и шептать так просто:


— Я люблю тебя! Мне никогда никто так не сочувствовал, живая моя Царевна!


В лесу постепенно наступает ночь, в камине ярко горит огонь, свечи удлиняют тени на стенах, а я глажу Мадлен по волосам, всматриваюсь в ее лицо, касаясь губами ее волос. Всё в ней дышит невинностью и чистотой, и даже наша страсть… чиста. Ей не нужно просить меня поцеловать ее, потому что нет сил удержаться.


Каждое прикосновение пьянит, как крепкое вино, а я хочу ещё, ещё, ещё…


Пальцы сами тянутся к пуговкам на ее груди, и припадаю лицом к атласной коже трепещущей рядом женщины, чья плоть словно сокровище, которым отчаянно жажду обладать… Или отдаться ей, чтобы она обладала мной.


Внезапно легкий толчок в грудь дает импульс моему телу и я покорно лежу на спине перед ней, а тонкие, быстрые, ловкие пальцы избавляют меня от давно уже мокрой насквозь рубашки.


Ее губы покрывают поцелуями мои плечи, руки, ладони, потом шею и грудь… И стоит ей коснуться прохладной рукой сосков, как они твердеют и от желания я издаю тихий, но не укрывшийся от ее слуха рык.


— Мой богатырь, — шепчут желанные губы любимой женщины, и в ответ я повторяю ей снова:


— Я не отдам тебя ему, никогда! Он не надругается ни над твоим телом, ни над душой! Ты владеешь мной…


И тут же она целует меня в живот… как не подчиниться инстинкту и не начать тянуть ее голову вниз… вцепиться пальцами в простыни… зная, что это не поможет…


Внезапно за окном мы оба слышим треск, а потом гул, знакомый мне с детства… Молния попала в дерево и начался пожар.


***


Только чудо и наши с Мадлен усилия не позволяют огню перекинуться на нашу хижину. Хорошо, что тут колодец, ведер три, я кидаю, поднимаю, и мы бежим заливать огонь, и так много-много раз подряд.


Лишь под утро удаётся полностью потушить пожар, и мы оба еле стоим на ногах, но сил хватает взять мою царевну на руки и уложить спать.


Сон приходит мгновенно, стоит мне прислушаться к ее ровному дыханию. В предрассветном сумраке и в хижине, и в лесу властвует тишина.


Третий День

«Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,


У всех золотых знамён, у всех мечей».


Ночь была тяжелой, и открывать глаза совершенно не хочется, но солнечный свет ласкает лицо, а желание сильнее всего – увидеть его.


Только прежде чем открыть глаза, я прислушиваюсь к блаженной тишине. Да, вот, справа я слышу его дыхание. Так дышат во сне. Я не хочу его будить, поэтому продолжаю лежать не шевелясь. И тут же его дыхание меняется, становится немного громче и беспокойнее. А потом он шепчет во сне. Это имя. Женское, но не моё…


Внутри тут же рождается чувство, которого я не знала прежде. Как он посмел, лёжа рядом со мной, во сне бредить другой… И, не смотря на это, разливающееся по венам жгучее чувство, я прислушиваюсь. Кто она? Как ее зовут? Где она живёт? Она родом с тех же мест, что и Эрик, и сам Юрхен?


В тот же миг спонтанное желание сделать так, чтобы ему стало также больно, пробуждается внутри, и неожиданно даже для самой себя я начинаю стонать, вроде как во сне, «Эрик, мой Эрик, где же ты?»


Сквозь сон я слышу, как ее голос зовёт… его, злодея, его, Эрика, и это после всего, что я рассказал ей о нём. Как же так? Как же так?


Я резко сажусь на кровати, провожу ладонью по лицу, а ее голос за моей спиной всё продолжает звать – его.


— Мадлен, проснитесь, Вы не у себя дома. Раз Ваша тоска по Принцу Эрику так велика…


Я сижу к ней спиной, и это хорошо; хорошо, что она не видит моего лица. Хорошо, что я сам не вижу своего лица.


И тут ее голос спрашивает меня, и в нет и тени сонливости:


— Кто она? Кто она, та злодейка, укравшая Ваше сердце прежде меня? Кто опередил меня?


Неужели я во сне снова возвращался в ту ночь… Думал, что тот Ад давно отпустил меня. Похоже, я ошибся.


— О ком Вы говорите? — задаю свой вопрос и слышу, что мой голос предательски дрожит. Я уже рассказал ей так много, но готов ли рассказать обо всём до конца?...


— О той, которая только что занимала Ваши грёзы!


— Мадлен, прошу Вас, если Вы любите Эрика, то забудьте всё, что я по неосторожности говорил Вам и возвращайтесь домой… Я возьму всю вину на себя.


— И умрёте!


— Что с того, если Вы не со мной, не моя…


— Вы грезили другой, причём же я?


Ее звонкий, чистый, красивый голос проникает в самые глубины моего подсознания, а ревность душит…


— Вы не понимаете, Мадлен, всё не так!


— А как? Объясните мне!


Мой голос кажется мне чужим. Я требую у него ответов, хотя разве он обязан отчитываться передо мной… Да, да, обязан, ведь он вмешался в мою судьбу, защищая, опоил меня, украл, принес сюда, и – он любит меня! Я точно знаю, чувствую, всё вокруг, самый воздух в этой хижине шепчет мне на ухо, что он любит меня. Так как он мог думать о другой теперь, здесь, сейчас?


— Кто она? Ответьте мне! Юрхен, ответь…


Последние два слова почти мольба.


Он оборачивается, смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд словно взгляд обреченного на гибель зверя, в которого вот-вот выстрелит охотник.


— Её звали Анна. Она была моей невестой. Юное, невинное, наивное создание. Она была предназначена мне в жены. Анна приходилась дочерью троюродному дяде Эрика, тоже королевских кровей. Для меня этот брак стал бы возможностью обеспечить совсем другое будущее своим детям.


Я не был влюблен в Анну, но я ею восхищался, боготворил ее за ее целомудрие и красоту души. Но именно тогда впервые в нашем совместном с Эриком пространстве появилась трещина. Он возжелал ее именно потому, что что-то лучшее, чем было у него, предназначалось мне.


— И что же? — спрашиваю, не в силах молчать и жить хоть миг в неведении.


— Что же? Эрик умеет обуздывать свои низменные инстинкты, когда ему это зачем-то нужно. Он был галантен, сдержан, учтив с ней. Он очаровывал ее как только мог. И вот, не прошло и двух недель, которые она гостила в замке Эрика, и он совратил её. Анна отдалась ему по любви, и, пока она спала, он пришёл ко мне, разбудил и велел следовать за ним.


Мы вошли в его покои, и я увидел её – в его постели, обнажённую, обесчещенную, уязвимую, такую хрупкую, всё ещё спящую.


Эрик подошел и толкнул ее в плечо. Глаза небесной голубизны открылись, она смотрела удивленно, всё ещё немного сонно, прямо на меня. Тогда внезапно она поняла, что видит, и что это значит.


Обернувшись одеялом, она бросилась в ноги Эрику, умоляя, чтобы он сделал ее своей женой.


В ответ Эрик лишь гнусно засмеялся и сказал, что никогда не женится на гулящей падшей девке…


В ужасе Анна перевела взгляд на меня и я готов был тогда взять ее грех на себя и всё равно на ней жениться, когда Эрик подошел к постели, сорвал окровавленную простыню и заявил, что представит всем подданным своего королевства доказательство грехопадения Анны… если я немедленно ни откажусь от брака с ней. В противном случае ей грозило побивание камнями и лишение всей ее семьи всех титулов и привилегий.


Тогда Анна схватила кинжал, тот самый, которым потом заколола себя Дарин… и вонзила себе в левую половину груди.


Девушка, которую я видел матерью моих детей, и казалась мне святой, лежала без дыхания в луже своей крови у моих ног, а я не мог выдавить из себя ни звука.


Сначала Анна, потом Дарин, а теперь Вы… Я не смог спасти их от него, но Вас я должен спасти во что бы то ни стало. За невесту и кормилицу я готов был его убить, но за Вас я отдал бы собственную жизнь.


Родные карие глаза смотрят на меня одновременно преданно, ласково, и как-то болезненно.


— Я боготворил ее, безмерно уважал ее, но Вас, Вас, Мадлен, я люблю, больше жизни своей люблю, и, стоит Вам приказать, более никогда не стану о ней, об Анне, вспоминать, если Вам от этого больно…


Меня словно тоже полоснули по сердцу тем самым проклятым кинжалом, забравшем жизни двух дорогих его сердцу женщин. Я даже не знаю, как называлось то чувство, которое еще несколько минут назад владело мной, и заставило вести себя столь жестоко и безрассудно.


— Мне больно не от того, что Вы шептали ее имя, а от того, что нечаянно нанесла Вам рану…


— Нет! Вы же не могли знать, что снилось мне…


— Расскажите, Юрхен… если сами этого хотите.


— Я снова видел, как она отнимает у себя жизнь на моих глазах, а потом вдруг она начала превращаться в Вас… Мадлен, я шептал ее имя, но думал я о Вас, о том, что не переживу это в третий раз! Он уже отнял у меня двух дорогих мне людей, и я вроде бы всё ещё не сошёл с ума… Но если и Вы падете жертвой его жестокости, мстительности, зависти и подлости, я сначала убью его, а потом пусть делают со мной, что хотят.


Протянуть к нему руки, сейчас, и объясниться, необходимо срочно.


— Но Вы во сне шептали его имя…


— Кажется, это называется ревность… Я же не знала, что случилось с той, чьё имя дрожало на… твоих губах. Словно огонь пылал внутри и я была готова ее убить… Юрхен, я не знала, и опрометчиво нашла единственный способ…


Я делаю паузу, ища нужное слово.


— Поквитаться? — подсказывает он. — Что же, если бы я действительно был виновен перед Вами, Вы не смогли бы наказать меня более…


— Жестоко, чем сделав вид, что его зову? Тварь, отнявшую у… тебя дорогих твоему сердцу женщин? Я ненавижу себя за это! Недаром о ревности читала, что нет более разрушительной силы на земле… Прости меня!


— Вы ещё так молоды и невинны, не смотря на все знания, которые Вы получили. Вы действовали интуитивно. Что же, теперь я тешу себя надеждой… Если ревность пробудилась в Вас, когда имя другой женщины слетело с моих уст, значит ли это, что я действительно небезразличен Вам?


Я жду её ответа как узник ожидает приговора – пощада или смерть, что ждет его теперь впереди?


И ее зеленые глаза смотрят на меня так, словно она и правда думает, что я… прекрасен? Лишь бы она всегда вот так любовалась мной!


— Иди ко мне, родной, и я заглажу свою вину.


Это значит, я буду жить.


— Я тут, моя Царевна, у Ваших ног.


— Ляг на спину, так, чтобы я могла смотреть на тебя и касаться тебя, и я искуплю… я хочу тебя целовать.


Ее кулачок толкает меня легонько в грудь, и тут же я ложусь перед ней, защиты никакой, и смотрю на нее, зная точно, что, начни она убивать меня сейчас, не стал бы защищаться. Из ее рук и смерть принять не грех.


Но ее руки, глаза и губы обещают жизнь, надежду и любовь. Любовь, о которой прежде я не смел мечтать. Нет, я не отдам ее ему. Я не отдам ее никому!


Ласковое прикосновение тонких пальчиков к моему виску. Она гладит меня по волосам, а я готов, скуля, вымаливать поцелуй.


Но и об этом не приходится умолять. Теплые, чуть влажные, сладкие губы прижимаются к моим, и приходится отчаянно вцепиться руками в простыни, чтобы не согрешить сейчас…


Отняв свои губы от моих, словно лишив меня жизненной опоры, Мадлен тут же возвращает меня к жизни, жарко шепча мне на ухо:


— Разве ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой?


— Хочу! — отчаянное «хочу!» вырывается словно крик, молитва о спасении.


— Если мы сейчас с тобой отдадимся друг другу, разве не будет это значить, что мы с тобой муж с женой?


Да, конечно, она права. Даже не венчаные, если двое любящих отдаются друг другу, то считаются мужем и женой. Потом только останется венчаться у алтаря.


— Будет значить, — шепчу в ответ и тут же чувствую ее ладонь на своем животе.


— Юрхен, прошу, не давай мне повода ревновать… я теперь поняла, это страх, дикий, потерять любимого, утратить его любовь…


И вот тогда я впервые даю волю рукам, позволяя пальцам утонуть в ее волосах.


— Я не дам повода, слово чести! И ты не можешь утратить мою любовь, потому что без моей любви к тебе меня вовсе нет.


— Как хорошо, — шепчут губы любимой. — Как хорошо! И я тебя больше ревновать не заставлю. Ведь ты судьба моя и жизнь моя, и я эту битву не проиграю. Ты мой, если только хочешь быть моим…


— Я только твой. Что хочешь, делай со мной.


— Близко быть хочу с тобой. И знать, что я – единственная.


— Ты единственная моя!


И снова она целует меня, а ее имя заполняет собой весь мой мир. Ее пальцы тихонько оглаживают мой живот, бока, бедра, плечи, и везде, где они соприкасаются с моей кожей, будто прекращается боль. Я и не осознавал раньше, сколько во мне скопилось боли, а тут ее руки творят волшебство и снова и снова она целует меня, теперь уже не только в губы.


Быть с ней близко, пускай лишь один раз, за это можно всё отдать, хоть мне кроме жизни моей отдавать-то в общем нечего.


— Отдайся мне, и владей мной, своей женой.


Слово сказано, всё. Она ласкает меня, а я молча кладу ладони на ее плечи. Эта женщина – моя, и горе всякому, кто попытается отнять ее у меня. Это вызов всему миру. Пускай. Она меня приревновала, а я ее. Потому что мы боялись утратить любовь. Теперь уже не боимся больше.


— Ты – любовь моя!


— А ты – моя!


И ее дыхание снова сводит меня с ума.


Ночь

«…И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –


У того, с которым Яков стоял в ночи»


Его дыхание сводит меня с ума, и я мысленно обращаюсь к Богу с признанием, что даже против Его воли пускай, всё равно он, Юрхен, будет мой. И если придется, оружие в руки возьму, и за него вызов брошу кому угодно. И одновременно прошу у Господа по праву быть женой любимого, а не того, который и над телом моим бы надругался, и над душой.


— Иди ко мне!


Никогда раньше не осознавала силы этих простых слов. «Иди ко мне!» и я вижу в его взгляде огонь, который полыхает в его душе.


Впервые в жизни хочется отдать один приказ, и приказ этот прост:


— Ляг передо мной, и делай всё, что я скажу. Хочу, чтоб был ты только мой. Раздевать тебя сама хочу.


И я говорю всё это вслух. Мне кажется, что я ничего не боюсь, хоть и знаю, что это не так.


Только страх мой такой, какого не испытывала никогда. Если сейчас ни начну раздевать его и целовать, от неудовлетворённой страсти я просто сойду с ума. Поэтому пускаю руки ему под рубашку, оглаживаю его бока. Кожа у него там влажная и шелковистая, гладкая, и тут уж всё так просто; быстро задираю рубашку наверх, и лижу пупок своему мужу. Скоро, скоро стану совсем его, а он целиком станет моим. Телом, разумом и душой. А не что-то одно.


— Я не могу без тебя жить!


Это клятва, обещание на всю жизнь, которое можно давать лишь раз за то время, пока ощущаю себя собой. Эрику я никаких обещаний не давала.


Шарю руками, как слепая, по его груди, невзначай задеваю соски.


— А знаешь, я читала в одной книге о том, что среди животных есть самцы, у которых есть молочные железы, и при необходимости они могут выкармливать детеныша. Еще говорят, что это приятно…


Я имела ввиду, что готова доставить ему удовольствие, о котором я только читала, как вдруг словно невидимый барьер исчез между нами.


— Открой мне тайну, позволь коснуться твоих плеч, спустить с них ткань твоего платья, а потом еще и еще, продолжить тебя раздевать и одновременно целовать, и я стану так тебя ласкать, обнимать, целовать, а потом, когда смогу целовать твою нежную грудь, позволь моим губам коснуться твоих сосков…


Вместо слова «позволяю», рву на себе платье как дикий зверь рвет на части свою добычу. Треск плотной ткани заполняет собой пространство, а мы смотрим друг другу в глаза, не мигая.


— Целуй меня! — почти кричу, а от верха платья остались ошметки.


Меня впервые в жизни пожирают взглядом.


— Как ты прекрасна, моя Царевна!


И ласково пальцами он оглаживает контуры моей груди, не касаясь пока сосков. Накрыв ее ладонями, он ласкает нежно и бережно, а потом его губы смыкаются на моем соске.


Вот о какой тайне он говорил мне всего несколько минут назад. Словно он больше, чем мой мужчина, богатырь, возлюбленный, друг, брат, муж. Он мой ребенок, продолжение меня. А я источник жизни для него.


От всех мыслей меня отвлекает легкое покусывание по очереди обоих сосков, от чего внизу живота начинается пульсация. Моё тело реагирует так мощно, будто каждую клеточку его пронзает молния, несущая тепло, жизнь… страсть.


— Мади, ляг на спинку, не бойся меня, умоляю!


Я подчиняюсь. Да, любимому можно подчиниться, это возвышает, теперь я это точно знаю.


Лежа на спине, я чувствую, с какой легкостью и низ моего платья оказывается на полу, теплые, нежные руки избавляют меня и от последней детали ненужной сейчас одежды, а в камине трещат дрова, и этот звук кажется мне прекрасным аккомпанементом к тому, что с нами происходит.


Ноги мои чуть раздвинуты, я дышу как выброшенная на берег рыба. Ну и что с того, что я – саксонская принцесса и мне нельзя проявлять свои эмоции. Здесь и сейчас я сдерживаться не собираюсь, мне не перед кем играть любую роль. В объятьях Юргена и перед его взором я такая, как есть.


— Я люблю тебя!


Это помогает. Он припадает к моему лону, и я сама не знаю, как, но чувствую, что моё тело начинает по-другому пахнуть.


А потом его губы смыкаются там, внизу, на том, о чем писали в той книге… оно отвечает за женское возбуждение.


Мгновенно приходится вцепиться пальцами в ткань, на которой я лежу и тянуть на себя, изгибаясь как кошка, потягивающая на коврике у камина.


Утробные звуки, которые заполняют хижину, оказывается, издаю я.


— Раздевайся!


Это не приказ, а просьба, и, стоит ему скинуть рубашку, я подчиняюсь своему инстинкту, сося ему соски также, как он сосал их мне.


— Все снимай! Ну же! Я голая, а ты всё еще нет…


Со сладострастным интересом я слежу за его манипуляциями. Раньше я видела мужа Шейлы голым, но ничего не рассмотрела. Видела рисунки в книгах – обнаженного мужского тела. Но наяву видеть так – любимого мужчину, ни с чем не сравнимо.


— Ты красивый! — мой шепот кажется мне оглушительным, так он откровенен.


Рука сама тянется туда, вниз, сначала лаская его живот, потом бедра, попу, всё ниже и ниже. Но смотрю я не туда, а ему в глаза.


Карие глазки сначала томно закрываются, потом открываются снова, зрачки расширены, дыхание громкое и прерывистое, и он уже весь мокрый.


— Так должно быть? — спрашиваю его, боясь того, как глупо прозвучал вопрос.


— Говорят, что да, но в тот раз… о котором я говорил тебе, было не так.


— А как?


— Противно. Я хотел понять, почему Эрик всё время и со всеми девушками это делал. Будущей жены я не смел коснуться, а мне хотелось… плотского удовольствия. После того раза я больше этого не делал.


