Сказка о первом воре на Руси

Ой, что делается-то! Люди добрые, верьте аль не верьте, да только третьего дня приключилась со мной конфузия, словами не описать какая. Дело к вечеру было уж, смеркалось, а меня вдруг на торговой площади остановил городовой, усы залихвацкие. За бродягу нищего меня, верно, принял. Уж и пытался я поведать ему, что обознался он, голубчик, что не разбойник я и не душегуб, а напротив – с полицмейстером здешним в дружбе состою, а по ремеслу всего лишь сказочник странствующий, да какой там! У него сапоги лаковые, фуражка с золотой кокардою, аксельбант через плечо висит, куда мне с ним споры вести? Дал мне он тумака доброго, чтоб гутарил поменьше, да и свел в околоток свой. Там даже глядеть не стали, так в подземелье и бросили, и дверь дубовую накрепко затворили на семь затворов. Я, грешным делом, хотел уж крепким словцом от досады выразиться, да вдруг подумал – а может, не так и плохи дела? Здесь и нары с соломой свежей, и окошко с решеткой у потолка имелось, и свеча сальная, а мне все равно некуда идти на ночь было. На безрыбье и рак – рыба, хоть какая-то над головой мне крыша, все одно завтра разберутся. Лег, значится, я, закурил люльку с табачком, посох дорожный в углу поставил. Тут и харчей принесли, репы пареной да винца наперсток, вот и жизнь будто налаживаться стала. Сел я на солому, как вдруг увидал, что не один я в камере ночевать вздумал – слева на соломе тоже человек разлегся. Не заметил я его по первому взгляду, хоть и свеча в руках была.

Был он ни богат, ни беден, ни румян, ни бледен; справа посмотришь – молод, словно отрок, слева взглянешь – старец глубокий, сверху смотришь – красавец писаный, а снизу поглядеть – будто уродец цирковой. Правым глазом на него глянул – как друг старинный, как облупленного будто знаю, а левым взглянул – первый раз вижу. Сам в лохмотьях, башмаки деревянные, одним словом – бродяга, много их по земле ходит. Ну я к нему и подсел, познакомились, да разговорились. Мужик мне Фролом представился, оказалось – солдат он, с войны турецкой домой шел, да заплутал по дороге. Его командир медалью наградил и кортиком за храбрость особенную. Да только продал уж он кортик свой, чтоб хлеба да вина в путь долгий купить. Широки дороги наши, да запутанны, тут и бывалый человек крюка даст, а что с солдата простого взять?

За трапезой доброй как без беседы, так уж всегда повелось. Репу пареную откушали, винцом кислым запили, да, слово за слово, разговор повели. А куда торопиться? За окном ночь антрацитная, дверь дубовая на семь засовов заперта, вот и рассказал мне Фрол-солдат сказку свою. Будто бы слышал ее он от кума в деревне, еще до турецкой войны. Тот, верно, выдумщик был знатный, но божился перед образами, что ни капельки не приврал на сей раз. Да и Фролу я верю, чего ему сотоварищу по несчастью враки рассказывать?

А дело-то значит на деревне было. Не там, где кум Фролов жил, в Погорельцево, а в соседней, в Бедово. Был там, дескать один вор ссыльный – ему в столице за кражу печать на чело поставили, да в цепях в ссылку отправили. Ну тот остепенился, раскаялся, воровать завязал, даже женился на девоньке местной, которой по сердцу пришелся. А что, мужик-то видный был, работящий, даром что с клеймом, любила она его. Вот и послал им Бог сынишку, Степку, смилостивился над грешником. Это они по первому делу так думали, потому как сын редким негодяем рос. То окно в избе соседней разобьет, то огород соседский подпалит, а пока соседка охать-стонать будет, да за водой бегать, обнесет у нее курятник. Уж и порол вор своего сына-воренка, и словом добрым наказывал – не воруй! Да только без толку все было, хотел Степан быть, как папка, да превзойти его в ремесле подлом. Только не было у него воровской удачи, не знал он заговоров черных и трав тайных, которыми воры пользуются, чтоб бдительность людскую усыпить. Вот и воровал он по мелочи у соседей, а на крупное зариться боялся – не везло никак. То бабка-торговка рыночная его срисует, да исправнику на него укажет, то на селе прутьями посекут за пропажу козы, то поп соборный за руку его в церкви поймает, когда Степка у него крест золотой с шеи снимал. Не везло, и все тут. Отец-то с матерью Степановы уж состарились, не могли вразумить чадо свое. Мать ходила еще по избе, а батька слег от годов тяжелых, что на каторге молодым провел, ноги отнялись. А Степан сидит в избе, да зуб на всех точит, что не удается ему кражу большую сделать. Тут-то и произошла история.

Проснулся как-то ночью Степка от шороха. Глядит – спит мать, а отец уж подавно не встает, а шорох-то продолжается в углу где-то. Хоть и был воров сын нечист душой, да не дурак был, смекнул – домовой там шуршит. А где домовой поселился, там и домовенок будет – сын его. На деревне все люди знают, что, если домовенка изловить, да тканью накрыть, у домового взамен все, что хочешь выторговать можно. Но делать нельзя так, потому что с силой нечистой ссориться – себе дороже, домовой ведь и с лешим в дружбе, и с водяным, и друг за друга они горой стоят. Да разве Степке то помеха? Подстерег он как-то ночью домовенка маленького, и тканью плотной покрыл. Тут как тут домовой объявился, да Степку просить-уговаривать стал.

- Отпусти, Степан, сына моего, не губи малого.

- А ты прежде, нечисть, желание мое исполни, а я подумаю.

