Сказка о великане

— Книги — это люди, одетые в буквы. Вот что я недавно понял.

— Только люди?

— Ну, хорошо. И все остальные.

Из разговора великана Вилли и феи Джеральдины

Один великан сидел на холме и думал, примерно, следующее. Ах, как приятно курить трубку, подставив лицо прохладному утреннему ветру... пых-пых-пых, упп-пхх! Хор-рошо-оо... Табак вишневый, душистый... уп-пхх!...хор-рошо. И, вообще, жить — это хорошо, думал великан. Его мысли текли плавно, неторопливо — даже лениво. Почти, как облака над головой. В левой руке он сжимал пятилитровую кружку эля. Там, где островки пены уже осели, виднелись какие-то черные точки. Жучки. Упавшие и захлебнувшиеся хмельным напитком, они плавали с задранными вверх лапками. Когда великан сдувал пену, жучки начинали вращаться вокруг своей оси, а некоторые даже тонули. «Как это грустно», думал великан. «И сколько в этом философии...» Эти мысли явились к нему не зря: накануне он допоздна читал второй том сочинений знаменитого Боэция Семитысячного. Великан, вообще, любил читать, а уж труды философов — особенно.

Говорят, что счастья и радости много не бывает. Однако у великана и того, и другого всегда находилось в избытке. Что неудивительно: и сам большой, и чувства соответствующего размера. Порой ему становилось совсем уже невмоготу от радости и любви ко всей округе и даже ко всему миру — от фруктовой мушки и мыши-полевки до Того, Кто на Небе Сидит. И казалось великану — вот-вот взорвется внутри него пестрый, ослепительно яркий фейерверк — и разнесет его могучее тело на сто тыщ больших кусков и крохотных кусочков. И тогда он взбирался на вершину любимого холма, покрепче упирался ногами и, откинув голову, кричал. Вот так:

ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!

А как же не орать?! Весело — жить! А как славно! Каждая минута — будто капля доброго эля! Только что сваренного, ароматного, хмельного, и такого бодрящего! Да, в мире водится зло, как писал премногоуважаемый старина Боэций. И большое, и размером помельче, и совсем крохотное, пусть и не менее гадкое и вредоносное — так это не здесь, не у нас. Сюда ему дорога заказана, думал великан. И есть так, и всегда будет — так.

Как следует, от души, прооравшись, он удовлетворенно вздыхал и спускался в долину. На обратном пути чинил сорванные звуковой волной крыши, ставил на место перевернутые сараи и опрокинутые заборы. Однажды даже пришлось искать стадо коров. В тот день Вилли было как-то особенно радостно и тепло на душе, вот и орал он, пока не охрип. Дракон бы их побрал и сожрал, этих рогатых и надменных тварей, всех вместе и каждую в отдельности! Но коровы принадлежали хозяину табачной лавки, гному Билли. Тот всегда охотно отпускал в долг любой табак. Даже самый дорогой — контрабандный, ромовый. Мелкий даже среди гномов, щуплый и худосочный, Билли ушел из горы «по состоянию здоровья». Нет, не кайлом махать надоело... среди гномов лентяев не водится. Все оказалось гораздо хуже. У него начались приступы аллергии на золото и самоцветы. Жутчайшие! Как увидит — аж затрясется весь, сразу хвать и к себе тащит да в подполе спрятать норовит. А это, между прочим, преступление. За это сильно побить могут — и чужие, и свои. Вторые особенно сильно и больно.

Ну и ушел, от греха подальше. Ну и хорошо, решили остальные. Скептики и умники поговаривали: «Не аллергия это. Заразился ты, парень, драконьей лихорадкой. Это беда, это навсегда». Очень ему сочувствовали.

Ну и завел себе лавочку. Табак там, трубки всякие, кисеты разные. Много товара — аж глаза разбегаются. Ну и коров тоже завел. Хотя он, вообще-то, кроликов просил — на суп для успокоения желудка. А деревенские грамоту разумеют плохо, зато свою выгоду — уйй, как хорошо! Прямо скажем, преотлично! Всем бы так. Ну и прислали... коров. Забирать назад отказались, гоблины проклятые. Рожи каменные, серьезные, кулачищи натренированные. Таким и за муху навозную звонкую монету отдашь. Ну и заплатил: полновесным серебром, а не медью, как рассчитывал. А после — нанял племянника тех коров пасти. Ну и улетело все стадо в неизвестном направлении, когда великан орать начал. Мальчонка с подветренной стороны по нужде присел — вот и уцелел. Правда, пацана слегка в землю вбило (на полметра, не более!), еле откопали потом, но это ведь сущие пустяки. Да и как будешь сердиться на своего тезку?