— Почему?


Из глаз медленно стекают слёзы, а внутри всё болит, всё ноет.


— Мне хотелось, чтобы это было по любви. С той, с кем первый раз и правда первый, а последний – перед уходом из жизни.


Вот увидел тебя, живую, и сразу понял, «Вот она!» А тот портрет словно рисовали не с тебя. Сжатые губы, плотно и зло, лицо выражало высокомерие, а взгляд – презрение. Ты не такая!


— А какая?


Мне нужно, немедленно, услышать ответ. И я его слышу:


— Отзывчивая, добрая, теплая, изысканная и одновременно простая, и самая красивая… и желанная.


Сказать тебе, почему я растерялся тогда, когда Анна и Дарин… убивали себя?


— Сказать.


Любовь зиждется на доверии, и в каком-то смысле мы оба, обнажая друг перед другом душу, уже делаем это, то, что бывает между супругами.


— Эрик. В его присутствии я словно бы теряю волю. Вернее, приказам его я противостоять могу, а вот действовать – нет. Он словно змея, лишает меня воли для совершения поступка. Будто бы это какое-то колдовство.


Колдовство… колдовство? Колдовство!


— Ну конечно, как я могла забыть…


— Забыть о чём?


Юрхен смотрит на меня так, словно ожидает откровения. Да, в каком-то смысле так оно и есть.


— Разве твоя бабушка, научившая тебя варить сонный отвар, не говорила тебе, от чего те, кто породнится через кормилицу, будут связаны между собой? Ты не можешь при нем противиться его воле также, как он не смог бы поднять оружие на тебя. Ваша кормилица заговорила вас, чтобы младший старшему лично навредить не мог, но вынуждена была еще один заговор сделать, чтобы ты не мог помешать при нем воле другого человека. И касается это ограничение только вас двоих. Дарин об этом знала, она самолично заговорила вас с ним, чтобы открыто воевать друг против друга не могли.


Ей это стоило жизни, но она-то знала, почему ты замер. А вот Анна этого знать не могла.


Дрожь, крупная, пробегает по спине.


— Знаешь, ты когда во сне ее имя бормотал, я не сразу расслышала. Но что это – женское имя, я поняла сразу, и знала, что это ни мать, и ни сестра. От ревности я ее чуть ни прокляла… а это очень злая магия. Нельзя смерти умершему снова желать, нельзя! И я так хотела заставить тебя ревновать…


— Мне было страшно, — произнес мой возлюбленный тихо и печально.


Да, я знаю, он испытывал не гнев, не радость, а страх.


Успокоить его хочу, и снова оглаживаю ладонями, ощупываю его тело, и на этот раз смотрю туда, позволяю себе погладить там, смахивая капельки влаги с его тела на ткань простыни.


— Иди ко мне, — шепчу я снова, поглаживая его по ягодицам, от чего там, внизу, начинается движение. Так вот как это выглядит. Надо же, какой большой… у меня мужчина.


Это должно быть больно, шепчу себе, смиряясь, позволяя себе его хотеть.


Беру за руку, и кладу его ладонь себе на плечо.


— Иди ко мне! — повторяю в третий раз, и он становится последним перед прелюдией, обоюдными ласками.


Мы уже несколько минут целуемся до самозабвения, он на мне, я на спине, обнимаю его ногами и терпеливо (сама от себя не ожидала такой выдержки) жду, пока он решит, что я готова и сам будет готов.


— Ты станешь моей женой? — слышу прерывистый шепот на ухо.


— Стану! Стала! Давай!


Видимо моё тело и правда совершенно готово: жар и пульсация внутри, и я чувствую, как мое лоно жаждет получить того, кто сможет подарить ему семя… ребенка.


Один сильный, проникающий толчок, и я понимаю, да, именно этого оно хотело, моё тело. И на это реагирует и мой разум (теперь он мой, только мой, а я его!) и моя душа, из-за чего я лишь теснее и жарче прижимаю его к себе.


— Тебе не очень больно?


И снова он, мой самый любящий, думает не о себе.


— Мне хорошо, любимый! Ведь теперь ты мой супруг, а я твоя…


— Царевна! Мади, я тебя люблю!


Его язык охаживает мою шею, плечи, груди, губы, и словно дыхание у нас теперь одно на двоих.


Как это называется, то, что мы оба испытываем…


— Пик удовольствия! — подсказывает мне мой богатырь, и я знаю, точно, теперь он меня никому не отдаст, ведь я – его по праву!


***


— Принц Эрик, вы с ума сошли? — окликнула его мать Мадлен, заметив, как, под покровом ночи несостоявшийся муж ее дочери крадется в их семейный склеп с хлыстом, зажатым в его руке.


Но глаза Эрика сверкали бесовским огнем и казалось, он не соображал, что говорил:


— Сейчас пойду в жены опочивальню и проучу ее как следует за то, что посмела не посетить меня сегодня! И кстати, где мой телохранитель, Юрген? Я не видел его три дня!


И хлыст внезапно щелкнул по полу. Звук вышел резким, и мать Мадлен вздрогнула, реагируя на этот шум.


— Вы не оскверните память моей единственной дочери! — сказала Королева, морщась. — Еще один шаг, и вы вынудите меня сообщить вашим родителям о непотребстве. А где ваш… раб, я понятия не имею.


— Пусть только вернется, шкуру с него спущу, — зашипел Эрик, словно разъяренная змея, на которую кто-то имел неосторожность наступить.


Но отступить перед лицом Королевы ему пришлось.


— Изверг, — бормотала Королева, глядя на их фамильный склеп. — Какое святотатство, пытаться с хлыстом проникнуть туда, где покоятся умершие… А я видела его мужем моей Мадлен, нежной, ласковой. И таки он прав, а куда делся этот Юрген… так ее девочку глазами… обнимал да целовал. Не был бы он ей неровней, отдала бы Мади за него, а не за этого…


Сама не заметила за своими мыслями, как оказалась на пороге склепа, у потайной двери. Толкнула, она и открылась, бесшумно.


На стене горел один факел, специальный, их меняют раз в неделю, а прошло только три дня.


— Девочка моя, — заплакала Королева, и тут заметила… тела дочери на месте не было.


Словно громом пораженная, стояла Королева рядом с последним ложем Мадлен, и крик зарождался в ее груди. А потом вдруг стих, замер и вовсе исчез.


— Вот оно как… Ты опоил ее и спас? Покусился на ее честь? Или она отдалась тебе? Вот что пробудило Эрика… Магия любви. Мадлен, детка, ты жива, и этой ночью ты… согрешила? Нет…


Королева вскинула взор наверх, на второй факел, который обычно никогда не зажигали. Горит. Значит, всё по любви. И ребенок у них будет.


Глубоко вздохнув, мать опустилась на колени и начала шептать молитву о том, чтобы Бог защитил ее дочку, и внука.


***


Мы отдаемся друг другу снова и снова, и я точно знаю одно, то, о чём расскажу ему сейчас:


— У нас будет ребенок!


Какое счастье! Только почему-то мы оба плачем.


День Четвертый

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого, что лес – моя колыбель, и могила – лес»


Теплое, нежное прикосновение ее пальцев к моей щеке, ладонью она утирает мои слезы, гладит и лицо, и душу. И страх отступает, не сразу, постепенно, словно уходит на цыпочках, бесшумно, оставляя после себя лишь тоску по ночи, которая прошла. Наша первая ночь. Дай Бог, чтобы не последняя.


Как хочется прижаться губами к ее атласной коже. Прижаться и так замереть. Как просто шепнуть ей сейчас о том, что я не могу без нее жить. И сколько силы будет в моих словах, «Я люблю тебя больше жизни»…


— Знаешь, — она заговаривает первой, заглядывая мне в глаза, шепотом, словно не хочет, чтобы нас слышал даже Бог, — до тебя ведь не было никого. Ничего не было до тебя. Ни любви, ни желания, ни страсти. Разум взрослел, менялось тело, возникали мысли о том, как это будет, моя первая брачная ночь. Мама рассказывала мне с детства, кому я буду отдана, когда. Только моё целомудрие было не от воспитания, а от запретов, которые я нарушала мысленно. Не физически, но сути это не меняет. Желания возникли с той поры, как я подсмотрела за Шейлой и ее мужем. Но желания мои были бестелесными, не связанными с мужчиной.


Мади снова погладила меня по щеке.


— А потом мне прислали его портрет. Красив, молод… сексуален… Хотя на тот момент любой мужчина мог показаться мне привлекательным в этом отношении, потому что я мечтала о поцелуях и объятьях, о прикосновениях и страсти… И тут у моих мечтаний появился плотский объект.


Мадлен поцеловала меня в глаза, и по всему телу разбежались мурашки, а мне снова захотелось отдаться ей и дышать с ней на двоих одним дыханием.


— Только стоило мне увидеть тебя, и словно свет вечной жизни коснулся моей души. Мне показалось, что до этого я блуждала в кромешной тьме, не осознавая это. Любимый…


Провела кончиками пальцев по моей шее.


— Любимый, прости мне мою жестокость, источником ее была мне твоя недоступность. А ведь до того момента я всегда получала всё, чего хотела. Иногда нужно было топнуть ножкой, повысить голос, заплакать при родителях, и они готовы были исполнить любой мой каприз. И вдруг между мной и моей мечтой непреодолимой стеной встал социальный статус. По праву рождения я могла получить что угодно, кроме самого главного, взаимной любви? Я была готова отказаться от своего положения в обществе, стать простолюдинкой, лишь бы быть с тобой.


Слёзы заблестели на ее ресницах.


— Но под венец я шла всё же с ним. Помня твое предостережение, чувствуя зло, которое от него исходило. Я не знала, как мне быть, ведь отказ от брака предполагал наказание…


Ты побледнел, любимый… Нет, прошу тебя, не надо! Не переживай, теперь всё будет по-другому. Наказать меня могли до этой ночи. Отослать в баварский монастырь, и там запереть. Заставить принять постриг. Но теперь уже не могут, потому что я отдалась по взаимной любви тому, кто признал меня своей женой. Моя семья будет вынуждена принять тебя, моего супруга. И разница в статусе более роли не играет. Более того, у вас с Эриком одна кормилица, а здесь, в Саксонии, это значимо. Но гораздо важнее другое…


Моя голова на ее плече, обеими руками она гладит меня по волосам, целует в глаза и в щёки.


— Ты мой осознанный выбор и по праву мой мужчина, муж, супруг. Никто не может законно разлучить нас.


— А Эрик?


Мой голос дрогнул на имени врага, которому я не смог бы навредить… я слово давал Дарин.


— Эрик… Он мог бы убить нас обоих, но тогда он лишится титула, состояния, наследства родителей, и будет изгнан с позором… и не только.


— Не только?


Я удивлен.


— Да, он будет заклеймён! Чтобы все знали, что он совершил убийство замужней принцессы и ее супруга.


— Я не хочу, — шепчу ей также тихо, как до этого шептала она, — чтобы таким было наказание ему, если нам с тобой это будет стоить жизни…


— Этого не будет!


Мадлен смотрит на меня как женщина, привыкшая повелевать.


— Ты давал слово кормилице, а я никому слово не давала! И, если он покусится на твою жизнь, я убью его! Убью, и мне ничего не будет. Понимаешь? Ничего! Поцелуй меня!


Подчиниться этому приказу мне более чем в радость.


После первого поцелуя следует второй, третий, Мадлен прижимает меня к себе, обжигая кожу своим дыханием.


— Любимый, единственный, прошу тебя, иди ко мне.


И через несколько минут хижина снова прислушивается к нашим стонам.


***


После того, как мать Мадлен приказала Эрику не сметь даже думать о том, чтобы осквернить склеп, где покоилось ее тело, он, одержимый яростью, решил проследить за несостоявшейся своей тещей. Поэтому он видел, с каким выражением лица она выходила из склепа. Как из храма.


Дождавшись ее ухода, Эрик вышел из-за колонны, за которой прятался, и приблизился к потаенной двери.


Дверь, всплакнув, открылась под натиском его желания попасть внутрь, и первое, что он увидел, было два горящих факела.


Нет, этого не могло быть… Этого не должно было быть!


— Ах ты змий, предатель, изменник! Как ты посмел укрыть ее от меня?... Но я найду тебя, и убью. Убью на ее глазах. Убивать тебя я стану медленно, а ее прикую к стене, чтобы она смотрела и слушала! Это будет возмездие за мою поруганную честь, и никто не посмеет судить меня. Три шкуры с тебя сниму, насильник, укравший мою невесту в час нашего бракосочетания. А потом, когда ты испустишь дух, я возьму ее силой прямо там… нет, я сначала возьму ее силой, чтоб ты смотрел. Какой же пыткой это станет, и как сладка будет моя месть! А убив тебя, я женюсь на ней, и по гроб ее жизни стану наказывать ее за измену. Вы оба пожалеете о своей легкомысленной глупости.


Эрик выскользнул из склепа, притворил за собой дверь, на этот раз не издавшую ни звука, шепча себе, что дело за малым, найти предателя. Он понимал, что, где Юрген, там сейчас и его сбежавшая невеста.


— Ничего, спящая красавица, от наказания и от судьбы тебе не уйти.


***


Пока только брезжил рассвет, Эрик собрал всю свою свиту, и отдал им однозначный приказ, прочесать все ближайшие к замку земли, ведь он был уверен, что Юрген ушёл в лес, а далеко уйти пешком с живой ношей он не мог.


— Найдете, не вздумайте причинять ему какой-то вред. Сообщите мне, где он прячется, а дальше уже моё дело. Я разберусь со всем самостоятельно. Ищите!


Но солнце уже почти село, а люди Эрика продолжали возвращаться ни с чем. Только один из слуг принца всё еще не вернулся назад.


Принц нервничал, срывался, кричал, хлестал своих людей хлыстом, рвал и метал, но легче ему не становилось.


До наступления темноты оставалось недолго, когда вернулся Тим. Он был бледен как снег на горном пике, и всё время крестился, что-то бормоча себе под нос.


Тряхнув его как следует за плечи, дав ему пару оплеух, Эрик потребовал ответа на свой вопрос, нашел Тим Юргена или не нашел.


— Колдовство, чур меня, свят, свят, чур меня… Отче наш…


— А ну прекрати! Что ты видел и где?


— Хижина, в лесной чаще, окошечки, занавесочки… Приближаюсь, заглянул в одно, ничего не видно. Заглянул во второе, и вижу… кровать широкая, большая, а на ней двое… В нем признал Юргена… а вот в ней… Ох, свят, свят, защиты прошу…


— Ну, кто она? — взревел Эрик, тряся Тима снова.


— Мертвая принцесса… Мадлен… и шептала ему что-то на ухо, как живая, и дышала, а он по волосам ее гладил, и в глаза заглядывал, живые, без поволоки. Обнимал ее, целовал, а потом с ней предавался голой страсти… Так стонали они… с ума сойти! Не по-христиански это, с мертвой заниматься… грех это, смертный…


— Отведи меня туда, немедленно!


Тим в ужасе замотал головой.


— Принц Эрик, не могу! Он же колдун, воскресил ее из мертвых и теперь живет с ней. И меня заколдует, стану живым мертвецом.


— Не отведёшь, просто мертвецом станешь!


— Так Вы всю свиту с собой берите…


— Нет, Тим, я свой позор никому демонстрировать не хочу. Пойду один, с хлыстом и кинжалом. На них двоих хватит. Прямо сейчас веди!


И Тим, трясясь как лист на ветру, вынужден был подчиниться.


Когда хижина стала видна, он пальцем на нее указал и пролепетал:


— Принц Эрик, прошу, можно мне уйти?


— Пошел вон, трусливая собака!


Тим бежал назад, не чуя под собой ног.


***


—Любимый мой, солнышко!


Мадлен смотрит на меня так, как ни одна женщина не смотрела на меня прежде.


Ее тело светится в наступающей темноте, и этот свет освещает мне путь к новой жизни.


Тут же, внезапно огонь в камине дернулся, языки пламени затрепетали на ветру… сквозняк. Откуда?...


Дверь отворилась, предупредительно скрипнув, а в проеме стоял мой враг, с хлыстом в одной руке, и с кинжалом во второй.


— Это он у тебя – любимый? — оскалился, глядя на мою жену. — Убивать его буду медленно на твоих глазах!


Противостояние

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого что лес – мля колыбель, и могила – лес,


Оттого, что я на земле стою – лишь одной ногой,


Оттого, что я тебе спою – как никто другой»


Чуть приподнявшись на локтях, и повернув голову в сторону двери, вижу на пороге, но еще с той стороны – врага, вооруженного хлыстом и кинжалом, и вся его ненависть и злоба направлены сейчас на моего любимого.


Обвожу хижину нашу взглядом. Нет, ничего тут нет, чем защититься мы бы могли.


Хочу удержать мужа за шею одной рукой, чтобы хоть как-то потянуть время, но не успеваю. Юрхен уже на ногах, встал в полный рост, смотрит врагу в глаза.


— Шаг в ее сторону сделаешь только через мой труп, — громко, уверенно говорит Эрику, отчего тот аж вспыхивает гневом, словно огнедышащее чудовище.


— Через твой труп, говоришь? Что же, этот вариант меня вполне устраивает. Сначала хлыстом тебя так охаживать стану, что живого места на тебе не останется, а потом добью кинжалом, в самое лживое твое сердечко, за измену твою, за то, что посмел моей жены коснуться!


Вот теперь уже нет сил больше молчать. Что он себе позволяет… самозванец!


— Я тебе не жена, и не смей так называть меня при моем муже!


Эрик медленно переводит на меня горящий нечеловеческой яростью взгляд. Мне бы испугаться его, да почему-то совсем не страшно.


— Его мужем назвала, дешевка?


Румянец запылал на моих щеках. Юрхен открыл рот, хочет заступиться за мою честь. Легонько касаюсь его плеча. Не сейчас, не так.


— Его, его, а кого же, не тебя же мне мужем называть! Ты, Эрик, никто и звать тебя никак, а я Мадлен, Принцесса Саксонская! Я себе мужа выбрала сама, и такова моя воля и власть, данная мне по праву рождения. Я в праве была отказать тебе, Эрик, и быть с тем, с кем живет душа моя. А что он не королевских кровей, так у вас одна кормилица. Я в праве выбрать одного из двоих. Ты же недостоин меня! И скоро об этом узнает и моя, и твоя семья.


Эрик ощерился на меня, как дикий зверь, но ответил тихо, словно в траве зашевелилась змея:


— Ты дешевая шлюха и не более. Выбрала себе безродного слабака, который даже от меня тебя защитить не сможет. И кстати, это важно: ты действительно с ним спала? Ты его жена?


Одним движением сдергиваю простыню, чтобы он увидел кровь.


— Да, жена!


Я знаю, что сейчас бледна, как эта простыня у меня в руках, но ловлю на себе взгляд мужа. Столько в нем восхищения, любования, и любви, что за спиной крылья растут… так поэты о любви настоящей пишут.


— Шлюха ты, а не жена! — шипит Эрик словно змея, которой отдавили хвост и она плюется ядом, и замахивается хлыстом. В отблеске огня я вижу, что хлыст… блестит. Он чем-то намазан, натерт… ядом.


— Ах ты змееныш! — тон в тон ему шиплю я, и, невзначай моя ладонь касается стены хижины. И в этот же миг Юрхен шепчет, — Не пускай его, свали с ног, выбей хлыст из его руки!


На мгновение я поверила, что слова обращены ко мне, и только когда враг оказался на спине, поняла, с кем разговаривал мой муж: с домом. Эта хижина непростая, живая, заговоренная. Теперь, после того, как браку нашему свидетелем стал, этот дом защищать нас будет.