- Чего хочешь, бесово отродье? Батька чтобы твой на ноги встал? Помогу, зачем домовенка мучить было, так бы просил!

- Да на что мне дурак этот! Хочу в самой большой покраже участвовать, да первым вором прослыть, чтоб вовек слава не выветрилась!

Домовой даже оторопел от такой просьбы. Уж на что он сам нечисть был, да только не делал он никогда гнусностей таких. Домовые, они народец мирный, незлобный, радуются, коль хата богата хозяйская, а воров да конокрадов завсегда отвадить стараются. А тут – такое! Но нужда вежлива, а голь догадлива, некогда было домовому морали читать душегубцу, соглашаться было нужно, чтоб домовенка маленького спасти. Согласился. Степка ткань снял, а домовенок уж еле дышит, синий весь. Домовой к нему кинулся, заговоры читать над ним, а ирод только усмехнулся в усы, да пошел.

Домовые, как и всякая сила нечистая, слово данное завсегда держит. А как без этого? Обещал помочь – помогай. Да только обиделся домовой на Степана, осерчал за его дела скверные, не хотел никак ему счастья давать. Думал он свою думу непростую, да придумал. А Степке и говорит:

- Третьего дня за околицей по кривой дороге ювелир в город поедет. Превеликую он казну везет, ты такой добычи не видал еще! Я ему ось тележную подпилю, он и завязнет. Сам явлюсь ему в виде мужичка простого, да скажу, что до города тут недалече, и ось новую он себе запросто купит, а сам якобы постеречь останусь. Тут-то ты его и обнесешь. Но учти – помогать тебе не стану, сам воровать будешь.

- И что ж, там и вправду такое сокровище?

- Превеликое, лешим клянусь!

- И будут звать меня первым вором?

- В том не сомневайся даже.

Так и решили.

На третий день и вправду повозка богатая на дороге показалась. Запряжена конями черными, сама крытая, железная, как сундук большой, а на облучках – ювелир, скрюченный как червь. Не соврал домовой, в кольцо огненное обратился, да ось тележную изломал. Повалилась телега в яму, закричал ювелир:

- Ой, горюшко-то какое горькое!

А домовой тут как тут:

- Ты, брат-ювелир, не кручинься! До города три версты всего, туда ступай, колесных дел мастера приводи, да исправника, чтобы добро твое сохранил.

Когда ушел ювелир, Степка из кустов вылез, да на домовичка-мужичка накинулся:

- Ты зачем, морда, ему про исправника сказал?

- А как ты хотел? Чтобы первым вором прослыть, нужно чтоб видели покражу твою. Ну, бывай, Степа. Я свою долю выполнил.

Сказал – и исчез, будто не было.

Обрадовался Степка, как дитя малое. Замок в два счета сорвал, двери растворил, да обомлел. Там, внутри ларя стального, лежал рубиновый камень! Да не просто камень, а каменище пудов в шестьдесят из далекой аглицкой старны! Его втроем не обхватить, да вчетвером не пропить. Вез его ювелир на обработку в город. Вот так добыча! Ай да домовой, не соврал!

Хотел было Степа взять его, да никак не выходило. Тяжела каменюка, хоть и драгоценна, не поднять его одному человеку, будь то Самсон длинновласый даже. Он и кряхтел, и пыжился, и крепким словом ругался – никак добычу не сдвинуть. Ювелир-то его, верно, инструментом вострым дробить бы стал, а у Степки такового не было. Попробовал он топором своим, коим замок сбивал, по камню ударить – ни царапины, а топорище зазубринами пошло. Тогда попытался воренок наш лошадей хлестнуть, чтобы всю повозку с камнем увезти, да куда там! Кони кричат, копытом бьют, а телега прочно засела, без оси как поедет? То-то и оно, близок локоть, да не укусишь.

Битый час Степка мытарился, ни на пядь не сдвинулся. Совсем из сил выбился. А тут и ювелир воротился, да не один, а с кузнецом, колесных дел мастером, да исправником заодно. Увидали они вора, да как давай молотить, а потом поняли, что произошло, так такой их смех пробрал, что смог-таки Степа ноги унести оттуда. Но немного радости ему то принесло.

Полна слухами земля русская, любит народ наш поговорить-побеседовать. Вот и пошла молва о первом воре, который добычу свою унести не смог. Долго скитался Степка по деревням да весям, и везде его «первым вором» звали, да про камень спрашивали. Ну и колотили заодно, чтоб не воровал впредь. Так и бродил неприкаянный, пока в страну басурманскую не пришел, да у паши местного кошелек не подрезал. А басурмане – народ серьезный, нет у них доброты, да сердечности нашей, прямо в тот день его и вздернули. И поделом ему, нечего с силой нечистой ссориться. Вот такую мне сказку старый солдат сказывал.

Утро, как известно, вечера мудренее, а под сказку добрую и ночь скоро проходит. Как забрезжил свет в решетке, как запели петухи первые, так и отворились семь засовов. Сам полицмейстер пожаловал, все извинялся да кланялся за дуболома своего необученного, прощения просил за неразумие подчиненного. Да я и не в обиде был, чего там! Отпустил полицмейстер нас с Фролом-солдатом, руку пожал на прощание, да пряника медового дал в дорогу, чтобы мы зла на него не держали. Так и пошли мы с Фролом, добрели до распутья, он налево побрел, а я направо, так и разделились пути наши. Нашел ли он деревню свою, или по сей день плутает – один Бог ведает! Ну я рассказал вам его сказку, ни словца не утаил. Сказка – ложь, да в ней намек, сказка завсегда правду меж строк расскажет. Ну а верить или нет – сами решайте, я вот верю. Чего Фролу меня обманывать? Так и живем.