Потому как звали рыжеволосого великана — Вильям Боэций Арчибальд. Родители придумали, расстарались, а бабушка с дедушкой одобрили. Это пышное, торжественное имя служило ему, как нарядное платье — по большим праздникам или торжествам. Имя же, полагавшееся для повседневной «носки», было короче, скромней и веселей. Вилли. Просто Вилли.

Дом, в котором жил великан, назывался скромно — «Вишневая усадьба». Крышу дома, в котором он жил, укрывала ярко-алая черепица — тон-в-тон розам, что сплошным ковром спускались по фасаду. И танцевал под ветром флюгер в форме рыбины. Круглой и толстой рыбины, с мелкой золотой чешуей. Выпученными глазами она озирала окрестности — как будто дивилась увиденному. Низкую каменную изгородь еще прадед великана сложил из отборных белых и серебристо-серых булыжников. Ее оплетала камнеломка, а местами, почти у самой земли, укутывал ее слой мха. Густой и серебристо-серый, будто подернутый первым инеем. С трех сторон дом окружали кусты сирени и гортензии — пышные и белые, как облака. Росли там и старые раскидистые деревья — груши, яблони и, конечно же, вишни. Что за великан, не способный подать гостям к блинчикам и пончикам приготовленное по всем правилам вишневое варенье, к жареному на углях или тушеной свинине — кисло-сладкий вишневый соус, а в заключение трапезы — знаменитую вишневую наливку? Густую и ароматную, цветом напоминающую драконий язык. Употребляемая в умеренных дозах, она даровала нескончаемую радость, того же, кто ее перебрал, кто пожадничал — валила с ног. И добудиться бедолагу было невозможно сутки, двое уж точно. Говорят, снились ему в это время невероятные сны — с множеством приключений, цветные и музыкальные. Хоть ты бери да их записывай!

В солнечную погоду, когда дни казались до краев наполненными светом и тишиной, великан любил посидеть в саду, под вишнями. Посидеть, покурить — ведь табак с примесью вишневых листьев так пахуч и наводит на размышления. А после сытного обеда просто тянет предаваться философии или поэзии, или чему-то еще, не менее приятному. Спокойно, раздумчиво. Хорошо-то как... До чего же хорошо...

Вокруг дома великана росли настурции, ноготки, ночной табак и здоровенные, с мужской кулак, пионы. Розовые — как пенки от вишневого варенья. Великан ухаживал за цветами — как умел и как мог, а все-таки с нежностью. Конечно, для мужчины в полном расцвете сил поливать цветы, подрезать лишние побеги, выпалывать сорняки и прочее, прочее, прочее — занятия смешные и даже глупые. Но уничтожить их у великана не поднималась рука — ведь цветы посадила его любимая бабушка. Честно говоря, они ему нравились, только вот признаваться в подобных «нежностях» было неприлично. Засмеют. И плевать насмешникам, что с молотком и гвоздями, топором и пилой великан обращался так лихо, как им и не снилось. Как пить дать, засмеют!

Неподалеку от «Вишневой усадьбы», в холме, покрытом особенно ярким дерном и поросшем жизнерадостным разнотравьем — одуванчиками, сурепкой, львиным зевом, незабудками и клевером — жили феи. Три сестры — Джинальда, Дженнифер и Джеральдина. Для родни и друзей — Джинни, Дженни и Джерри. Юные и прелестные, и такие разные, словно родились не от одной матери, а от трех. Отличались они даже цветом волос: старшая, Джинальда, была блондинкой, средняя, Дженнифер, огненно-рыжей, а младшая, Джеральдина, брюнеткой.

Специально для них, в любую погоду и время суток (разумеется, кроме ночи) великан держал одно из окон распахнутым. И, разумеется, это было окно мансарды. Дважды в неделю на широком, пахнущем сосной подоконнике, будто из воздуха возникало блюдо с пирогом. Иногда рыбным, иногда мясным, но чаще всего сладким, фруктовым — с завитушками из крема, орехами и леденцовыми рыбками. Кто из трех сестер его приносил и когда, установить не удавалось. Ну да великан особо и не старался — какая разница? Главное, что невероятно вкусного пирога (каждый раз лучше прежнего) всегда хватало на всех четверых.

За этими незатейливыми радостями и мыслями, полными философской мудрости, проходили его дни, месяцы и годы. И было это хорошо весьма.