Один взгляд на лицо мужа говорит мне всё, что мне нужно знать. Неспроста он принес меня именно сюда. Волшебное место, особенное. Брак, заключенный по любви, теперь стал залогом нашей безопасности. Дом не допустит внутрь врага.


Словно невидимая длань сбила Эрика с ног, а хлыст выбит из его руки, и, отброшен. Врагу никак не дотянуться до него.


Теперь я знаю, что нужно делать. Коснувшись стены дома еще раз, я шепчу ему:


— И кинжал!


Тут же оружие вылетает из второй руки поверженного Эрика, а я шепчу дому еще одну просьбу:


— Обездвижь его!


Словно невидимая сила дернула врага за ноги, втащила внутрь безоружного, и распластался он прямо на пороге, словно спиной к полу прирос, руками и ногами шевелить не может, смотрит на меня в ужасе и в злобе, пытается шевелиться, да ему никак.


— Это что за колдовство такое? — пытаясь, тщетно, пошевелить хоть пальцами, спрашивает меня гад, посмевший с оружием прийти в мой дом и угрожать мне и моему мужу.


— Это называется заговоренный дом, — отвечает ему Юрген. — Моя бабушка обладала колдовской силой, и не только зелья меня научила варить. Еще она оставила мне этот дом, о котором никто не знал. Перед смертью она сказала мне, что, если полюблю женщину, хоть бы и царских кровей, с нею здесь от любого врага укрыться смогу, и дом выполнит любое мое желание. И моей жены! Теперь она здесь полноправная хозяйка. Что скажет, то дом и сделает. А захочет тебя погубить, и это желание дом исполнит. Так что я бы на твоем месте, молочный брат, не говорил лишнего. О характере Мадлен мы оба с тобой наслышаны. Так что думай прежде чем что-нибудь сказать. Если ты умеешь думать.


Юрхен делает шаг ко мне, прижимает, баюкает.


— Не бойся, моя живая Царевна, не бойся, он уже ничего тебе не сделает.


Стены хижины начинают вибрировать, словно она шепчет мне, что мой муж говорит правду.


Там, наруже, наступает ночь, а я смотрю на Эрика, распластанного у порога и думаю, что мне теперь с ним делать.


Вдруг снаружи будто кто-то большой лапой по двери хижины провёл, и мы слышим тихое поскуливание. Собака? Нет, это не собака.


Юрхен опережает меня, приоткрывая дверь. У самого вдоха в дом сидит громадный серый волк и смотрит на меня своими желтыми глазами.


И снова я догадываюсь обо всем мгновенно.


— Приведи сюда наши семьи.


Сначала волк встал на все четыре лапы, громко завыл, и мгновенно исчез.


Теперь нам остается только ждать. На рассвете сюда прибудет моя семья и семья врага… Вот тогда обо всем они узнают правду. И никому из них я не позволю навредить моему Юрхен.


Я тебя отвоюю

«И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –


У того, с которым Иаков стоял в ночи.»


Дом шепчет мне на ухо, «Всё будет хорошо», и эти же слова шепчет мне Юрхен. Верю им обоим безоговорочно.


Нам обоим хочется обниматься, но от порога мы чувствуем на себе злой взгляд поверженного врага.


— Давай выйдем, — предлагает он, и я тут же радостно принимаю это предложение. Под Луной никто не помешает нам сидеть в обнимку, ничей взгляд не станет прожигать нас своей ненавистью.


В небесах мерцают звезды, уже поблекшие, как бывает перед рассветом. Дует легкий прохладный ветер, и Юрхен заключает меня в теплое кольцо своих объятий. Мягкий поцелуй согревает и душу, позволяя на время забыть о предстоящем нам обоим испытании. Внутри разгорается пламя нежности и страсти, и так хочется снова отдаться мужу без остатка, пускай прямо тут, под открытым небом, забывая буквально обо всём.


— Как думаешь, семья Эрика выступит против меня с войной? — неожиданно спрашивает Юрхен.


— Пусть только попробуют! — отвечаю, скалясь, и почти рыча. — Я тебя никому не отдам. Сама воевать с ними стану, если придётся.


— И я! Мади, я должен тебе сказать… тебя я видел во сне всегда, но на портрете, присланном Эрику, не узнал. Словно колдовство какое-то злое рассеялось, стоило мне увидеть тебя.


Он гладит, с иступленной ласкою, меня по волосам.


— Увидеть и всё понять, когда ты уже была его невестой. О Боже, как это возможно, шептал, обращаясь к Богу, чтобы моя женщина, моя, была бы отдана другому… И не просто другому, а тому, с кем в страшном сне не мог бы тебя представить… Мадлен, я тогда уже знал, что не в праве отдать тебя ему… Но будь на то твоя воля…


— Ты бы смог? — спрашиваю, точно зная, о чём он вспомнил: о моей глупой и жестокой ревности, тогда, когда услышала чужое имя из любимых уст.


Теплые карие глаза смотрят на меня сейчас так, словно я чудо какое-то неземное, и одновременно печально, обречённо.


— Я скажу тебе правду, суженая моя. Лишь получив от тебя тогда прямой приказ, отвёз бы тебя к нему, но лишь за тем, чтобы…


Он опускает глаза, пытается отвернуться, не смотреть на меня. Но, одним ласковым прикосновением ладони к его щеке мне удается этому помешать.


— Нет, говоря, смотри на меня. Я приму твой ответ, любой. Итак, зачем же ты отвёз бы меня к нему?


— Чтобы, воспользовавшись его замешательством, убить! Да, я нарушил бы слово, данное кормилице, но только так смог бы защитить тебя от него. А я стал бы защищать тебя даже если бы ты отказалась от моей защиты. Не смог бы допустить, чтобы он начал мучить тебя как остальных.


Минуту мы оба молчим.


— Прости меня, — заглядывая ему в глаза, шепчу отчаянно. — Прости меня, суженый, и ревность мою глупую. Скажи ты тогда, «Собирайтесь, я отвезу Вас к нему!», и я бы попыталась убить… себя, тебя, не знаю… Но ты поступил мудрее. Я не хотела делать тебе больно, родной, только по-девичьи глупо себя повела… как простая дура!


Теплая широкая ладонь гладит меня по волосам.


— Ты не дура! Это обычная реакция, женская, естественная. Но впредь, если возникнет у тебя вопрос или сомнение, спроси меня прямо, я отвечу на любой вопрос и развею твои сомнения. Любимая…


Мы почти целуемся снова, но тут же слышим лай собак. Итак, наши гости вот-вот прибудут сюда.


Первым прямо у моих ног оказывается волк, тихо скуля, ставя лапы на мои колени, заглядывая мне в глаза.


— Я поняла тебя, волк, поняла, — шепчу, гладя его по холке и почесывая за ушами, целуя в влажный нос.


И тут же слышу голос своего отца:


— Мадлен, дитя моё, как это понимать?


А рядом с ним стоит моя мать, но на ее лице не удивление, гнев или шок. На ее лице тревога.


За их спинами свита, а с другой стороны на нас выходит другая свита, и родители Эрика оказываются рядом с моими. Теперь я замечаю, как невероятно сын похож на свою мать.


— Мадлен, я вижу, Вы живы и здоровы, — заговаривает со мной мать моего врага. — Что же, это большая радость, с одной стороны. Но где же наш сын? Почему он не встречает нас?


Ее вопрос сопровождается восходом солнца, и всё вокруг преображается, словно рассеялся туман, и лица прибывших становятся видны чётче, и намерения в их глазах теперь легко доступны для моего понимания. Мои родители примут мое решение, родители Эрика – легко с ним не смирятся.


— Ваш сын не может выйти вам на встречу, — спокойно и уверенно заговаривает с ними Юрхен, знавший их почти с рождения.


— Почему? — спрашивает его мать надменно.


— Его удерживает этот дом!


Глаза надменной женщины начинают метать молнии, губы сжимаются в тонкую линию.


— Как такое возможно?


— Я объясню. Магда, Ваш сын с оружием в руках попытался ночью напасть на меня и на мою жену. Да, Мадлен моя жена и именно поэтому эта хижина не пустила его сначала на порог, а потом свалила с ног, обездвижила, и удерживает по сей момент, пока ни получит приказ освободить пленника, от меня или от моей жены, чью волю хижина исполнит также, как моё, ибо я хозяин ее, а Мадлен – хозяйка.


Не будь наш брак – по любви, и дом не стал бы слушаться Мадлен, но именно по ее просьбе Эрик пленен, и освобожден будет только, если того пожелает хозяйка. Хижина может не послушаться даже меня, если решит, что в результате пленник попытается навредить хозяйке.


— Немедленно отпустите моего сына!


И тут заговорила я:


— Не раньше, чем он признается вам в том, что видел во мне лишь дорогой приз, и вести себя со мной собирался также, как со всеми остальными своими жертвами.


— Мадлен, — теперь Магда обращается ко мне, — что Вы говорите? С какими жертвами?


— С женщинами, которых он мучил, избивал, насиловал, а потом затыкал им рот деньгами, и угрозами. А Вы что, думали, будто сын Ваш – девственник? Чист как агнец и телом, и душой?


— Вы наговариваете на моего сына! — завопила Магда и топнула ногой, обутой в охотничью обувь.


— Нет, — снова заговорил с ней Юрхен. — Нет, и он не обретет свободу, пока ни сознается во всем содеянном. Он недостоин этой женщины, но не поэтому она выбрала меня, а по велению сердца и души. Наш брак законен, и вы все будете вынуждены признать это!


— Да какой ты муж Принцессе Мадлен, холоп! — уже просто вопила Магда. — Ты безродный… простолюдин!


— Магда, дорогая, успокойся. Всё, что он говорит, чистая правда, — произнес высокий, чистый, певучий женский голос, и из чащи вышла женщина, несомненно ослепительной красоты. Эсси, Принцесса Баварская, моя двоюродная сестра. — Спешу вас всех поприветствовать, дорогие мои родственники. Еще раз призываю вас к спокойствию. Я прошу позволить мне увидеть принца Эрика.


Дверь хижины тут же услужливо открыть перед ней, но произошло это потому, что я мысленно попросила об этом дом.


Взглянув внутрь, Эсси сразу заметила на полу распластанного, словно приклеенного к полу Эрика.


— Здравствуй, Эрик. Я Эсси, Принцесса Баварская, кузина Мадлен, и я наслышана о твоих подвигах… на любовном фронте. Однажды ты так «отлюбил» мою служанку, что она вернулась ко двору на четвереньках. Мне бы предупредить родителей Мадлен о том, что выдавать им ее за тебя нельзя. Но я помнила пророчество и молчала.


— Какое пророчество? — просипел обездвиженный Эрик.


— Пророчество о том, что при моем дворе появится однажды слуга королевских кровей, изгнанный его же семьей, проклятый за свою жестокость, которого любой другой слуга или служанка смогут избить или убить, и им ничего за это не будет. Отрекутся все от него за то, что лишь злобою своей славиться будет он.


Кроме пророчества еще кое-что с детства знаю я. Одну родовую тайну. Дело в том, что одна из главных наших рек зовется уже не одно столетие Рейн. В честь она названа так, рыцаря Герхарда фон Рейна. У него было трое детей, а у его сына четверо. Но так вышло, что правнук у рыцаря был всего один, Гюнтер фон Рейн. Однажды Гюнтер влюбился в девушку не королевских кровей. О ней говорили, что ее мать была красивейшей женщиной, и к тому же, умела колдовать. Про жену Гюнтера, Герти, тоже говорили, что она унаследовала материнский дар. Но в родах Герти умерла… родив Гюнтеру фон Рейну сына, наследника рода, имя которому он дал… Юрген.


Юргена выкормила Дарин, с которой было взято слово, никому не раскрывать, к какому роду принадлежит ребенок, ведь у Гюнтера было много врагов.


Мальчику был всего год от роду, когда его отец погиб в рыцарском турнире. И наследника великого рыцарского рода воспитала скромная лесная колдунья.


Ни ты, Эрик, ни твоя семья, не знали, что твой телохранитель родовитее тебя.


Как называешь ты его, Мадлен?


— Мой Богатырь! — ответила я с улыбкой.


— Как это верно, потомок рыцарского рода, настоящий богатырь в душе. А ты, мой Эрик, обыкновенное ничтожество, хоть и да, королевских кровей.


Ну, что же, Магда, теперь решение за тобой. Или твой сын будет изгнан, жить будет слугой, но живой, или же все его жертвы укажут на него, и, властью, данной родителям Мадлен, он будет позорно казнен. Какую участь выберешь ты для него?


— Я, я сам выбираю изгнание! — тут же завопил Эрик.


— Ах ты трус! — внезапно зашипела на всё еще обездвиженного сына Магда. — Так ты признаешь, что вёл безбожный образ жизни? Что девушек избивал, насиловал? Что заставлял друга покрывать тебя? Будь проклят тот час, когда моя любовь к тебе застила мои глаза! Я не стану спасать тебя, и скорее назову сыном того, у кого есть сердце… и кто не отдал тебе свою суженую…


Я прошу у Вас прощения, Мадлен!


Тут я заметила ужас в глазах врага, и вспомнила об одном обряде… В конце концов, почему бы и не попробовать.


— Эсси, подожди, гены генами, ведь говорят, что дед Эрика, отец его матери, Магды, тоже был садистом, но вдруг самого Эрика еще можно спасти… Я хочу провести один ритуал, и хижина мне в этом поможет. Изгнание зла из души человека, я помню описание этого ритуала. Но мне нужно, чтобы вы все благословили меня на его проведение.


Юрхен кивнул первым, потом Эсси, мои родители, и родители Эрика. Свиты склонили головы. Я вошла в дом и закрыла дверь на засов.


Завесила окна, зажгла свечу, поставила ее у изголовья нашей с Юрхен кровати, зажгла другую, поставила на пол там, где лежал Эрик, у его головы.


Опустившись на колени, читала однажды выученное заклинание на латыни. Дом, ставший свидетелем рождения взаимной любви, своими чарами помогал мне.


Двенадцать часов длился ритуал, и, когда я открыла дверь, все поднялись с земли мне на встречу.


Муж нежно и ласково обнял меня, а я шепнула дому:


— Отпусти его.


Пошатываясь, Эрик встал на ноги, вышел за порог, приблизился к Эсси, и долго смотрел ей в глаза; потом он опустился перед ней на колени, припал губами к ее руке.


— Я стану служить Вам добровольно, бесконечно прекраСказка о Мертвой Царевне и Одном Богатыре

Джиллиан Андерсон·19 мар 2023

Сказка о Мёртвой Царевне и Одном Богатыре


«Я не буду ничей жених, ты – ничьей женой»


Начало

Мадлен в который раз представляла себе жениха, Эрика, во всей его молодости, богатстве и красоте.


В их краю так было принято: когда сватали двух представителей богатых и влиятельных родов, присылали каждому портрет другого в полный рост.


Недавно, тому назад три дня, Мадлен получила портрет Эрика, на котором ему всего семнадцать лет. Он тоже получил ее портрет, и также семнадцатилетней. Сейчас им обоим было по двадцать лет, но так было принято, посылать жениху и невесте портреты себя чуть моложе оригинала.


И на этом портрете Эрик был прекрасен. Нет, не так: он был неотразим! Высокий, статный, на портрете все детали его парадного костюма были тщательно прорисованы. Ботинки, востроносые, на босу ногу, как принято в их кругах, привлекли внимание Мадлен. Они явно ему маловаты, подумала девушка, и пожалела жениха.


Почему-то в их кругу это было традицией, чтобы мужчина в парадном костюме испытывал в чём-то легкий… дискомфорт. Зачем? Чтобы, как говорила сваха, не слишком отпускал на волю животную страсть.


Невеста должна быть невинна, твердила про себя Мадлен, предвкушая свою первую брачную ночь.


«Боль и кровь», – произнесла про себя девушка, и улыбнулась. Ну что же, раз это предстояло пережить, то лишь в объятьях Эрика.


Глядя на его чувственный рот (эти полные губы буквально созданы для того, чтобы их целовать… кусать, лизать…)… Мадлен стало тяжело дышать. Крупный нос с горбинкой, и пальцы (почему-то Мадлен вот уже третий день более всего смотрела на его пальцы, на портрете его руки привлекали ее больше всего)… ах как сильно ей уже хотелось ощутить ласки его рук на своем теле… Как он запустит эти длинные, умелые пальцы в ее волосы… а его губы станут ласкать ее везде… От видения девушка даже вспотела и рукой погладила себя под юбкой, ощутив влагу…


— Мадлен! — строго окликнула ее приставленная к ней Шейла, подруга невесты, давно уже замужняя, с тремя детьми, опытная придворная дама, которая должна была направить невесту в незнакомой ей пока роли будущей жены. — Мадлен, сколько раз можно повторять, до первой брачной ночи тебе нельзя прикасаться к себе. Муж научит тебя обращаться с телом, с его и со своим, а пока жди!


— Но Шейла, мне так хочется быть готовой, — возразила Мадлен, снова переводя взгляд с подруги на руки на портрете.


— Прекрати это непотребство немедленно! Невеста до брака должна быть невинна, в том числе и в помыслах. Сейчас мы с тобой пройдём мыться, и смоем все нечистые мысли. А то они прямо оставляют на тебе следы… Нехорошо. Так не должно быть. Не приближайся более к портрету Эрика, не то вообще согрешишь с ним, а надо с мужем, а не с портретом жениха.


Давай, пошли, не заставляй меня силой уводить тебя.


Мадлен знала, что Шейла не шутит, и пришлось подчиниться. Медленно, нехотя, борясь со своим желанием обернуться и поцеловать его хоть взглядом, девушка ушла из зала, прошла с подругой в крытую колоннаду, под сводчатым потолком которой находился гигантский бассейн.


— Туда, — указала Шейла. — Снимай все, и погружайся в воду, она определенной температуры и в нее уже добавлены все нужные масла, чтобы кожа сияла и была мягкой как у новорожденного. Эти ванны ты будешь принимать по три раза каждый день.


У добавленных трав успокаивающий эффект, ты не будешь думать о грехе…


Шейла еще что-то говорила, но Мадлен ее не слушала. Опустившись в горячую воду, девушка представила себе его руки. Это было сильнее нее.


На утро следующего дня во дворец приехал первый помощник жениха, представитель той стороны, чтобы предупредить невесту о том, что скоро в доме ее родителей появится вся свита Эрика и сваха.


Помощника Эрика вся семья Мадлен, и Шейла рассматривали безо всякого интереса, хотя сама Мадлен, подумав хорошенько, решила, что он вполне недурен собой, ростом выше Эрика, плечи широкие, тело тренированное, ведь Мадлен понимала – он не просто помощник, он – телохранитель. И странное дело, если в облике Эрика ее более всего привлекали руки, губы, общий образ, то в его богатыре ее более всего притягивали глаза.


Карие, смотрящие на нее открыто, и даже как-то ласково, с длинными пушистыми темными ресницами, они словно отдельно от их хозяина клялись ей в верности до гроба.


На Мадлен за всю ее недолгую еще пока жизнь ни один мужчина не смотрел прежде вот так, словно вверяя ей свою жизнь…


***


Нет, к такому я совершенно не был готов. Не видя присланный Эрику портрет его невесты до сегодняшнего утра, я ничего себе не представлял. Но когда Эрик позвал меня в зал и показал мне Мадлен, я лишь подумал: «Эта девушка ему вполне подходит. У нее есть красота, ум, высокомерие и богатство. Что же, она как та лошадка, Эрик быстро «объездит» её, и она станет покорна его воле».


Но вот теперь я вижу ее во плоти. Взгляд ее изумрудных глаз словно проник под кожу, и безумие начинает просыпаться в душе, и душа вопит, словно я горю заживо, «Не отдам ему ее, не отдам! Не допущу, чтобы на ее атласной коже появились синяки от его пальцев. На ее шее и запястьях и плечах… Нет, нет и еще раз нет! Она же невинна и чиста, не столько телом, но душой. Никто не знает Эрика так, как знаю его я, никто не разумеет, на что способен этот… человек. Даже мысленно коробит называть его – человек. Именно я отвозил по домам его незадачливых… любовниц. Платил им сверху за молчание, хотя мог бы и не платить. Они же все его боятся. И я иногда тоже его боюсь. Но это не суть. Я не отдам эту девушку ему. Она не агнец, она женщина… чьё тело и душа не должны познать Эрика, это невозможно! Он не прикоснётся к ней, не прикоснётся!»


Мысли роятся в голове как стадо овец, толкая друг друга, а я вспоминаю один рецепт, о котором рассказывала мне моя бабушка. Она была знахарка, и знала всё о свойствах тысяч трав. Она научила меня варить одно зелье (сказала, что на всякий случай, но теперь я понял, она видела будущее, и точно знала, оно мне пригодится).


«Слушай, внук, то, что мы сварим сейчас, называется зелье смерти живой. Тот, кто выпьет его, уснёт мёртвым сном, и все, кто видеть его или ее будут, поверят в то, что видят мертвеца. Ни дыхания, ни пульса, мертвенная бледность и хладность кожи. Но всё это лишь на сутки. Помнишь, я читала тебе трагедию Шекспира? Так вот, это тот самый рецепт, зелье, которое пила Джульетта. Чувствую, что он тебе пригодится, поэтому четко запоминай, что нужно делать».


И я запомнил. Наизусть вызубрил всё так, что теперь и во сне смог бы повторить его. Все травы я найду здесь, в лесу, и на приготовление уйдет всего три часа. А дальше… Дальше мне нужно будет заранее подготовить себе убежище, где я смог бы спрятать Мадлен. Еще нужно будет сделать так, чтобы в семейный склеп после того, как ее признают мертвой, больше никто не входил, хотя бы какое-то время. Это время мне нужно на то, чтобы, когда Мадлен придет в себя, я смог успеть убедить ее в том, что Эрик ей не пара, что ей от него бежать надо далеко и надолго. Навсегда.


О большем мечтать я себе не позволяю, но запах, который проник в мое сознание тогда, когда я впервые увидел ее, будоражит меня.


Однажды бабушка сказала, что я узнаю свою женщину по тому, чем и как она будет пахнуть.


Запах тмина, лаванды, роз и мяты… С трудом удержался, чтобы ни устроить скандал, и ни начать лизать ее шею на глазах у всех. Тогда бы вытащили из дворца и запороли до смерти, а Эрик, приехав, велел бы швырнуть моё тело голодным псам…


У нее ямочки на щеках, как у младенца, и кожа словно персик, и мне мало ощупывать ее глазами, я мечтаю ласкать ее пальцами, и мне чудятся ее томные, полные страсти, стоны…


Нет, нельзя, нельзя, стоп! Я только хочу спасти ее от Эрика, и больше ничего… ничего.


Внезапно рядом со мной оказывается мой бесконечно желанный запретный плод. Ее дыхание щекочет мою кожу, и все волосы на теле встают дыбом, и мне кажется, я сейчас… потеряю над собой контроль.


— Вы чего-то хотели от меня, Мадлен?


Ее имя на моих губах словно поцелуй.


— Да, хотела. Как Вас зовут?


— Это же не важно…


— О нет, важно, очень важно. Я не хочу звать Вас безлико, богатырь. Мне нужно Ваше имя.


Ее пальцы касаются моего плеча. Она словно бабочка, касается меня своими крылышками.


От нее пахнет свежестью… и чем-то еще.


— Назовите мне Ваше имя.


— Как пожелаете. Юрген.


Ее губы шепчут имя мне на ухо, а я мечтаю припасть губами к ее ладоням. Нельзя!


— Поцелуй мне руку! Юрген, это приказ!


— Только Эрик в праве прикасаться к Вам, Мадлен, и то только после свадьбы…


— Мой богатырь, прошу, вот моя ладонь… Никто не узнает…


В этом она права, никто не узнает. В праве ли я хоть раз ощутить ее плоть в своей власти… пускай лишь раз поцелую ее пальцы.


Но внезапно с моих уст срываются слова, словно помимо моей воли:


— Мадлен, Вы не должны становиться его женой…


Сначала я вижу недоумение, удивление на ее прекрасном, юном, удивительно невинном лице, а потом… она начинает хохотать. Больно, обидно бросая свою насмешку в лицо и в душу.


— Ах, богатырь мой, богатырь, какой ты смешной сейчас! Я стану женой Эрика, а ты… ты только мой всё равно, но воздыхать ты будешь издалека. Завидуя хозяину, но кто бы выбрал тебя вместо него! Ты – раб!


Она кидает это слово мне в лицо как мокрую, вонючую перчатку. Я хотел спасти ее, от боли, страха, унижения, от подлого и жестокого тирана… но стоит ли? Может, первое впечатление не было ошибкой?


И вдруг вся спесь слетает с нее, как шелуха, как маска, как осенние листья слетают с деревьев в золотую пору, и изумруды-глаза блестят от непролитых слёз.


— Прости меня, запретный плод! Кабы могла, всё за тебя бы отдала…


Мадлен убегает, ее щеки пылают, а я стою, чуть дыша, приказывая ногам не бежать за ней, а душе не рваться к ней.


Возвращаюсь к первоначальному плану. Зелье пора варить.


***


Мадлен шла тихо, радуясь, что сумела остаться без присмотра Шейлы, и хоть пять минут побыть наедине с телохранителем Эрика. Юрген, шептали губы и душа. Его руки, шея, плечи, губы сейчас на короткий миг были так близко… и она ощущала жар его страсти, желания обладать ею вперед своего господина.


Ах как жестоко поступила она… Кидала ядовитые слова словно в тело и в душу ему метала стрелы… Ощутила его боль словно опаленной кожей… и теперь всё внутри горело, причиняя неимоверное страдание.


Юрген, что я сделала с тобой, как я посмела, шептали не целованные губы.


Прости меня, несчастную, прости…


***


Назавтра явился Эрик и его свита. Невесту до свадьбы ему видеть не полагалось, как и ей его. Но Мадлен обошла этот запрет и смотрела на жениха из окна. Как странно… друг ли он ей или враг… Правду ли сказал… богатырь?


Не важно. Всё равно женой она станет Эрику.


Рано утром через три дня в опочивальню Мадлен вошла Шейла и прислуга, они несли корсет, платье, вуаль, фату, туфли, перчатки и букет.


Мадлен одевали почти три часа, заплетали в волосы цветы, до этого натерли всё тело, обнаженное, душистыми маслами.


Традиция предполагала особенный напиток для невесты, который ей полагалось испить до того, как ее поведут к алтарю.


Шейла внесла напиток, в громадном, тяжелом золотом кубке, и Мадлен выпила всё до дна.


Напиток должен был придать ей смелость, но почему-то лишь усилил ощущение, что ее ведут на заклание.


У самого алтаря Шейла и Юрген стояли наготове, чтобы вложить ладонь невесты в руку жениху, и тут вдруг Мадлен мертвецки побледнела, ахнула и осела… Юрген в мгновение ока подхватил ее на руки, а к ним подбежал лейб-медик… и констатировал смерть невесты ровно через пять минут.


Внеся дочь в фамильный склеп, отец и мать, рыдая, удалились, а больше никому не полагалось находиться в минуту семейной скорби в склепе.


Но стоило им уйти, как через потаенную дверь в склеп вошёл мужчина, приподнял девушку, взял ее ласково, как живую, на руки, прижал к себе, и вынес прочь.


Юрген унес Мадлен в лес, и долго шел вглубь, очевидно точно зная, куда он идет.


Пройдя километров десять-пятнадцать, он увидел старый дом, некогда принадлежавший его бабушке. Никто не станет искать их тут, он был в этом убежден. О домишке никто не знал, даже Эрик. Да и нескоро обнаружат, что Мертвую Царевну украли. Неделя теперь у Юргена в запасе точно была.


Опустив свою драгоценную ношу на кровать, Юрген снял с ее ног туфли, в которых ее поместили в склеп, и долго растирал их, зная, что всего через несколько часов его Мертвая Царевна оживет.


Пускай она не почувствует, подумал, и стал целовать ей ступни. Пальцы ее ног дрогнули, будто ее тело реагировало на поцелуи. Но быть этого не могло, самообман.


— В жизни так сильно никого не желал, — вслух сам себе сказал мужчина, и тут же услышал ответный шепот, — Ты не посмел целовать мои руки, теперь целуешь ноги. Скажи, для них я теперь мертва?


Один кивок, и в глубине ее изумрудных глаз загорается бесовский огонь.


— И сколько у нас времени?


— Неделя.


— Ее нужно прожить красиво. А потом… что будет потом?


— Если ты не примешь решение… меня убьют, а ты… Эрик может и женится на тебе, не знаю. Думаю, что да… Власть он понимает по-своему.


— Ты украл меня, чтобы обладать?


— Нет… Нет, нет, нет! Я не прикоснусь к тебе более без твоего желания, Мадлен… Он монстр, он тебя погубит, а я этого не переживу…так или иначе.


— Прости, — выдохнула она, — прости меня! Как ребенок хочу забраться на твои колени и обнять за плечи, и ощутить твоё дыхание… И твои ласкающие руки, губы, и смотреть тебе в глаза. Богатырь, не отдавай меня!


День Первый

«…псов прогоню с крыльца, ведь в земной ночи я – вернее пса»


— Богатырь, не отдавай меня, — снова шепчут нежные губы, к которым прикоснуться нельзя. Сказать бы ей, «Не отдам!». И добавить, «Ты сводишь меня с ума!»


Мне бы не смотреть на нее сейчас, отвернуться, или закрыть глаза.


Но ее ступни всё ещё в моих руках, и так невыносимо хочется ласкать их снова.


— Да, я целовал тебя против твоей воли, и теперь как пёс лягу у твоих ног. Прости меня! Мадлен, прости меня, я не мог даже думать о том, что он бы делал с тобой, оставшись наедине, считая, что в праве владеть тобой… Он не умеет быть ласковым, не знает жалости, у него нет совести и чести, он садист!


Она вздрогнула, всем телом, от этого слова так, будто оно было хлыстом, просвистевшим у ее уха.


— Дурное слово, дурное… Что оно означает?


Я осекся. Боже, она так невинна, она и слова такого не слышала никогда. Девочка моя, девочка…


— Ему нравится причинять боль… Бить, насиловать, издеваться. У него было море любовниц… жертв его природной склонности. Я развозил их, бывало, по домам. Давал им денег за молчание. Но поверь мне, что можно было этого не делать. Они были так запуганы, забиты, ни одна из них не посмела бы разоблачить его.


— А если бы ты подтвердил, что это правда? Его семья, родители, не знают?


— Нет, — опустив глаза в пол, отвечаю ей. — Нет, они считают его святым, ангелом, эталоном доброты и красоты, примером для всех подданных… Я же был его спутником и телохранителем с детства, хоть и немного его старше, и мы с ним молочные братья. И всё-таки, я не смог оставаться на его стороне… Ты не такая, как те девушки.


Глаза строго в пол, я не в праве смотреть на нее сейчас, иначе мало ли, что она разглядит в моем взгляде.


И тут лицо начинает пылать, щеки ласково коснулась ее ладонь.


— Прошу тебя, взгляни на меня. Не бойся. Ты уже пошел против воли молочного брата, хозяина, чтобы спасти меня от чудовища. Ты помешал его планам, не позволил… надругаться над моим телом и душой, превратить в послушную рабыню. Ты сделал это бескорыстно, зная, что тебя ждет… наказание. А может, даже смерть…


Но я не допущу это! Слышишь? Не допущу! Ты мой богатырь, а я твоя мертвая царевна. Скажи, на что ты готов ради меня? О да, твои глаза говорят так громко, что на всё, и твой поступок… Боже мой, твой Поступок! Не отдавай меня, богатырь, живи, слышишь? Как глупо с моей стороны было отталкивать тебя. А уж смирение перед судьбою, Боже мой… Позволь мне поцеловать тебя…


И тут же Мадлен краснеет и затихает, увидев выражение моих глаз, но ее ладонь всё еще на моей щеке, и теперь она скользит пальцами по моей коже, задерживая их на линии волос, ниже, теперь шея опалена ее касанием, и мне кажется, ещё миг, и я не вынесу этой пытки, прижмусь губами к ее ладони, или начну ловить ее пальцы ртом.


И в то же мгновение инстинкт диктует мне, как нужно поступить. Поднявшись с ее ложа, тут же опускаюсь перед ней на колени, кладу голову рядом с ее рукой, и закрывая глаза, даю понять: гладь или бей, я в твоей власти.


Ждать решения Мадлен мне пришлось недолго. Не прошло и минуты, но показавшейся мне вечностью, она приподнялась, присела, приподняла мою голову двумя руками и положила себе на колени. Словно броня от всех невзгод, ее ладони прикрыли мой затылок. И она начала гладить меня по волосам. И каждое касание ее пальцев даровало мне освобождение, очищение, надежду.


— Ты мой! — повторила свои слова, и я поддался искушению, которое было сильнее всего на свете. Подался чуть вперед, тыкаясь носом в ее живот, словно пёс.


Вот оно, райское блаженство…


Но жестокая реальность внезапно вторглась в райский сад. Голос конюха, Альберта, раздался за моей спиной:


— Ах ты негодник, изменник, мразь! Как ты посмел опоить нашу принцессу, и украсть ее!


Нет, неделя оказалась слишком оптимистическим прогнозом, на деле судьба даровала мне всего несколько часов украденного мною счастья…


— Сейчас я приведу сюда Принца Эрика, и родителей Принцессы, тебя вздёрнут, а она…


— Она не причем!


— Это решит лейб-медик, но если она согрешила, побьют камнями…


На миг разум застилает ужас, и тут же я слышу голос Мадлен, и это голос, привыкший повелевать:


— Конюх, я приказываю тебе, стой на месте, или я прикажу за неповиновение снять с тебя три шкуры!


Но стоит мне поверить, что Альберт не посмеет ослушаться хозяйку, конюх отвечает:


— Если хозяйка добровольно пошла против правил и позволила опоить себя, сбежала с холопом…


— Он не холоп, он – богатырь!


— Сбежала с холопом Принца и позволяла ему себя целовать, то слушаться ее я более не обязан. Наоборот, это моя святая обязанность…


Тут он замечает, как я, скалясь, смотрю на него в упор, поворачивается спиной и дает деру.


То, что происходит дальше, продиктовано инстинктом самосохранения и ничем больше: вот я только что жался к ее коленям, теперь я на ногах и бегу за Альбертом, как волк, преследующий свою добычу.


Он не успел даже добежать до лесной тропы, когда был настигнут.


— Альберт, прошу, послушай меня. Я не желал принцессе зла, я не покушался на ее честь. Я принцу Эрику молочный брат, его телохранитель, и я знаю о нем то, чего более никто не знает. Он настоящее зло, и я понял, что не могу допустить, чтобы он владел ею, и калечил… Чтобы унижал изменой, нанося незаживающие раны ее душе.


Но Альберт меня не слушает, только пытается вырваться, и кричит:


— Я видел, своими глазами, как вы обжимались вдвоем. Бесчестие, грязь, принцесса и холоп…


— Царевна и ее богатырь, — внезапно шепчу ему на ухо, хватаю за шею и сжимаю изо всех данных мне Богом сил…


Он лежит без движения у моих ног, и я знаю, что он не дышит. Раньше мне никогда не приходилось убивать. Тем более так, голыми руками. Если об этом узнают люди, казни не удастся избежать… а если узнает она… о Боже…


И тут я слышу легкие шаги за своей спиной.


***


Вот он стоит, мой богатырь, и весь дрожит. Ему явно раньше не приходилось убивать. Тем более вот так. И только я могу спасти его. Для этого мне нужно его позвать.


— Юрхен…


Он оборачивается, медленно и обречённо, и карие глаза смотрят на меня с ужасом, какой нельзя описать словами, ибо в нашем языке еще не придумали столь страшных слов.


Осознание того, что он только что отнял жизнь у человека, пускай у конюха, и то это была самооборона… он защищал меня, а не себя, но не эта мысль сейчас владеет его разумом, довлеет над ним, и, желая разрушить злые чары, я снова зову его, не полным именем, а ласковым:


— Юрхен, иди ко мне…


Два шага в мою сторону и он валится мне под ноги.


— Грязный, кровь на руках, убийца… я – убийца. Убить меня мало за такой грех…


— Нет, нет, ты меня защищал, Юрхен, меня спасал, мой богатырь!


Тогда он шепчет в ответ:


— Но разве тебя нужно было защищать, когда я бы взял всю вину на себя?


— Да, — твердо говорю ему правду. — Да, ты спасал меня от садиста…


Слово приходит на память естественно, само.


— А кто же спасет тебя – от меня? — отчаянно вопрошает он.


— Я не хочу, чтобы меня спасали от тебя. Совсем не хочу такого.


— Тогда всё ещё хуже, Мадлен. Тебя нужно спасать от тебя…


Встать перед ним на колени не кажется мне зазорно или позорно.


— Юрхен, его не хватятся. Решат, что украл лошадь и сбежал. Кому интересен он, прислуга… Таковы наши саксонские традиции, холоп может уйти со двора…


— Я – убийца…


— Ты – защитник! И твой инстинкт был неподконтролен тебе тогда. Разум не всегда подавляет инстинкт, я читала об этом в книгах. В этой части Саксонии у принцесс есть учителя. Идем, тебе нужно помыться…


— Кровь не вода, ее водой смыть с души нельзя…


— Защитник мой, идем со мной.


Но тут мы оба смотрим на тело Альберта.


— Его нужно похоронить по-христиански.


Мой богатырь кивает, и я иду назад к дому, найти саван, обернуть тело…


Могилу копает богатырь, я читаю молитву об упокое Альбертовой души.


***


Небольшой крест, и я кладу на могилу свои бусы. Наверное, сначала конюх желал мне добра, когда следил за моим богатырем, и пришел к этому дому, хотя...


Мы вернулись в дом, когда уже смеркалось. Юрген взял лучину, растопил печь, зажёг две больших свечи, указал на ложе.


Повинуясь этому жесту, я присела, потом прилегла.


— Расскажи мне про то место, откуда ты родом.


— В северной части Саксонии всё почти также, как в южной, с той только разницей, что у нас порядки… жестче. Девочек, даже принцесс, не обучают наукам, читать и писать они не умеют, зато танцевать, этому их учат. Этикету. Ездить верхом. А еще всему, что нужно знать покорной жене.


— Это чему?


— Что нужно во всём слушаться мужа. Что муж голова, а детей пусть воспитывает прислуга. Что главное в жизни жены, это счастье мужа. Девочка там не совсем полноценный человек, и родить сына более почетно. Мать мальчика получает большее уважение, почет, муж к ней более добр… А к прислуге и вовсе нет никакого уважения, они не люди…


Юрген замолчал, шевелил угли кочергой, стоя ко мне спиной, и вдруг спросил:


— Мадлен, а ты была в Эрика заочно влюблена?


— Заочно не была. А вот когда доставили его портрет…


— А что ты чувствовала? Как ты себя вела?


— Глядя на его руки, мечтала о том, как они ласкают меня…


— А как ты узнала… что бывает между мужчиной и девушкой?


Спина Юрхен напряглась, он стоял как каменное изваяние, ожидая ответа.


— Меня обучали биологии, и как происходит размножение у хомо сапиенс, узнала от учителя. Всё это было скучно и научно. Но тогда впервые мне объяснили еще кое-что, но не педагог, и не родители, а лейб-медик. У меня тогда уже… болел живот и шла кровь. Мне объяснили, опять же сдержанно, без каких-то подробностей, что такое со мной происходит. Я поняла, вопросов не задавала.


Позже во дворце появилась Шейла. Мне было тринадцать. А через полгода Шейла вышла замуж. За нашего Церемониймейстера. Я была у них на свадьбе, а потом, когда вечером они ушли в отведенную им опочивальню, тихонечко пошла за ними.


Проследила, видела, как он раздевал ее, как раздевался сам, слышала, что он ей говорил, какие давал… указания. Потом я слышала, как она кричала. Я поняла, это больно. Но ей, а не ему.


Я была рядом, когда она рожала. Видела, откуда появляются дети.


Однажды я застала ее за постыдным… она трогала себя там, очень активно… Потом я видела, как она ублажала мужа… ртом. И эта женщина стала моим наставником перед свадьбой. Хотя, конечно, она была невинна, когда вышла замуж. Помню простынку с ее кровью. Представила, что потом и мою… всем покажут, и так противно стало, не сказать словами.


А еще я видела, как наша повариха спала с садовником… и других девушек с их мужчинами тоже, особенно когда меня отправляли в деревню, и я убегала по ночам. Летом в деревне это делают все, везде.


Я входила в воду, раздевалась, и плыла, представляя, что мой муж плывет рядом со мной.


Потом я увидела Эрика. На портрете. И поняла, что такое обычная плотская страсть. А потом появился ты… и я не смела отвести взгляд от твоих глаз.


Юрхен вздрогнул и сказал на это:


— День был долгий, страшный вечер, тебе нужно поспать.


Он всё также смотрел в огонь, не на меня.


— Хорошо. Ляг со мной.


— Мадлен!


Резко повернувшись ко мне лицом, он смотрит мне в глаза с мольбою.


— Не искушай меня на новый непоправимый грех…


— Не грех, просто ляг со мной, положи голову рядом с моей на подушку, обними, закрой глаза. Просто ляг со мной.


— Я не верю…


— Не веришь, что сумеешь не перейти грань? Ляг со мной, спи рядом, согрей меня, как своего ребенка… Я не попрошу о большем, не помечтаю. Только ляг со мной.


Прошла минута, он подчинился.


— Хочешь, я лягу в другую сторону…


— Не хочу! Просто иди сюда, ложись, обними, вот так. Без тебя страшно, а с тобой нет. Клади головушку сюда, закрывай глаза. Спи, родной. Я охраню твой сон от всякого зла, как ты охраняешь меня.


И всё-таки не удержалась, погладила его по спине, по плечам, прижала к себе теснее, и слушала, как в темноте бьется его сердце. Бьется ради меня.


День Второй

«… но пока не сложу тебе на груди персты, о проклятье, у тебя остаёшься ты»


Знала ли я, как тяжело ему не перейти черту? Убеждала себя в том, засыпая, что не искушаю его, но на рассвете, стоило провести легонько по его волосам рукой, всё его тело вздрогнуло, пушистые ресницы дрогнули, и в предрассветном сумраке его тёплые карие глаза смотрели на меня печально, и что-то болезненное в том взгляде было, что резануло по сердцу словно кинжал.


— Скажи, что я сделала не так?


— Прости, душа моя, трепещу перед тобой… Как больно знать, что это всё не навсегда…


— Навсегда!


— Мадлен…


— Замолчи! Я тебя не отдам! Если придётся, в Баварию с тобой сбегу, и хоть простолюдинкой всю жизнь бок о бок с тобой проживём. И если придется спасать тебя, прося защиты у Господа, я спасу! Я ведь как они и разговаривать, и мыслить умею. Я в деревне часто была.


Он мной любуется, я это чувствую, но его вопрос немного застает меня врасплох:


— Скажи, ты и раньше видела смерть?


Мне кажется, что румянец исчезает со щёк, а в сердце поселяется страх, почти ужас…


— Видела… и не раз была ее причиной. Трижды пришлось отдавать приказ о порке прислуги до смерти… Один раз, мне было всего тринадцать лет, я шалила на кухне замка, и поварёнок засмотрелся на меня… Стоял и смотрел, а я смеялась, жонглировала овощами, надела фартук, хотела приготовить что-нибудь. Тут пришел повар, и споткнулся… о поваренка. У него в руках была громадная кастрюля с чем-то жирным, забыла название. Содержимое выплеснулось и обожгло мне ногу… От неожиданности я завизжала. Прибежал отец… Родители дали мне право решать, просто повара прогнать или пороть… От боли, от страха, от смятения я крикнула, «Пороть!»


Передумать я уже не могла, слово было сказано. Его пороли на моих глазах. Повар выл от боли, бич был красным от крови… запах я помню и сейчас. Несчастный умер…


Еще дважды позже пришлось отдавать приказ о порке, и это закончилось оба раза одинаково…


— Я вчера сильно напугал тебя? Знаешь, ведь быть телохранителем Эрика было совсем не то, что быть телохранителем другого… Эрик садист, и при этом он просто трус! Однажды из Тироля пришло ему приглашение на рыцарский турнир. Он сказался больным и послал меня. Не участвовать, я бы не смог, даже если бы хотел, безродный же…


Он замолчал, а мне так его погладить захотелось, но… нельзя. Значит, только словами могу прикасаться к нему…


— Ты не безродный, у тебя кормилица та же, что у Эрика. У нас считается, что все молочные братья одного рода между собой, в зависимости от того, кто из них самый родовитый. Так что здесь ты – такой же принц, как Эрик. Вот так. Но что же было на турнире?


— Турнире? А, да, в Тироле. Так вот, много там рыцарей сошлось, более пятидесяти. А потом объявили правила: в каждом раунде турнира два рыцаря бьются…


— До того, как один с лошади ни упадет?


— Нет…


Юрхен отвел глаза, перевернулся на спину, глядя в потолок, и продолжил:


— Нет, пока один из них ни умрёт. И так до конца, пока в турнире ни останется лишь два рыцаря. И один из них выиграет турнир, а второй погибнет.


Вот только на том турнире видел я, как умирает человек. Служение Эрику не вынуждало меня особо напрягать силы, и защищать его от настоящего, достойного врага. От девушек, над которыми он измывался, его тем более не было нужды защищать.


— Прости меня, — шепчу ему на ухо, более не пытаясь прикоснуться к нему. — Прости, что ради меня ты был вынужден впервые человека убить…


— Я тебя напугал вчера?


— Только тем, что я испугалась за тебя. Мне своими руками не довелось убить, но словом… поверь, это степень власти одного человека над жизнью другого… страшная. Это страшная власть. А ты так смотрел на мертвеца… Раскаяние твоё Богом учтётся, и не желал ты ему смерти осознанно. Он ведь ненавидел меня… Альберт, и ни за что бы не пощадил, даже за деньги.


— Почему?


— Почему?


Я смотрю в карие глаза и почему-то чувствую, как сильно хочу, чтобы он, когда узнает обо всём, простил меня.


— Потому что, Альберт был моего возраста тогда, он тяжело заболел. Его мать, Ариана, последние деньги медику со стороны отдала, не хотела, чтоб наш медик ее сына лечил, ненавидела его люто, хотя никто не знал, за что именно. Так вот, все деньги отдала, а лекарство не помогает, сын ее умирает. Тогда она пробралась ночью в замок, в мою спальню… Обтирать хотела сына мочой девственницы царских кровей, верила, что это поможет.


Ее схватили, и мама, когда узнала обо всем, приказала, «Выпороть!»


Мать Альберта тогда же умерла. И винил он в ее смерти меня. Так что тут и вариантов быть не могло, он бы с радостью стоял в толпе и кидал в меня камни… хотя в смерти его мамы не было моей вины.


Юрхен молчал, потом тихо сказал:


— Вот почему он так обрадовался возможности погубить тебя, даже зная, что ты чиста… Не жалею…


Карие глаза сверкнули молнией, а я на это возразила ему:


— Жалеешь, родной, я знаю, что жалеешь. Ты добрый, сильный, большой, смелый и самый…


— Верный? Да, я стану для тебя таким…


— И самый желанный!


— А жених?


Я вижу, как Юрхен покраснел до кончиков ушей.


— Жених?


Произношу это слово со всей ядовитостью, какая мне доступна.


— Знаешь, почему я сразу поверила тебе? Потому что, пока стояла и украдкой смотрела на него в первый день, а потом шла к алтарю, я словно ветер в морозный вечер, ощущала, как от него веет злом. Я принцесса, и не могла выдать ни своего страха, ни отчаяния, ни ужаса, ничего. Смирилась с участью своей, хоть проще было умереть. А дальше и не помню ничего, что было. Только, стоило мне очнуться, чувствую, твои руки касаются моих ног. Так мне на душе и не только тепло стало, спокойно, радостно, и я сказала тебе, «Богатырь, не отдавай меня!» Тогда не добавила слово «ему», а сейчас повторю, «Не отдавай меня ему, умоляю!»


— Единственная… моя, не отдам!


Вот и всё, слово сказано, клятва дана, и на душе легко, будто за спиной крылья растут.


— Завтракать будешь?


Мне бы засмеяться, потому что мне так легко, что смешно, но я не смею.


— Буду, — отвечаю серьезно, и тут же хватаю за руку богатыря своего, не позволяя подняться. — Подожди. Прости меня. Скажи, что простил меня за то, что по незнанию искушала тебя своим теплом…


— Телом и теплом искушала, и пыткой было вот так рядом, без права прикоснуться к тебе так, как хотелось… с первой минуты, когда я увидел тебя не на портрете. И всё равно не проси прощения у меня за то, что просила с тобой лечь. Доверие твоё значит больше для меня, чем всё остальное. И за эту сладкую муку можно всё отдать…


— Как мне искупить свою вину?


— Вину?


Внезапно вижу жемчужины слёз на его ресницах.


— Вину? Царевна моя живая, ангел мой, какую свою вину ты хочешь искупить передо мной? Что позволила быть близко с тобой? Что искала у меня защиты и утешения, даруя мне и то, и другое в полной мере? Мадлен, верить мне или не верить, решение за тобой, но мне легче дать себя колесовать, чем представить себе синяк на твоей груди… руке… плече… Я люблю тебя, и если не суждено касаться тебя, то отдам лишь тому, кто станет любить тебя сильнее, чем я…


— Значит, никому не отдашь! — шепчу ему, чувствуя, как огонь разгорается внутри. Словно искорка живая возникла в душе, и начался пожар, и кажется, задохнусь сейчас, если не прикоснусь к его губам, хоть бы и пальцами…


— Мучить тебя не хочу, но умру, если сейчас не коснусь тебя, хоть бы и стану выпрашивать, чтобы губы… целовали мою ладонь.


Двумя руками он ловит ладошку левую и к губам тянет. Стоит мне ощутить этот поцелуй, и становлюсь ведьмой, которую сжигают на костре, а ей вся эта боль в радость, заговоренный огонь и боль заговоренная, что граничит с блаженством.


А потом всё прекращается, и губы больше не ласкают ладонь, а он сам стоит спиной к ложу нашему, в котелок травы собирает, овощи, что-то вкусное готовить начал, а на столе хлеб лежит, и вяленое мясо, и яйца…


Завтрак не хуже, чем в замке. И, пока я ем, мысленно жалуюсь Богу на судьбу, не сделавшую меня простушкой, или его не сделавшую принцем.


Тут я вспоминаю про их общую кормилицу.


— А почему тебя мама твоя молоком не кормила?


— Умерла… в родах. А у Дарин малыш… от хвори умер. Но ей муж всегда запрещал своих детей кормить. Может, от того они и умирали. А молока было много, и отец деньги нашёл, полгода платил Дарин за то, чтобы она моей кормилицей стала.


Позже, когда родился Эрик… в Саксонии принцев и принцесс всегда кормилицы выкармливают, чтоб у их мамочек грудь не теряла форму…


— Мне говорили педагоги, что всё это неправда.


— Очень может быть… Ты ешь, прошу тебя, все свежее. Я потом в деревне куплю козьего молока и сыр. А пока это нам на обед, традиционный суп из рубца. Только я его готовлю, как научила меня бабуля… она же мне рецепт того зелья дала… которым я тебя…


— Напоил, да, чтобы спасти меня, пускай и рискуя жизнью. Мой богатырь!


— Еще раз, прости, что напугал тебя. Всё-таки порка одно, а вот так… Не боишься теперь моих рук? Того, что они сделали?


— Не боюсь!


Дальше всё происходит быстро. Поймать его свободную руку, пока котелок внутри камина стоит, и глядя ему в глаза, вернуть ему подаренный поцелуй. Кожа его на руке грубее, мозоли чувствую, и сразу ощущаю, как всем существом начинает трепетать мой богатырь ненаглядный. Да, смотрела бы на него век, и всё б мне было мало.


Стоим и смотрим друг друга в глаза. И каждый делает один шажок вперед, навстречу друг другу, и я слышу собственное дыхание так, будто оно чужое, и громче всего звук его сердца биения, и жар на его щеках – всё свидетельства силы моей. И хочу закричать, «Поцелуй меня!», даже если потом принять за поцелуй смерть лютую…


Минута прошла, его пальцы скользят по моей спине, словно она голая, теперь бы и вовсе сгорела вся, и второй рукой по волосам гладит меня, и жаркое дыхание его обжигает кожу на шее, и снова слышу крик своей души, «Поцелуй меня!» Но я молчу, только сильнее подаюсь вперед, и твержу «Ты мой!»


Долго облизываю пересохшие губы, но это не помогает, чахну я, сохну без того, чего жажду.


— Неужто так и будешь мучить меня? Мстишь мне, да?


Легкое влажное касание словно родниковая вода.


— Сладкая как вино! — пропел мне в ухо голос любимого, и всё.


Первый поцелуй, запретный, и по любви, словно погружение в те самые воды горного озера в деревне, когда я представляла мужа рядом с собой, питает всё тело живой влагою.


Первый раз, второй, третий, давно уже, если бы богатырь мой не обнимал меня, упала бы, ведь не чую ног, и твердой земли под ними не ощущаю, летаю, летаю… Без крыльев окрыленная шепчу ему, «Целуй меня!»


Наши рты голодные, ненасытные, и чувствую, как трудно ему сейчас не перейти черту, а я бы всё отдала за то, чтобы стать ему женой, потому что так он будет со мной…


Он стоит на коленях, поверженный, сраженный, покорный, а я знаю, чувствую его силу богатырскую. Ему больно было свидетелем развлечения кровавого быть, а уж самому убить… Теперь понимаю, что он сделал ради меня. Душа вот новым шрамом обзавелась. А я жмусь губами к его глазам, и мысленно клятву ему даю, что все раны излечу, всю его боль на себя возьму. И ласки, начавшись, продолжаются, одна сменяет другую.


— Как ты прекрасна!


Я вижу подтверждение в его взгляде, видя своё отражение в омуте теплых карих глазах, и снова и снова твержу ему, «Ты мой!»


Вторая Ночь

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес»


Как же мало мужчине для счастья надо… Лишь один поцелуй любви и одна клятва. Ей я верю больше, чем самому себе. Знаю, что она не обманет меня, теперь. И даже смерть кажется не цена. Она в жизни у меня одна. И первый поцелуй внутри горит огнем, который не дано никому потушить. Но как же страшно теперь от мысли о том, что он первый, и он же – последний.


— Мадлен…


Я слышу ее имя, произнесенное мною самим, и снова ужас охватывает меня; как посмел прикоснуться к ней, когда судьбой и Богом она предназначена…


— Тебе предназначена, тебе! — шепчет женщина, чья власть надо мной безгранична, будто читая мысли мои легко. — Ты смелый, а боишься. Что пугает тебя, расскажи мне.


— Стать тебе ненужным боюсь, когда время наше закончится.


— Я принцесса саксонская Мадлен, и я слово своей чести тебе даю, что с тобой останусь, твоею стану, и никто не посмеет причинить тебе боль. Ты мой! Но не вещь моя, а продолжение меня. Позволь снова поцеловать тебя.


Стоя перед ней на коленях, шепчу:


— Поцелуй меня, иначе вернее умру, чем от бича, камня, или меча.


Соприкосновение наших губ такое теплое, и моё уважение к любимой женщине не позволит мне причинить ей боль, целуя так, как доводилось селянок целовать. Аромат влажной кожи завладевает моим сознанием, и прежде чем смог бы попросить разрешения, провожу языком по ее шее, и солоновато-горьковатый вкус остается во рту. Теперь уже весь я только ею пропитан, будто и правда мы одно существо.


И тут же она делает тоже самое, касаясь моей шеи своим языком, и пальцы утопают в ее волосах, и всё это лишь в первый раз.


Кто сказал бы мне, что не бывает так, чтобы взглянуть раз в ее глаза, и отказаться ради нее от всего, что держало на земле до этой встречи, потому что теперь держит меня она, я бы плюнул неверующему в лицо. Даже у самого Создателя готов отвоевать это право, быть с ней.


— Ответь, ты ведь и раньше девушку целовал?


Ее губы касаются моего уха, ее дыхание сводит с ума, но на вопрос нужно отвечать.


— Доводилось, да…


— И обладал?


Щеки пылают от стыда, но ей я не в праве и не в силах лгать.


— Да.


— Скажи, как это было? Что ты испытывал тогда?


Вот теперь мне действительно стыдно, ведь выходит, не многим я лучше Эрика…


— Словно хищник догнал добычу и съел… Насыщение, облегчение, триумф, но всё это кратковременно, словно вспышка в небе, молния, но стоит ей погаснуть, и темнота такая, будто и заря-то больше не забрезжит никогда. Ты спросишь, зачем в таком случае это делать, и будешь права. Нет, не из чувства товарищества с Эриком, ради всего, что свято, не думай так. Раз увидел, как он селянку, соседку мою, силой брал… и мысль о том, чтобы я мог бы поступить также, сгинула… Но тело жаждало ласки, пускай хоть кратковременно.


— Это было не по любви?


Как смотрят на меня, смятенно, ее глаза.


— Нет, я просто терял над собой контроль, понимал, что мне женщина нужна. Пришёл в бордель. Эрик не знал. Никто не знал. Далеко от дома место нашёл, сказал, что на одну ночь, и заплачу сколько скажут. За горсть золотых монет привели меня в комнату… там сидела она, в темноте, только свечи стояли у стены на столе, освещая ее фигуру.


Мне сказали, что до утра я могу делать с ней всё, что я захочу, но не бить, не калечить, не измываться… Она посвятила меня в премудрости плотского наслаждения, не спросив мое имя, и не назвав своего.


Утром я ушёл, и больше не возвращался туда. Я больше не был невинным юношей, но познал ли я любовь? Страсть? Влечение? Плотское удовлетворение да, только воспоминание о нем стерлось так быстро, будто не было ничего. Пустота раскрыла свои объятья, и я до сих пор не понимаю, что в этом хорошего, потоптать женщину, избить, силой взять или за деньги.. С тех пор мне Эрик стал еще более омерзителен, и он знал… Понимаешь, он знал, что противен мне, и иногда, чтобы поизмываться надо мной, звал к себе в комнаты, когда там уже находилась жертва, и брал ее силой на моих глазах… Противно было, но и это еще не всё…


Тут я замолкаю. Боже всемогущий, зачем я рассказываю об этом ей, если знаю, что она может возненавидеть меня или начать презирать…


— Говори же, любимый, выпусти яд, что травит твою душу, выпусти его наружу, освободись, не бойся! Когда рассказывала я, ты слушал, не судил, теперь доверься мне до конца.


Она гладит меня по волосам, и словно яд действительно душу травил, и вот его всё меньше. Она целовала меня сама, а значит, своим меня назвала, выбрала сама.


— И это было еще не всё. Он приказал мне смотреть на то, что он делал, а она молила меня, не устами, глазами, о спасении. Да только я ничем не мог ей помочь.


А потом, когда он наконец оставил ее, то приказал мне… тоже взять ее силой. Тогда впервые он получил от меня отказ подчиниться воле принца, служение которому должно было быть честью для меня.


И тогда он приказал привести туда Дарин, нашу кормилицу.


Когда она пришла, он взял в руку бич, другой рукой поставил на колени пожилую женщину, которая была мне ближе, чем родная мать, разорвал на ней платье, обнажая спину, и сказал:


— Она уже немолода, пара ударов, три, четыре, и всё, смерть. Выбирай, молочный брат, кто тебе дороже, кормилица, или эта девка!


И я…


Мадлен смотрит на меня и плачет:


— Бедный мой любимый, как же я ненавижу его… Какой страшный выбор…


— Страшнее то, что было дальше. На столике у кровати Эрика лежал кинжал… Дарин, пока садист наслаждался мукой на моем лице, рванулась вперед, схватила кинжал и ударила себя в грудь, избавляя меня от необходимости выбирать между тем, чтобы стать грязным насильником или не стать, но приговорить к смерти вторую мать.


Удар был точный, Дарин знала, что делала… А я не мог Эрику мстить за ее смерть, и за то, что ее даже на кладбище похоронить было теперь нельзя, только за оградой и в безымянной могиле. Как бы сильно я ни ненавидел его, он мой молочный брат, и в память о Дарин не в праве тронуть волос на его голове. Но тогда впервые я хотел убить другого человека потому, что хотел уничтожить тварь…


Мадлен рыдает, шепча:


— И за него замуж хотели отдать меня!


Обнять ее за плечи, прижать к себе, и знать, наверняка, что она – моя, положить ее голову на своё плечо, вытирать ладонями ее мокрые щеки и шептать так просто:


— Я люблю тебя! Мне никогда никто так не сочувствовал, живая моя Царевна!


В лесу постепенно наступает ночь, в камине ярко горит огонь, свечи удлиняют тени на стенах, а я глажу Мадлен по волосам, всматриваюсь в ее лицо, касаясь губами ее волос. Всё в ней дышит невинностью и чистотой, и даже наша страсть… чиста. Ей не нужно просить меня поцеловать ее, потому что нет сил удержаться.


Каждое прикосновение пьянит, как крепкое вино, а я хочу ещё, ещё, ещё…


Пальцы сами тянутся к пуговкам на ее груди, и припадаю лицом к атласной коже трепещущей рядом женщины, чья плоть словно сокровище, которым отчаянно жажду обладать… Или отдаться ей, чтобы она обладала мной.


Внезапно легкий толчок в грудь дает импульс моему телу и я покорно лежу на спине перед ней, а тонкие, быстрые, ловкие пальцы избавляют меня от давно уже мокрой насквозь рубашки.


Ее губы покрывают поцелуями мои плечи, руки, ладони, потом шею и грудь… И стоит ей коснуться прохладной рукой сосков, как они твердеют и от желания я издаю тихий, но не укрывшийся от ее слуха рык.


— Мой богатырь, — шепчут желанные губы любимой женщины, и в ответ я повторяю ей снова:


— Я не отдам тебя ему, никогда! Он не надругается ни над твоим телом, ни над душой! Ты владеешь мной…


И тут же она целует меня в живот… как не подчиниться инстинкту и не начать тянуть ее голову вниз… вцепиться пальцами в простыни… зная, что это не поможет…


Внезапно за окном мы оба слышим треск, а потом гул, знакомый мне с детства… Молния попала в дерево и начался пожар.


***


Только чудо и наши с Мадлен усилия не позволяют огню перекинуться на нашу хижину. Хорошо, что тут колодец, ведер три, я кидаю, поднимаю, и мы бежим заливать огонь, и так много-много раз подряд.


Лишь под утро удаётся полностью потушить пожар, и мы оба еле стоим на ногах, но сил хватает взять мою царевну на руки и уложить спать.


Сон приходит мгновенно, стоит мне прислушаться к ее ровному дыханию. В предрассветном сумраке и в хижине, и в лесу властвует тишина.


Третий День

«Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,


У всех золотых знамён, у всех мечей».


Ночь была тяжелой, и открывать глаза совершенно не хочется, но солнечный свет ласкает лицо, а желание сильнее всего – увидеть его.


Только прежде чем открыть глаза, я прислушиваюсь к блаженной тишине. Да, вот, справа я слышу его дыхание. Так дышат во сне. Я не хочу его будить, поэтому продолжаю лежать не шевелясь. И тут же его дыхание меняется, становится немного громче и беспокойнее. А потом он шепчет во сне. Это имя. Женское, но не моё…


Внутри тут же рождается чувство, которого я не знала прежде. Как он посмел, лёжа рядом со мной, во сне бредить другой… И, не смотря на это, разливающееся по венам жгучее чувство, я прислушиваюсь. Кто она? Как ее зовут? Где она живёт? Она родом с тех же мест, что и Эрик, и сам Юрхен?


В тот же миг спонтанное желание сделать так, чтобы ему стало также больно, пробуждается внутри, и неожиданно даже для самой себя я начинаю стонать, вроде как во сне, «Эрик, мой Эрик, где же ты?»


Сквозь сон я слышу, как ее голос зовёт… его, злодея, его, Эрика, и это после всего, что я рассказал ей о нём. Как же так? Как же так?


Я резко сажусь на кровати, провожу ладонью по лицу, а ее голос за моей спиной всё продолжает звать – его.


— Мадлен, проснитесь, Вы не у себя дома. Раз Ваша тоска по Принцу Эрику так велика…


Я сижу к ней спиной, и это хорошо; хорошо, что она не видит моего лица. Хорошо, что я сам не вижу своего лица.


И тут ее голос спрашивает меня, и в нет и тени сонливости:


— Кто она? Кто она, та злодейка, укравшая Ваше сердце прежде меня? Кто опередил меня?


Неужели я во сне снова возвращался в ту ночь… Думал, что тот Ад давно отпустил меня. Похоже, я ошибся.


— О ком Вы говорите? — задаю свой вопрос и слышу, что мой голос предательски дрожит. Я уже рассказал ей так много, но готов ли рассказать обо всём до конца?...


— О той, которая только что занимала Ваши грёзы!


— Мадлен, прошу Вас, если Вы любите Эрика, то забудьте всё, что я по неосторожности говорил Вам и возвращайтесь домой… Я возьму всю вину на себя.


— И умрёте!


— Что с того, если Вы не со мной, не моя…


— Вы грезили другой, причём же я?


Ее звонкий, чистый, красивый голос проникает в самые глубины моего подсознания, а ревность душит…


— Вы не понимаете, Мадлен, всё не так!


— А как? Объясните мне!


Мой голос кажется мне чужим. Я требую у него ответов, хотя разве он обязан отчитываться передо мной… Да, да, обязан, ведь он вмешался в мою судьбу, защищая, опоил меня, украл, принес сюда, и – он любит меня! Я точно знаю, чувствую, всё вокруг, самый воздух в этой хижине шепчет мне на ухо, что он любит меня. Так как он мог думать о другой теперь, здесь, сейчас?


— Кто она? Ответьте мне! Юрхен, ответь…


Последние два слова почти мольба.


Он оборачивается, смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд словно взгляд обреченного на гибель зверя, в которого вот-вот выстрелит охотник.


— Её звали Анна. Она была моей невестой. Юное, невинное, наивное создание. Она была предназначена мне в жены. Анна приходилась дочерью троюродному дяде Эрика, тоже королевских кровей. Для меня этот брак стал бы возможностью обеспечить совсем другое будущее своим детям.


Я не был влюблен в Анну, но я ею восхищался, боготворил ее за ее целомудрие и красоту души. Но именно тогда впервые в нашем совместном с Эриком пространстве появилась трещина. Он возжелал ее именно потому, что что-то лучшее, чем было у него, предназначалось мне.


— И что же? — спрашиваю, не в силах молчать и жить хоть миг в неведении.


— Что же? Эрик умеет обуздывать свои низменные инстинкты, когда ему это зачем-то нужно. Он был галантен, сдержан, учтив с ней. Он очаровывал ее как только мог. И вот, не прошло и двух недель, которые она гостила в замке Эрика, и он совратил её. Анна отдалась ему по любви, и, пока она спала, он пришёл ко мне, разбудил и велел следовать за ним.


Мы вошли в его покои, и я увидел её – в его постели, обнажённую, обесчещенную, уязвимую, такую хрупкую, всё ещё спящую.


Эрик подошел и толкнул ее в плечо. Глаза небесной голубизны открылись, она смотрела удивленно, всё ещё немного сонно, прямо на меня. Тогда внезапно она поняла, что видит, и что это значит.


Обернувшись одеялом, она бросилась в ноги Эрику, умоляя, чтобы он сделал ее своей женой.


В ответ Эрик лишь гнусно засмеялся и сказал, что никогда не женится на гулящей падшей девке…


В ужасе Анна перевела взгляд на меня и я готов был тогда взять ее грех на себя и всё равно на ней жениться, когда Эрик подошел к постели, сорвал окровавленную простыню и заявил, что представит всем подданным своего королевства доказательство грехопадения Анны… если я немедленно ни откажусь от брака с ней. В противном случае ей грозило побивание камнями и лишение всей ее семьи всех титулов и привилегий.


Тогда Анна схватила кинжал, тот самый, которым потом заколола себя Дарин… и вонзила себе в левую половину груди.


Девушка, которую я видел матерью моих детей, и казалась мне святой, лежала без дыхания в луже своей крови у моих ног, а я не мог выдавить из себя ни звука.


Сначала Анна, потом Дарин, а теперь Вы… Я не смог спасти их от него, но Вас я должен спасти во что бы то ни стало. За невесту и кормилицу я готов был его убить, но за Вас я отдал бы собственную жизнь.


Родные карие глаза смотрят на меня одновременно преданно, ласково, и как-то болезненно.


— Я боготворил ее, безмерно уважал ее, но Вас, Вас, Мадлен, я люблю, больше жизни своей люблю, и, стоит Вам приказать, более никогда не стану о ней, об Анне, вспоминать, если Вам от этого больно…


Меня словно тоже полоснули по сердцу тем самым проклятым кинжалом, забравшем жизни двух дорогих его сердцу женщин. Я даже не знаю, как называлось то чувство, которое еще несколько минут назад владело мной, и заставило вести себя столь жестоко и безрассудно.


— Мне больно не от того, что Вы шептали ее имя, а от того, что нечаянно нанесла Вам рану…


— Нет! Вы же не могли знать, что снилось мне…


— Расскажите, Юрхен… если сами этого хотите.


— Я снова видел, как она отнимает у себя жизнь на моих глазах, а потом вдруг она начала превращаться в Вас… Мадлен, я шептал ее имя, но думал я о Вас, о том, что не переживу это в третий раз! Он уже отнял у меня двух дорогих мне людей, и я вроде бы всё ещё не сошёл с ума… Но если и Вы падете жертвой его жестокости, мстительности, зависти и подлости, я сначала убью его, а потом пусть делают со мной, что хотят.


Протянуть к нему руки, сейчас, и объясниться, необходимо срочно.


— Но Вы во сне шептали его имя…


— Кажется, это называется ревность… Я же не знала, что случилось с той, чьё имя дрожало на… твоих губах. Словно огонь пылал внутри и я была готова ее убить… Юрхен, я не знала, и опрометчиво нашла единственный способ…


Я делаю паузу, ища нужное слово.


— Поквитаться? — подсказывает он. — Что же, если бы я действительно был виновен перед Вами, Вы не смогли бы наказать меня более…


— Жестоко, чем сделав вид, что его зову? Тварь, отнявшую у… тебя дорогих твоему сердцу женщин? Я ненавижу себя за это! Недаром о ревности читала, что нет более разрушительной силы на земле… Прости меня!


— Вы ещё так молоды и невинны, не смотря на все знания, которые Вы получили. Вы действовали интуитивно. Что же, теперь я тешу себя надеждой… Если ревность пробудилась в Вас, когда имя другой женщины слетело с моих уст, значит ли это, что я действительно небезразличен Вам?


Я жду её ответа как узник ожидает приговора – пощада или смерть, что ждет его теперь впереди?


И ее зеленые глаза смотрят на меня так, словно она и правда думает, что я… прекрасен? Лишь бы она всегда вот так любовалась мной!


— Иди ко мне, родной, и я заглажу свою вину.


Это значит, я буду жить.


— Я тут, моя Царевна, у Ваших ног.


— Ляг на спину, так, чтобы я могла смотреть на тебя и касаться тебя, и я искуплю… я хочу тебя целовать.


Ее кулачок толкает меня легонько в грудь, и тут же я ложусь перед ней, защиты никакой, и смотрю на нее, зная точно, что, начни она убивать меня сейчас, не стал бы защищаться. Из ее рук и смерть принять не грех.


Но ее руки, глаза и губы обещают жизнь, надежду и любовь. Любовь, о которой прежде я не смел мечтать. Нет, я не отдам ее ему. Я не отдам ее никому!


Ласковое прикосновение тонких пальчиков к моему виску. Она гладит меня по волосам, а я готов, скуля, вымаливать поцелуй.


Но и об этом не приходится умолять. Теплые, чуть влажные, сладкие губы прижимаются к моим, и приходится отчаянно вцепиться руками в простыни, чтобы не согрешить сейчас…


Отняв свои губы от моих, словно лишив меня жизненной опоры, Мадлен тут же возвращает меня к жизни, жарко шепча мне на ухо:


— Разве ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой?


— Хочу! — отчаянное «хочу!» вырывается словно крик, молитва о спасении.


— Если мы сейчас с тобой отдадимся друг другу, разве не будет это значить, что мы с тобой муж с женой?


Да, конечно, она права. Даже не венчаные, если двое любящих отдаются друг другу, то считаются мужем и женой. Потом только останется венчаться у алтаря.


— Будет значить, — шепчу в ответ и тут же чувствую ее ладонь на своем животе.


— Юрхен, прошу, не давай мне повода ревновать… я теперь поняла, это страх, дикий, потерять любимого, утратить его любовь…


И вот тогда я впервые даю волю рукам, позволяя пальцам утонуть в ее волосах.


— Я не дам повода, слово чести! И ты не можешь утратить мою любовь, потому что без моей любви к тебе меня вовсе нет.


— Как хорошо, — шепчут губы любимой. — Как хорошо! И я тебя больше ревновать не заставлю. Ведь ты судьба моя и жизнь моя, и я эту битву не проиграю. Ты мой, если только хочешь быть моим…


— Я только твой. Что хочешь, делай со мной.


— Близко быть хочу с тобой. И знать, что я – единственная.


— Ты единственная моя!


И снова она целует меня, а ее имя заполняет собой весь мой мир. Ее пальцы тихонько оглаживают мой живот, бока, бедра, плечи, и везде, где они соприкасаются с моей кожей, будто прекращается боль. Я и не осознавал раньше, сколько во мне скопилось боли, а тут ее руки творят волшебство и снова и снова она целует меня, теперь уже не только в губы.


Быть с ней близко, пускай лишь один раз, за это можно всё отдать, хоть мне кроме жизни моей отдавать-то в общем нечего.


— Отдайся мне, и владей мной, своей женой.


Слово сказано, всё. Она ласкает меня, а я молча кладу ладони на ее плечи. Эта женщина – моя, и горе всякому, кто попытается отнять ее у меня. Это вызов всему миру. Пускай. Она меня приревновала, а я ее. Потому что мы боялись утратить любовь. Теперь уже не боимся больше.


— Ты – любовь моя!


— А ты – моя!


И ее дыхание снова сводит меня с ума.


Ночь

«…И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –


У того, с которым Яков стоял в ночи»


Его дыхание сводит меня с ума, и я мысленно обращаюсь к Богу с признанием, что даже против Его воли пускай, всё равно он, Юрхен, будет мой. И если придется, оружие в руки возьму, и за него вызов брошу кому угодно. И одновременно прошу у Господа по праву быть женой любимого, а не того, который и над телом моим бы надругался, и над душой.


— Иди ко мне!


Никогда раньше не осознавала силы этих простых слов. «Иди ко мне!» и я вижу в его взгляде огонь, который полыхает в его душе.


Впервые в жизни хочется отдать один приказ, и приказ этот прост:


— Ляг передо мной, и делай всё, что я скажу. Хочу, чтоб был ты только мой. Раздевать тебя сама хочу.


И я говорю всё это вслух. Мне кажется, что я ничего не боюсь, хоть и знаю, что это не так.


Только страх мой такой, какого не испытывала никогда. Если сейчас ни начну раздевать его и целовать, от неудовлетворённой страсти я просто сойду с ума. Поэтому пускаю руки ему под рубашку, оглаживаю его бока. Кожа у него там влажная и шелковистая, гладкая, и тут уж всё так просто; быстро задираю рубашку наверх, и лижу пупок своему мужу. Скоро, скоро стану совсем его, а он целиком станет моим. Телом, разумом и душой. А не что-то одно.


— Я не могу без тебя жить!


Это клятва, обещание на всю жизнь, которое можно давать лишь раз за то время, пока ощущаю себя собой. Эрику я никаких обещаний не давала.


Шарю руками, как слепая, по его груди, невзначай задеваю соски.


— А знаешь, я читала в одной книге о том, что среди животных есть самцы, у которых есть молочные железы, и при необходимости они могут выкармливать детеныша. Еще говорят, что это приятно…


Я имела ввиду, что готова доставить ему удовольствие, о котором я только читала, как вдруг словно невидимый барьер исчез между нами.


— Открой мне тайну, позволь коснуться твоих плеч, спустить с них ткань твоего платья, а потом еще и еще, продолжить тебя раздевать и одновременно целовать, и я стану так тебя ласкать, обнимать, целовать, а потом, когда смогу целовать твою нежную грудь, позволь моим губам коснуться твоих сосков…


Вместо слова «позволяю», рву на себе платье как дикий зверь рвет на части свою добычу. Треск плотной ткани заполняет собой пространство, а мы смотрим друг другу в глаза, не мигая.


— Целуй меня! — почти кричу, а от верха платья остались ошметки.


Меня впервые в жизни пожирают взглядом.


— Как ты прекрасна, моя Царевна!


И ласково пальцами он оглаживает контуры моей груди, не касаясь пока сосков. Накрыв ее ладонями, он ласкает нежно и бережно, а потом его губы смыкаются на моем соске.


Вот о какой тайне он говорил мне всего несколько минут назад. Словно он больше, чем мой мужчина, богатырь, возлюбленный, друг, брат, муж. Он мой ребенок, продолжение меня. А я источник жизни для него.


От всех мыслей меня отвлекает легкое покусывание по очереди обоих сосков, от чего внизу живота начинается пульсация. Моё тело реагирует так мощно, будто каждую клеточку его пронзает молния, несущая тепло, жизнь… страсть.


— Мади, ляг на спинку, не бойся меня, умоляю!


Я подчиняюсь. Да, любимому можно подчиниться, это возвышает, теперь я это точно знаю.


Лежа на спине, я чувствую, с какой легкостью и низ моего платья оказывается на полу, теплые, нежные руки избавляют меня и от последней детали ненужной сейчас одежды, а в камине трещат дрова, и этот звук кажется мне прекрасным аккомпанементом к тому, что с нами происходит.


Ноги мои чуть раздвинуты, я дышу как выброшенная на берег рыба. Ну и что с того, что я – саксонская принцесса и мне нельзя проявлять свои эмоции. Здесь и сейчас я сдерживаться не собираюсь, мне не перед кем играть любую роль. В объятьях Юргена и перед его взором я такая, как есть.


— Я люблю тебя!


Это помогает. Он припадает к моему лону, и я сама не знаю, как, но чувствую, что моё тело начинает по-другому пахнуть.


А потом его губы смыкаются там, внизу, на том, о чем писали в той книге… оно отвечает за женское возбуждение.


Мгновенно приходится вцепиться пальцами в ткань, на которой я лежу и тянуть на себя, изгибаясь как кошка, потягивающая на коврике у камина.


Утробные звуки, которые заполняют хижину, оказывается, издаю я.


— Раздевайся!


Это не приказ, а просьба, и, стоит ему скинуть рубашку, я подчиняюсь своему инстинкту, сося ему соски также, как он сосал их мне.


— Все снимай! Ну же! Я голая, а ты всё еще нет…


Со сладострастным интересом я слежу за его манипуляциями. Раньше я видела мужа Шейлы голым, но ничего не рассмотрела. Видела рисунки в книгах – обнаженного мужского тела. Но наяву видеть так – любимого мужчину, ни с чем не сравнимо.


— Ты красивый! — мой шепот кажется мне оглушительным, так он откровенен.


Рука сама тянется туда, вниз, сначала лаская его живот, потом бедра, попу, всё ниже и ниже. Но смотрю я не туда, а ему в глаза.


Карие глазки сначала томно закрываются, потом открываются снова, зрачки расширены, дыхание громкое и прерывистое, и он уже весь мокрый.


— Так должно быть? — спрашиваю его, боясь того, как глупо прозвучал вопрос.


— Говорят, что да, но в тот раз… о котором я говорил тебе, было не так.


— А как?


— Противно. Я хотел понять, почему Эрик всё время и со всеми девушками это делал. Будущей жены я не смел коснуться, а мне хотелось… плотского удовольствия. После того раза я больше этого не делал.


— Почему?


Из глаз медленно стекают слёзы, а внутри всё болит, всё ноет.


— Мне хотелось, чтобы это было по любви. С той, с кем первый раз и правда первый, а последний – перед уходом из жизни.


Вот увидел тебя, живую, и сразу понял, «Вот она!» А тот портрет словно рисовали не с тебя. Сжатые губы, плотно и зло, лицо выражало высокомерие, а взгляд – презрение. Ты не такая!


— А какая?


Мне нужно, немедленно, услышать ответ. И я его слышу:


— Отзывчивая, добрая, теплая, изысканная и одновременно простая, и самая красивая… и желанная.


Сказать тебе, почему я растерялся тогда, когда Анна и Дарин… убивали себя?


— Сказать.


Любовь зиждется на доверии, и в каком-то смысле мы оба, обнажая друг перед другом душу, уже делаем это, то, что бывает между супругами.


— Эрик. В его присутствии я словно бы теряю волю. Вернее, приказам его я противостоять могу, а вот действовать – нет. Он словно змея, лишает меня воли для совершения поступка. Будто бы это какое-то колдовство.


Колдовство… колдовство? Колдовство!


— Ну конечно, как я могла забыть…


— Забыть о чём?


Юрхен смотрит на меня так, словно ожидает откровения. Да, в каком-то смысле так оно и есть.


— Разве твоя бабушка, научившая тебя варить сонный отвар, не говорила тебе, от чего те, кто породнится через кормилицу, будут связаны между собой? Ты не можешь при нем противиться его воле также, как он не смог бы поднять оружие на тебя. Ваша кормилица заговорила вас, чтобы младший старшему лично навредить не мог, но вынуждена была еще один заговор сделать, чтобы ты не мог помешать при нем воле другого человека. И касается это ограничение только вас двоих. Дарин об этом знала, она самолично заговорила вас с ним, чтобы открыто воевать друг против друга не могли.


Ей это стоило жизни, но она-то знала, почему ты замер. А вот Анна этого знать не могла.


Дрожь, крупная, пробегает по спине.


— Знаешь, ты когда во сне ее имя бормотал, я не сразу расслышала. Но что это – женское имя, я поняла сразу, и знала, что это ни мать, и ни сестра. От ревности я ее чуть ни прокляла… а это очень злая магия. Нельзя смерти умершему снова желать, нельзя! И я так хотела заставить тебя ревновать…


— Мне было страшно, — произнес мой возлюбленный тихо и печально.


Да, я знаю, он испытывал не гнев, не радость, а страх.


Успокоить его хочу, и снова оглаживаю ладонями, ощупываю его тело, и на этот раз смотрю туда, позволяю себе погладить там, смахивая капельки влаги с его тела на ткань простыни.


— Иди ко мне, — шепчу я снова, поглаживая его по ягодицам, от чего там, внизу, начинается движение. Так вот как это выглядит. Надо же, какой большой… у меня мужчина.


Это должно быть больно, шепчу себе, смиряясь, позволяя себе его хотеть.


Беру за руку, и кладу его ладонь себе на плечо.


— Иди ко мне! — повторяю в третий раз, и он становится последним перед прелюдией, обоюдными ласками.


Мы уже несколько минут целуемся до самозабвения, он на мне, я на спине, обнимаю его ногами и терпеливо (сама от себя не ожидала такой выдержки) жду, пока он решит, что я готова и сам будет готов.


— Ты станешь моей женой? — слышу прерывистый шепот на ухо.


— Стану! Стала! Давай!


Видимо моё тело и правда совершенно готово: жар и пульсация внутри, и я чувствую, как мое лоно жаждет получить того, кто сможет подарить ему семя… ребенка.


Один сильный, проникающий толчок, и я понимаю, да, именно этого оно хотело, моё тело. И на это реагирует и мой разум (теперь он мой, только мой, а я его!) и моя душа, из-за чего я лишь теснее и жарче прижимаю его к себе.


— Тебе не очень больно?


И снова он, мой самый любящий, думает не о себе.


— Мне хорошо, любимый! Ведь теперь ты мой супруг, а я твоя…


— Царевна! Мади, я тебя люблю!


Его язык охаживает мою шею, плечи, груди, губы, и словно дыхание у нас теперь одно на двоих.


Как это называется, то, что мы оба испытываем…


— Пик удовольствия! — подсказывает мне мой богатырь, и я знаю, точно, теперь он меня никому не отдаст, ведь я – его по праву!


***


— Принц Эрик, вы с ума сошли? — окликнула его мать Мадлен, заметив, как, под покровом ночи несостоявшийся муж ее дочери крадется в их семейный склеп с хлыстом, зажатым в его руке.


Но глаза Эрика сверкали бесовским огнем и казалось, он не соображал, что говорил:


— Сейчас пойду в жены опочивальню и проучу ее как следует за то, что посмела не посетить меня сегодня! И кстати, где мой телохранитель, Юрген? Я не видел его три дня!


И хлыст внезапно щелкнул по полу. Звук вышел резким, и мать Мадлен вздрогнула, реагируя на этот шум.


— Вы не оскверните память моей единственной дочери! — сказала Королева, морщась. — Еще один шаг, и вы вынудите меня сообщить вашим родителям о непотребстве. А где ваш… раб, я понятия не имею.


— Пусть только вернется, шкуру с него спущу, — зашипел Эрик, словно разъяренная змея, на которую кто-то имел неосторожность наступить.


Но отступить перед лицом Королевы ему пришлось.


— Изверг, — бормотала Королева, глядя на их фамильный склеп. — Какое святотатство, пытаться с хлыстом проникнуть туда, где покоятся умершие… А я видела его мужем моей Мадлен, нежной, ласковой. И таки он прав, а куда делся этот Юрген… так ее девочку глазами… обнимал да целовал. Не был бы он ей неровней, отдала бы Мади за него, а не за этого…


Сама не заметила за своими мыслями, как оказалась на пороге склепа, у потайной двери. Толкнула, она и открылась, бесшумно.


На стене горел один факел, специальный, их меняют раз в неделю, а прошло только три дня.


— Девочка моя, — заплакала Королева, и тут заметила… тела дочери на месте не было.


Словно громом пораженная, стояла Королева рядом с последним ложем Мадлен, и крик зарождался в ее груди. А потом вдруг стих, замер и вовсе исчез.


— Вот оно как… Ты опоил ее и спас? Покусился на ее честь? Или она отдалась тебе? Вот что пробудило Эрика… Магия любви. Мадлен, детка, ты жива, и этой ночью ты… согрешила? Нет…


Королева вскинула взор наверх, на второй факел, который обычно никогда не зажигали. Горит. Значит, всё по любви. И ребенок у них будет.


Глубоко вздохнув, мать опустилась на колени и начала шептать молитву о том, чтобы Бог защитил ее дочку, и внука.


***


Мы отдаемся друг другу снова и снова, и я точно знаю одно, то, о чём расскажу ему сейчас:


— У нас будет ребенок!


Какое счастье! Только почему-то мы оба плачем.


День Четвертый

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого, что лес – моя колыбель, и могила – лес»


Теплое, нежное прикосновение ее пальцев к моей щеке, ладонью она утирает мои слезы, гладит и лицо, и душу. И страх отступает, не сразу, постепенно, словно уходит на цыпочках, бесшумно, оставляя после себя лишь тоску по ночи, которая прошла. Наша первая ночь. Дай Бог, чтобы не последняя.


Как хочется прижаться губами к ее атласной коже. Прижаться и так замереть. Как просто шепнуть ей сейчас о том, что я не могу без нее жить. И сколько силы будет в моих словах, «Я люблю тебя больше жизни»…


— Знаешь, — она заговаривает первой, заглядывая мне в глаза, шепотом, словно не хочет, чтобы нас слышал даже Бог, — до тебя ведь не было никого. Ничего не было до тебя. Ни любви, ни желания, ни страсти. Разум взрослел, менялось тело, возникали мысли о том, как это будет, моя первая брачная ночь. Мама рассказывала мне с детства, кому я буду отдана, когда. Только моё целомудрие было не от воспитания, а от запретов, которые я нарушала мысленно. Не физически, но сути это не меняет. Желания возникли с той поры, как я подсмотрела за Шейлой и ее мужем. Но желания мои были бестелесными, не связанными с мужчиной.


Мади снова погладила меня по щеке.


— А потом мне прислали его портрет. Красив, молод… сексуален… Хотя на тот момент любой мужчина мог показаться мне привлекательным в этом отношении, потому что я мечтала о поцелуях и объятьях, о прикосновениях и страсти… И тут у моих мечтаний появился плотский объект.


Мадлен поцеловала меня в глаза, и по всему телу разбежались мурашки, а мне снова захотелось отдаться ей и дышать с ней на двоих одним дыханием.


— Только стоило мне увидеть тебя, и словно свет вечной жизни коснулся моей души. Мне показалось, что до этого я блуждала в кромешной тьме, не осознавая это. Любимый…


Провела кончиками пальцев по моей шее.


— Любимый, прости мне мою жестокость, источником ее была мне твоя недоступность. А ведь до того момента я всегда получала всё, чего хотела. Иногда нужно было топнуть ножкой, повысить голос, заплакать при родителях, и они готовы были исполнить любой мой каприз. И вдруг между мной и моей мечтой непреодолимой стеной встал социальный статус. По праву рождения я могла получить что угодно, кроме самого главного, взаимной любви? Я была готова отказаться от своего положения в обществе, стать простолюдинкой, лишь бы быть с тобой.


Слёзы заблестели на ее ресницах.


— Но под венец я шла всё же с ним. Помня твое предостережение, чувствуя зло, которое от него исходило. Я не знала, как мне быть, ведь отказ от брака предполагал наказание…


Ты побледнел, любимый… Нет, прошу тебя, не надо! Не переживай, теперь всё будет по-другому. Наказать меня могли до этой ночи. Отослать в баварский монастырь, и там запереть. Заставить принять постриг. Но теперь уже не могут, потому что я отдалась по взаимной любви тому, кто признал меня своей женой. Моя семья будет вынуждена принять тебя, моего супруга. И разница в статусе более роли не играет. Более того, у вас с Эриком одна кормилица, а здесь, в Саксонии, это значимо. Но гораздо важнее другое…


Моя голова на ее плече, обеими руками она гладит меня по волосам, целует в глаза и в щёки.


— Ты мой осознанный выбор и по праву мой мужчина, муж, супруг. Никто не может законно разлучить нас.


— А Эрик?


Мой голос дрогнул на имени врага, которому я не смог бы навредить… я слово давал Дарин.


— Эрик… Он мог бы убить нас обоих, но тогда он лишится титула, состояния, наследства родителей, и будет изгнан с позором… и не только.


— Не только?


Я удивлен.


— Да, он будет заклеймён! Чтобы все знали, что он совершил убийство замужней принцессы и ее супруга.


— Я не хочу, — шепчу ей также тихо, как до этого шептала она, — чтобы таким было наказание ему, если нам с тобой это будет стоить жизни…


— Этого не будет!


Мадлен смотрит на меня как женщина, привыкшая повелевать.


— Ты давал слово кормилице, а я никому слово не давала! И, если он покусится на твою жизнь, я убью его! Убью, и мне ничего не будет. Понимаешь? Ничего! Поцелуй меня!


Подчиниться этому приказу мне более чем в радость.


После первого поцелуя следует второй, третий, Мадлен прижимает меня к себе, обжигая кожу своим дыханием.


— Любимый, единственный, прошу тебя, иди ко мне.


И через несколько минут хижина снова прислушивается к нашим стонам.


***


После того, как мать Мадлен приказала Эрику не сметь даже думать о том, чтобы осквернить склеп, где покоилось ее тело, он, одержимый яростью, решил проследить за несостоявшейся своей тещей. Поэтому он видел, с каким выражением лица она выходила из склепа. Как из храма.


Дождавшись ее ухода, Эрик вышел из-за колонны, за которой прятался, и приблизился к потаенной двери.


Дверь, всплакнув, открылась под натиском его желания попасть внутрь, и первое, что он увидел, было два горящих факела.


Нет, этого не могло быть… Этого не должно было быть!


— Ах ты змий, предатель, изменник! Как ты посмел укрыть ее от меня?... Но я найду тебя, и убью. Убью на ее глазах. Убивать тебя я стану медленно, а ее прикую к стене, чтобы она смотрела и слушала! Это будет возмездие за мою поруганную честь, и никто не посмеет судить меня. Три шкуры с тебя сниму, насильник, укравший мою невесту в час нашего бракосочетания. А потом, когда ты испустишь дух, я возьму ее силой прямо там… нет, я сначала возьму ее силой, чтоб ты смотрел. Какой же пыткой это станет, и как сладка будет моя месть! А убив тебя, я женюсь на ней, и по гроб ее жизни стану наказывать ее за измену. Вы оба пожалеете о своей легкомысленной глупости.


Эрик выскользнул из склепа, притворил за собой дверь, на этот раз не издавшую ни звука, шепча себе, что дело за малым, найти предателя. Он понимал, что, где Юрген, там сейчас и его сбежавшая невеста.


— Ничего, спящая красавица, от наказания и от судьбы тебе не уйти.


***


Пока только брезжил рассвет, Эрик собрал всю свою свиту, и отдал им однозначный приказ, прочесать все ближайшие к замку земли, ведь он был уверен, что Юрген ушёл в лес, а далеко уйти пешком с живой ношей он не мог.


— Найдете, не вздумайте причинять ему какой-то вред. Сообщите мне, где он прячется, а дальше уже моё дело. Я разберусь со всем самостоятельно. Ищите!


Но солнце уже почти село, а люди Эрика продолжали возвращаться ни с чем. Только один из слуг принца всё еще не вернулся назад.


Принц нервничал, срывался, кричал, хлестал своих людей хлыстом, рвал и метал, но легче ему не становилось.


До наступления темноты оставалось недолго, когда вернулся Тим. Он был бледен как снег на горном пике, и всё время крестился, что-то бормоча себе под нос.


Тряхнув его как следует за плечи, дав ему пару оплеух, Эрик потребовал ответа на свой вопрос, нашел Тим Юргена или не нашел.


— Колдовство, чур меня, свят, свят, чур меня… Отче наш…


— А ну прекрати! Что ты видел и где?


— Хижина, в лесной чаще, окошечки, занавесочки… Приближаюсь, заглянул в одно, ничего не видно. Заглянул во второе, и вижу… кровать широкая, большая, а на ней двое… В нем признал Юргена… а вот в ней… Ох, свят, свят, защиты прошу…


— Ну, кто она? — взревел Эрик, тряся Тима снова.


— Мертвая принцесса… Мадлен… и шептала ему что-то на ухо, как живая, и дышала, а он по волосам ее гладил, и в глаза заглядывал, живые, без поволоки. Обнимал ее, целовал, а потом с ней предавался голой страсти… Так стонали они… с ума сойти! Не по-христиански это, с мертвой заниматься… грех это, смертный…


— Отведи меня туда, немедленно!


Тим в ужасе замотал головой.


— Принц Эрик, не могу! Он же колдун, воскресил ее из мертвых и теперь живет с ней. И меня заколдует, стану живым мертвецом.


— Не отведёшь, просто мертвецом станешь!


— Так Вы всю свиту с собой берите…


— Нет, Тим, я свой позор никому демонстрировать не хочу. Пойду один, с хлыстом и кинжалом. На них двоих хватит. Прямо сейчас веди!


И Тим, трясясь как лист на ветру, вынужден был подчиниться.


Когда хижина стала видна, он пальцем на нее указал и пролепетал:


— Принц Эрик, прошу, можно мне уйти?


— Пошел вон, трусливая собака!


Тим бежал назад, не чуя под собой ног.


***


—Любимый мой, солнышко!


Мадлен смотрит на меня так, как ни одна женщина не смотрела на меня прежде.


Ее тело светится в наступающей темноте, и этот свет освещает мне путь к новой жизни.


Тут же, внезапно огонь в камине дернулся, языки пламени затрепетали на ветру… сквозняк. Откуда?...


Дверь отворилась, предупредительно скрипнув, а в проеме стоял мой враг, с хлыстом в одной руке, и с кинжалом во второй.


— Это он у тебя – любимый? — оскалился, глядя на мою жену. — Убивать его буду медленно на твоих глазах!


Противостояние

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,


Оттого что лес – мля колыбель, и могила – лес,


Оттого, что я на земле стою – лишь одной ногой,


Оттого, что я тебе спою – как никто другой»


Чуть приподнявшись на локтях, и повернув голову в сторону двери, вижу на пороге, но еще с той стороны – врага, вооруженного хлыстом и кинжалом, и вся его ненависть и злоба направлены сейчас на моего любимого.


Обвожу хижину нашу взглядом. Нет, ничего тут нет, чем защититься мы бы могли.


Хочу удержать мужа за шею одной рукой, чтобы хоть как-то потянуть время, но не успеваю. Юрхен уже на ногах, встал в полный рост, смотрит врагу в глаза.


— Шаг в ее сторону сделаешь только через мой труп, — громко, уверенно говорит Эрику, отчего тот аж вспыхивает гневом, словно огнедышащее чудовище.


— Через твой труп, говоришь? Что же, этот вариант меня вполне устраивает. Сначала хлыстом тебя так охаживать стану, что живого места на тебе не останется, а потом добью кинжалом, в самое лживое твое сердечко, за измену твою, за то, что посмел моей жены коснуться!


Вот теперь уже нет сил больше молчать. Что он себе позволяет… самозванец!


— Я тебе не жена, и не смей так называть меня при моем муже!


Эрик медленно переводит на меня горящий нечеловеческой яростью взгляд. Мне бы испугаться его, да почему-то совсем не страшно.


— Его мужем назвала, дешевка?


Румянец запылал на моих щеках. Юрхен открыл рот, хочет заступиться за мою честь. Легонько касаюсь его плеча. Не сейчас, не так.


— Его, его, а кого же, не тебя же мне мужем называть! Ты, Эрик, никто и звать тебя никак, а я Мадлен, Принцесса Саксонская! Я себе мужа выбрала сама, и такова моя воля и власть, данная мне по праву рождения. Я в праве была отказать тебе, Эрик, и быть с тем, с кем живет душа моя. А что он не королевских кровей, так у вас одна кормилица. Я в праве выбрать одного из двоих. Ты же недостоин меня! И скоро об этом узнает и моя, и твоя семья.


Эрик ощерился на меня, как дикий зверь, но ответил тихо, словно в траве зашевелилась змея:


— Ты дешевая шлюха и не более. Выбрала себе безродного слабака, который даже от меня тебя защитить не сможет. И кстати, это важно: ты действительно с ним спала? Ты его жена?


Одним движением сдергиваю простыню, чтобы он увидел кровь.


— Да, жена!


Я знаю, что сейчас бледна, как эта простыня у меня в руках, но ловлю на себе взгляд мужа. Столько в нем восхищения, любования, и любви, что за спиной крылья растут… так поэты о любви настоящей пишут.


— Шлюха ты, а не жена! — шипит Эрик словно змея, которой отдавили хвост и она плюется ядом, и замахивается хлыстом. В отблеске огня я вижу, что хлыст… блестит. Он чем-то намазан, натерт… ядом.


— Ах ты змееныш! — тон в тон ему шиплю я, и, невзначай моя ладонь касается стены хижины. И в этот же миг Юрхен шепчет, — Не пускай его, свали с ног, выбей хлыст из его руки!


На мгновение я поверила, что слова обращены ко мне, и только когда враг оказался на спине, поняла, с кем разговаривал мой муж: с домом. Эта хижина непростая, живая, заговоренная. Теперь, после того, как браку нашему свидетелем стал, этот дом защищать нас будет.


Один взгляд на лицо мужа говорит мне всё, что мне нужно знать. Неспроста он принес меня именно сюда. Волшебное место, особенное. Брак, заключенный по любви, теперь стал залогом нашей безопасности. Дом не допустит внутрь врага.


Словно невидимая длань сбила Эрика с ног, а хлыст выбит из его руки, и, отброшен. Врагу никак не дотянуться до него.


Теперь я знаю, что нужно делать. Коснувшись стены дома еще раз, я шепчу ему:


— И кинжал!


Тут же оружие вылетает из второй руки поверженного Эрика, а я шепчу дому еще одну просьбу:


— Обездвижь его!


Словно невидимая сила дернула врага за ноги, втащила внутрь безоружного, и распластался он прямо на пороге, словно спиной к полу прирос, руками и ногами шевелить не может, смотрит на меня в ужасе и в злобе, пытается шевелиться, да ему никак.


— Это что за колдовство такое? — пытаясь, тщетно, пошевелить хоть пальцами, спрашивает меня гад, посмевший с оружием прийти в мой дом и угрожать мне и моему мужу.


— Это называется заговоренный дом, — отвечает ему Юрген. — Моя бабушка обладала колдовской силой, и не только зелья меня научила варить. Еще она оставила мне этот дом, о котором никто не знал. Перед смертью она сказала мне, что, если полюблю женщину, хоть бы и царских кровей, с нею здесь от любого врага укрыться смогу, и дом выполнит любое мое желание. И моей жены! Теперь она здесь полноправная хозяйка. Что скажет, то дом и сделает. А захочет тебя погубить, и это желание дом исполнит. Так что я бы на твоем месте, молочный брат, не говорил лишнего. О характере Мадлен мы оба с тобой наслышаны. Так что думай прежде чем что-нибудь сказать. Если ты умеешь думать.


Юрхен делает шаг ко мне, прижимает, баюкает.


— Не бойся, моя живая Царевна, не бойся, он уже ничего тебе не сделает.


Стены хижины начинают вибрировать, словно она шепчет мне, что мой муж говорит правду.


Там, наруже, наступает ночь, а я смотрю на Эрика, распластанного у порога и думаю, что мне теперь с ним делать.


Вдруг снаружи будто кто-то большой лапой по двери хижины провёл, и мы слышим тихое поскуливание. Собака? Нет, это не собака.


Юрхен опережает меня, приоткрывая дверь. У самого вдоха в дом сидит громадный серый волк и смотрит на меня своими желтыми глазами.


И снова я догадываюсь обо всем мгновенно.


— Приведи сюда наши семьи.


Сначала волк встал на все четыре лапы, громко завыл, и мгновенно исчез.


Теперь нам остается только ждать. На рассвете сюда прибудет моя семья и семья врага… Вот тогда обо всем они узнают правду. И никому из них я не позволю навредить моему Юрхен.


Я тебя отвоюю

«И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –


У того, с которым Иаков стоял в ночи.»


Дом шепчет мне на ухо, «Всё будет хорошо», и эти же слова шепчет мне Юрхен. Верю им обоим безоговорочно.


Нам обоим хочется обниматься, но от порога мы чувствуем на себе злой взгляд поверженного врага.


— Давай выйдем, — предлагает он, и я тут же радостно принимаю это предложение. Под Луной никто не помешает нам сидеть в обнимку, ничей взгляд не станет прожигать нас своей ненавистью.


В небесах мерцают звезды, уже поблекшие, как бывает перед рассветом. Дует легкий прохладный ветер, и Юрхен заключает меня в теплое кольцо своих объятий. Мягкий поцелуй согревает и душу, позволяя на время забыть о предстоящем нам обоим испытании. Внутри разгорается пламя нежности и страсти, и так хочется снова отдаться мужу без остатка, пускай прямо тут, под открытым небом, забывая буквально обо всём.


— Как думаешь, семья Эрика выступит против меня с войной? — неожиданно спрашивает Юрхен.


— Пусть только попробуют! — отвечаю, скалясь, и почти рыча. — Я тебя никому не отдам. Сама воевать с ними стану, если придётся.


— И я! Мади, я должен тебе сказать… тебя я видел во сне всегда, но на портрете, присланном Эрику, не узнал. Словно колдовство какое-то злое рассеялось, стоило мне увидеть тебя.


Он гладит, с иступленной ласкою, меня по волосам.


— Увидеть и всё понять, когда ты уже была его невестой. О Боже, как это возможно, шептал, обращаясь к Богу, чтобы моя женщина, моя, была бы отдана другому… И не просто другому, а тому, с кем в страшном сне не мог бы тебя представить… Мадлен, я тогда уже знал, что не в праве отдать тебя ему… Но будь на то твоя воля…


— Ты бы смог? — спрашиваю, точно зная, о чём он вспомнил: о моей глупой и жестокой ревности, тогда, когда услышала чужое имя из любимых уст.


Теплые карие глаза смотрят на меня сейчас так, словно я чудо какое-то неземное, и одновременно печально, обречённо.


— Я скажу тебе правду, суженая моя. Лишь получив от тебя тогда прямой приказ, отвёз бы тебя к нему, но лишь за тем, чтобы…


Он опускает глаза, пытается отвернуться, не смотреть на меня. Но, одним ласковым прикосновением ладони к его щеке мне удается этому помешать.


— Нет, говоря, смотри на меня. Я приму твой ответ, любой. Итак, зачем же ты отвёз бы меня к нему?


— Чтобы, воспользовавшись его замешательством, убить! Да, я нарушил бы слово, данное кормилице, но только так смог бы защитить тебя от него. А я стал бы защищать тебя даже если бы ты отказалась от моей защиты. Не смог бы допустить, чтобы он начал мучить тебя как остальных.


Минуту мы оба молчим.


— Прости меня, — заглядывая ему в глаза, шепчу отчаянно. — Прости меня, суженый, и ревность мою глупую. Скажи ты тогда, «Собирайтесь, я отвезу Вас к нему!», и я бы попыталась убить… себя, тебя, не знаю… Но ты поступил мудрее. Я не хотела делать тебе больно, родной, только по-девичьи глупо себя повела… как простая дура!


Теплая широкая ладонь гладит меня по волосам.


— Ты не дура! Это обычная реакция, женская, естественная. Но впредь, если возникнет у тебя вопрос или сомнение, спроси меня прямо, я отвечу на любой вопрос и развею твои сомнения. Любимая…


Мы почти целуемся снова, но тут же слышим лай собак. Итак, наши гости вот-вот прибудут сюда.


Первым прямо у моих ног оказывается волк, тихо скуля, ставя лапы на мои колени, заглядывая мне в глаза.


— Я поняла тебя, волк, поняла, — шепчу, гладя его по холке и почесывая за ушами, целуя в влажный нос.


И тут же слышу голос своего отца:


— Мадлен, дитя моё, как это понимать?


А рядом с ним стоит моя мать, но на ее лице не удивление, гнев или шок. На ее лице тревога.


За их спинами свита, а с другой стороны на нас выходит другая свита, и родители Эрика оказываются рядом с моими. Теперь я замечаю, как невероятно сын похож на свою мать.


— Мадлен, я вижу, Вы живы и здоровы, — заговаривает со мной мать моего врага. — Что же, это большая радость, с одной стороны. Но где же наш сын? Почему он не встречает нас?


Ее вопрос сопровождается восходом солнца, и всё вокруг преображается, словно рассеялся туман, и лица прибывших становятся видны чётче, и намерения в их глазах теперь легко доступны для моего понимания. Мои родители примут мое решение, родители Эрика – легко с ним не смирятся.


— Ваш сын не может выйти вам на встречу, — спокойно и уверенно заговаривает с ними Юрхен, знавший их почти с рождения.


— Почему? — спрашивает его мать надменно.


— Его удерживает этот дом!


Глаза надменной женщины начинают метать молнии, губы сжимаются в тонкую линию.


— Как такое возможно?


— Я объясню. Магда, Ваш сын с оружием в руках попытался ночью напасть на меня и на мою жену. Да, Мадлен моя жена и именно поэтому эта хижина не пустила его сначала на порог, а потом свалила с ног, обездвижила, и удерживает по сей момент, пока ни получит приказ освободить пленника, от меня или от моей жены, чью волю хижина исполнит также, как моё, ибо я хозяин ее, а Мадлен – хозяйка.


Не будь наш брак – по любви, и дом не стал бы слушаться Мадлен, но именно по ее просьбе Эрик пленен, и освобожден будет только, если того пожелает хозяйка. Хижина может не послушаться даже меня, если решит, что в результате пленник попытается навредить хозяйке.


— Немедленно отпустите моего сына!


И тут заговорила я:


— Не раньше, чем он признается вам в том, что видел во мне лишь дорогой приз, и вести себя со мной собирался также, как со всеми остальными своими жертвами.


— Мадлен, — теперь Магда обращается ко мне, — что Вы говорите? С какими жертвами?


— С женщинами, которых он мучил, избивал, насиловал, а потом затыкал им рот деньгами, и угрозами. А Вы что, думали, будто сын Ваш – девственник? Чист как агнец и телом, и душой?


— Вы наговариваете на моего сына! — завопила Магда и топнула ногой, обутой в охотничью обувь.


— Нет, — снова заговорил с ней Юрхен. — Нет, и он не обретет свободу, пока ни сознается во всем содеянном. Он недостоин этой женщины, но не поэтому она выбрала меня, а по велению сердца и души. Наш брак законен, и вы все будете вынуждены признать это!


— Да какой ты муж Принцессе Мадлен, холоп! — уже просто вопила Магда. — Ты безродный… простолюдин!


— Магда, дорогая, успокойся. Всё, что он говорит, чистая правда, — произнес высокий, чистый, певучий женский голос, и из чащи вышла женщина, несомненно ослепительной красоты. Эсси, Принцесса Баварская, моя двоюродная сестра. — Спешу вас всех поприветствовать, дорогие мои родственники. Еще раз призываю вас к спокойствию. Я прошу позволить мне увидеть принца Эрика.


Дверь хижины тут же услужливо открыть перед ней, но произошло это потому, что я мысленно попросила об этом дом.


Взглянув внутрь, Эсси сразу заметила на полу распластанного, словно приклеенного к полу Эрика.


— Здравствуй, Эрик. Я Эсси, Принцесса Баварская, кузина Мадлен, и я наслышана о твоих подвигах… на любовном фронте. Однажды ты так «отлюбил» мою служанку, что она вернулась ко двору на четвереньках. Мне бы предупредить родителей Мадлен о том, что выдавать им ее за тебя нельзя. Но я помнила пророчество и молчала.


— Какое пророчество? — просипел обездвиженный Эрик.


— Пророчество о том, что при моем дворе появится однажды слуга королевских кровей, изгнанный его же семьей, проклятый за свою жестокость, которого любой другой слуга или служанка смогут избить или убить, и им ничего за это не будет. Отрекутся все от него за то, что лишь злобою своей славиться будет он.


Кроме пророчества еще кое-что с детства знаю я. Одну родовую тайну. Дело в том, что одна из главных наших рек зовется уже не одно столетие Рейн. В честь она названа так, рыцаря Герхарда фон Рейна. У него было трое детей, а у его сына четверо. Но так вышло, что правнук у рыцаря был всего один, Гюнтер фон Рейн. Однажды Гюнтер влюбился в девушку не королевских кровей. О ней говорили, что ее мать была красивейшей женщиной, и к тому же, умела колдовать. Про жену Гюнтера, Герти, тоже говорили, что она унаследовала материнский дар. Но в родах Герти умерла… родив Гюнтеру фон Рейну сына, наследника рода, имя которому он дал… Юрген.


Юргена выкормила Дарин, с которой было взято слово, никому не раскрывать, к какому роду принадлежит ребенок, ведь у Гюнтера было много врагов.


Мальчику был всего год от роду, когда его отец погиб в рыцарском турнире. И наследника великого рыцарского рода воспитала скромная лесная колдунья.


Ни ты, Эрик, ни твоя семья, не знали, что твой телохранитель родовитее тебя.


Как называешь ты его, Мадлен?


— Мой Богатырь! — ответила я с улыбкой.


— Как это верно, потомок рыцарского рода, настоящий богатырь в душе. А ты, мой Эрик, обыкновенное ничтожество, хоть и да, королевских кровей.


Ну, что же, Магда, теперь решение за тобой. Или твой сын будет изгнан, жить будет слугой, но живой, или же все его жертвы укажут на него, и, властью, данной родителям Мадлен, он будет позорно казнен. Какую участь выберешь ты для него?


— Я, я сам выбираю изгнание! — тут же завопил Эрик.


— Ах ты трус! — внезапно зашипела на всё еще обездвиженного сына Магда. — Так ты признаешь, что вёл безбожный образ жизни? Что девушек избивал, насиловал? Что заставлял друга покрывать тебя? Будь проклят тот час, когда моя любовь к тебе застила мои глаза! Я не стану спасать тебя, и скорее назову сыном того, у кого есть сердце… и кто не отдал тебе свою суженую…


Я прошу у Вас прощения, Мадлен!


Тут я заметила ужас в глазах врага, и вспомнила об одном обряде… В конце концов, почему бы и не попробовать.


— Эсси, подожди, гены генами, ведь говорят, что дед Эрика, отец его матери, Магды, тоже был садистом, но вдруг самого Эрика еще можно спасти… Я хочу провести один ритуал, и хижина мне в этом поможет. Изгнание зла из души человека, я помню описание этого ритуала. Но мне нужно, чтобы вы все благословили меня на его проведение.


Юрхен кивнул первым, потом Эсси, мои родители, и родители Эрика. Свиты склонили головы. Я вошла в дом и закрыла дверь на засов.


Завесила окна, зажгла свечу, поставила ее у изголовья нашей с Юрхен кровати, зажгла другую, поставила на пол там, где лежал Эрик, у его головы.


Опустившись на колени, читала однажды выученное заклинание на латыни. Дом, ставший свидетелем рождения взаимной любви, своими чарами помогал мне.


Двенадцать часов длился ритуал, и, когда я открыла дверь, все поднялись с земли мне на встречу.


Муж нежно и ласково обнял меня, а я шепнула дому:


— Отпусти его.


Пошатываясь, Эрик встал на ноги, вышел за порог, приблизился к Эсси, и долго смотрел ей в глаза; потом он опустился перед ней на колени, припал губами к ее руке.


— Я стану служить Вам добровольно, бесконечно прекрасная Принцесса! И если понадобится Вам, я умру у Ваших ног!


Потрясенно смотрели все на смиренного и влюбленного, измененного Эрика.


Эсси благосклонно подала ему руку.


— Ну что же, значит, я прикажу прислать тебе коня, чтобы смог ехать рядом со мной верхом…


Повернувшись к нему спиной, Эсси отдала своей свите приказ, а я всё смотрела на Эрика, хотя он не чувствовал на себе мой взгляд.


И тут я заметила злобу, вспыхнувшую в его глазах. Эрик притворился, что ритуал сработал. Но очевидно черную душу нельзя спасти никаким ритуалом.


— Эсси, нет, не поворачивайся к нему спиной! Предавший раз будет предавать снова! Он притворяется! — закричала я кузине, а ее охрана мгновенно бросилась на него, и повалила наземь.


— Ну что же, видно, тебе, милый, ничего уже не поможет, — печально покачала прекрасной головкой Эсси. — Связать ему руки, привязать к моему коню, и пусть как следует побегает. Ведь это развлечение некогда придумал он сам!


***



— А ведь я тебя сразу узнала, мой Богатырь.


— И я тебя тоже сразу узнал, живая моя Царевна!


Теперь уже мы могли целоваться, более никого не боясь. А роду фон Рейн больше ничего не грозило.


18 просмотров·3 поделились

сная Принцесса! И если понадобится Вам, я умру у Ваших ног!


Потрясенно смотрели все на смиренного и влюбленного, измененного Эрика.


Эсси благосклонно подала ему руку.


— Ну что же, значит, я прикажу прислать тебе коня, чтобы смог ехать рядом со мной верхом…


Повернувшись к нему спиной, Эсси отдала своей свите приказ, а я всё смотрела на Эрика, хотя он не чувствовал на себе мой взгляд.


И тут я заметила злобу, вспыхнувшую в его глазах. Эрик притворился, что ритуал сработал. Но очевидно черную душу нельзя спасти никаким ритуалом.


— Эсси, нет, не поворачивайся к нему спиной! Предавший раз будет предавать снова! Он притворяется! — закричала я кузине, а ее охрана мгновенно бросилась на него, и повалила наземь.


— Ну что же, видно, тебе, милый, ничего уже не поможет, — печально покачала прекрасной головкой Эсси. — Связать ему руки, привязать к моему коню, и пусть как следует побегает. Ведь это развлечение некогда придумал он сам!


***


Когда Эсси со свитой ускакала, и стихли проклятья, которыми сыпал Эрик, ушли с поляны и наши родители со своими свитами, волк мирно спал у камина, а мы с Юрхен обнимались на нашей кровати, целуя его в губы, я шепнула ему:


— А ведь я тебя сразу узнала, мой Богатырь.


— И я тебя тоже сразу узнал, живая моя Царевна!


Теперь уже мы могли целоваться, более никого не боясь. А роду фон Рейн больше ничего не грозило.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги