Сказка Оркестрион и мелодия Рождества 1 и 2 части

Сказка Оркестрион и мелодия Рождества

Часть первая. В которой двое детей попадают в город , где время остановилось

Снег в ту зиму падал не переставая , будто кто-то на небесах решил выткать саван для всей земли . В такую-то метель , что скрывала храмы и стирала дороги , на кануне Рождества , и забрели в один неведомый городок двое ребятишек — Лукаш , мальчик лет двенадцати , от рук которого , ещё пахло клеем и кожей из мастерской переплётчика , и его сестрёнка Эмили , чьи глаза , цвета голубого неба в летний день , с детской непосредственностью могли подмечать и то , что скрывалось за пределами пространства вещей . Эти дети были сиротами . Не только по бумагам , но и по жизни — мир давно перестал о них заботиться , а они , в свою очередь , почти перестали удивляться его странностям . Но городок , в котором очутились двое этих детей , оказался в этом отношении совершенно особенным .

Первое , что в нём поражало , так это — тишина . Когда она наступала , то была не благоговейная или предпраздничная , а какая-то густая , ватная . Иногда звук мог просто утонуть в ней , даже не долетев до уха .

Второе , это — запахи . Ветра почти не было , воздух вокруг , будто стоял неподвижно , и в любом месте в городе , перенасыщен был одним и тем же — ароматами корицы , жареного миндаля и воска . Вроде бы так и должен пахнуть праздник , но уж больно стойкие они были , как в магазинчике , где продают одни пряности .

И третье , — люди . По главной , покрытой белым снежком улице , медленно двигались прохожие . Вот дама в кринолине вышла из дверей лавки с какой-то корзинкой , накрытой салфеткой . Салфетка упала на мостовую , но женщина не остановилась , даже не обратила на это никакого внимания , а медленно пошла куда-то . За ней , не обгоняя и не отставая от неё , по улице двигался почтальон , почему-то с пустой сумкой . Старик-продавец у витрины с игрушками каждый раз , как Лукаш смотрел на него , подносил к глазу лупу , и рассматривал одного и того же плюшевого медвежонка . Это совсем не было похоже на городскую жизнь в предпраздничный день . Это больше походило на заведённый механизм , где каждый человек был шестерёнкой , с точностью выполняющей свой ход .

— Они словно заводные куклы , — прошептал Лукаш , при этом его дыхание не стало облачком , а будто впиталось в морозный воздух , не оставив и следа .

— Этого не может быть , — так же тихо ответила Эмили . — От кукол не пахнет миндалём , и у них не такие грустные глаза . Посмотри .

Сестра была права . В глазах пекаря , выставлявшего на улицу очередной лоток со всякими звёздочками из песочного теста , читалась не механическая сосредоточенность , а простая и привычная усталость .

Дети , дрожа от холода и переживаний граничащих с отчаянием , решили поскорее отыскать себе кров и если повезёт , то какую-нибудь работу . Лукаш , вспомнив как он помогал в ремесленной мастерской , подошёл к пекарю , руки которого , привыкшие месить тесто , показались мальчику такими же уставшими , как и его глаза .

— Месье , — обратился к нему Лукаш , снимая свою шапочку , — мы можем вам помогать . Я видел , как месят и раскатывают тесто , а сестра может смазывать противни . Нам бы только , где-нибудь приютиться на ночь и получить немного еды .

Пекарь не торопясь обратил на ребятишек свой взгляд . В нём не было ни удивления , ни подозрения — лишь только уже всем привычная усталость .

— Мне помогать ? — переспросил он глухим голосом , и сам же себе ответил : — Да , мне нужно помочь . Завтра же Рождество . Ещё многое надо успеть .

Он кивнул на свою пекарню , и не спеша проводил детей во внутрь . Там у него , в дальнем конце под лестницей была свободная комнатушка , где хранились охапки соломы , и ещё было сложено много мешковины . У пекаря , Лукаш с Эмили и остались .

Весь оставшийся день они проработали помогая ему готовить угощение к празднику . Лукаш вырезал фигурки-звёздочки из песочного теста , а Эмили смазывала их желтком и посыпала посыпкой . Пекарь , которого звали господин Хейрцберг , очень мало разговаривал . Однако , когда мимо проходила дама в кринолине , он , казалось даже не глядя на неё , по привычке пробормотал :

— И ей нужно два десятка к утру . Но завтра ведь Рождество .

Вечером , угощая детей горячим молоком и теми самыми песочными звёздочками , господин Хейрцберг вдруг сказал , правда почему-то пристально смотря в окошко :

— Завтра мы увидим самое красивое представление среди звёзд на небе . Сами ангелы , должно быть сейчас , тоже выпекают звёздочки для Вифлеемской ночи . Однако в голосе его прозвучала не радость , а бесконечное , заученное равнодушие , как если бы он читал по книге строки , смысл которых уже давно никого не интересовал .

Наконец наступила ночь . Дети измученные дорогой и работой заснули , под звуки доносившегося из соседней комнаты дыхания пекаря , равномерного , словно движения маятника метронома .

С утра их разбудило те же запахи корицы и миндаля . За окном была та же предрассветная синева . Господин Хейрцберг , уже стоял около печи , и замешивал тесто . Он обернулся , увидел Лукаша с Эмили , но на его лице не промелькнуло ни капельки воспоминаний о вчерашнем дне .

— Ах , вы уже пришли , — сказал он тем же глухим , лишённым всякой интонации голосом , — ну что ж , тогда за работу , помогайте . Завтра же Рождество . Нам всё нужно успеть .

Лукаш и Эмили удивлённо переглянулись . Они-то думали , что Рождество уже наступило ! Слова , интонация , даже жесты господина Хейрцберга — всё выглядело пугающим и неестественным . В этот время на улице послышался голос почтальона , кричащего кому-то :

— Надо не забыть Линде зажечь свечу в шесть вечера ! Завтра ведь самый большой праздник — Рождество !

Вскоре на улице появилась и дама в кринолине . В руках она снова несла корзину , накрытую салфеткой . Дама не прошла мимо открытой двери , а зашла во внутрь .

— Здравствуйте господин Хейрцберг , — поздоровалась женщина с пекарем , — мне завтра утром понадобиться два десятка ваших чудесных звёздочек с посыпкой .

Тут Эмили ухватила Лукаша за рукав и оттащила в самый дальний угол в пекарне .

— Ты слышал ? — прошептала она брату на ушко , и в её глазах , обычно таких спокойных , появились искорки беспокойства . — Они не шутят , и не притворяются . Они… они и правда уверенны , что завтра наступит Рождество . У них сегодня тот же день , что и был вчера !

— Но это же не возможно ! — тихонько ответил сестре Лукаш . — Вчера было : «завтра наступит Рождество» . Сегодня опять все говорят , что : «завтра наступит Рождество» . Но получается , что у них «завтра» никогда не наступает . Тут все всегда живут в одном и том же дне !

— Получается , что возможно , — прошептала Эмили , подходя к господину Хейрцбергу , который опять замер у окна , наблюдая за чем-то высоко в небе .

Девочка пристально вгляделась в его застывшее лицо , и попробовала представить себе , что же здесь происходило .

— Они не просто живут в одном дне . Они что-то переживают . Каждый раз заново , и каждый раз с той же надеждой , которая к вечеру гаснет в отчаянии , чтобы утром … начаться снова . Определённо , здесь время зациклилось на одном дне !

Именно теперь детям стало ясно , что это им не снится , и это не спектакль , это была какая-то ловушка , хитрое устройство , отлаженное и внушавшее — немое изумление ! И теперь они , сами того не желая , начинали становиться его частью — ещё двумя шестерёнками в механизме вечного кануна Рождества !

Чтобы перестать ими быть , можно было просто найти выход из города , но куда им , двум маленьким сиротам , было пойти зимой ? Поэтому нужно было попробовать отыскать ту самую злополучную причину , которая удерживала весь этот город в бесконечном повторе , и превратила всеми любимый праздник в какой-то кошмар .

Дети после работы не пошли спать , а отправились на центральную площадь , где возвышалась ратуша с башней под остроконечной крышей . На башне видны были часы . Стрелки их показывали без одной минуты двенадцать , почти полночь , самый канун Рождества . Минутная стрелка дрогнула , и подползла к следующей черте . Но вместо боя курантов , вместо торжественного удара колокола внутри механизма , из стрельчатых окон башни вырвался какой-то обрывок звука . Не мелодичный перезвон , а его повторяющийся обломок : три нисходящие , плачущие ноты на расстроенном клавесине , повторённые раз , другой , третий… Они все лились однообразно , как капли с сосулек , и , детям , особенно Эмили , показалось , будто именно этот звуковой обрубок и закручивал сейчас весь город в его временную петлю .

Вдруг сестра , чьё внимание тогда было готово уцепиться за любые подсказки , увидела , что на безупречно чистой заснеженной мостовой , у стены ратуши , лежало несколько , совершенно зелёненьких , точно только что упавших , еловых веточек . А подальше , ещё такие же , и ещё . Они то и привели их к маленькой , неприметной дверце в боковой стене , притворённой , но не запертой . Рядом Лукаш нашёл и ниточку от рождественской гирлянды .

— Часы идут , но их звон куда-то пропал , — сказала брат сестрёнке , поглядев на циферблат над собой . — Вся жизнь здесь будто застряла между тиком и таком . Может там в механизме соскочила пружинка ?

— Мне кажется она не соскочила , — возразила Эмили , уже собираясь открывать дверцу , — её кто-то специально убрал со своего места . И этот «кто-то», кажется , ненавидит не только бой часов . Он ненавидит… все звуки . Все… , быть может , только кроме одного , плачущего . И он кое-что обронил . Веточки и эту нитку . Пойдём туда , и всё узнаем .

Девочка смело потянула за изогнутую холодную ручку . Дверца неохотно поддалась , скрипнув ровно на одной из тех нот , что недавно звучали из ратуши . За ней открылся не двор , а узкий , тёмный проход , похожий на щель в самом Времени . И оттуда , из темноты , пахнуло уже не корицей , миндалём и воском . Оттуда повеяло старой плесенью , замшелым деревом и знакомым им не понаслышке — ледяным , бесприютным одиночеством . Это был запах места , где никогда не бывает гостей , или запах какого-то хранилища .

Лукаш с Эмили переглянулись . Одно из первых правил жизни на улице , а мы помним , что наши ребятишки были сиротами , и поэтому им часто приходилось ночевать под открытым небом , говорило :

— Не лезьте туда !

Но другое , правило присущее всем детям , без исключения , которых ещё не перевоспитала взрослая осторожность , нашёптывало :

— Сходите и посмотрите .

Лукаш шагнул первым . Эмили , покрепче сжав руку брата , последовала за ним . Дверца тихо захлопнулась за их спинами , а странный , уже еле слышный , цикличный мотив расстроенного клавесина , который сопровождал их на улице , внезапно исчез . Воцарилась та самая , абсолютная , музейная тишина . Тишина перед открытием тайны . Ну или перед встречей с её Хранителем .

Конец первой части

Сказка Оркестрион и мелодия Рождества

Часть вторая . В которой открывается таинственная дверца и мы услышим голос Хранителя

Проход за дверцей показался Эмили не коридором , а сужающейся вдалеке горловиной , будто само здание ратуши сжималось там на пике немого крика . Воздух здесь был не таким как на улице , а более влажным , не вымороженным , лишённым и намёка на запах праздничной выпечки , которую дети так любили . Он не выскабливал лёгкие , а обволакивал их . Стены со всех сторон , сложенные из тёмных , почти чёрных камней , втягивали в себя любой свет с такой жадностью , что огонёк от восковой свечи , которую Лукаш уже успел вытащить из кармана и зажечь , казалось , не освещал пространство вокруг , а лишь подчёркивал его беспросветную даль .

Дети шли , прижимаясь друг к другу , но их шаги не отдавались эхом . Любой звук тут глох , едва появившись , будто его ловили и съедали голодные камни . Здесь тишина была не отсутствием шума — она становилась его антиподом , активной и давящей , неведомой людям сущностью .

Но наконец , ход вывел Лукаша и Эмили , только не в какое-то служебное помещение , а в огромный , просто поражающий своей высотой зал . Однако это не был зал для заседаний . Скорее это было похоже на музей , или на то , что его создатель хотел считать музеем .

Вдоль стен стояли не шкафы с витринами , а какие-то странные конструкции . Девочка увидела рядом с собой стол на котором было установлено несколько стеклянных колпаков . Она подошла и стала их рассматривать . Внутри одного колпака , на бархатной подушечке , лежала капелька с острыми краешками . «Слезинка Мэри Фиклин . 17 февраля 1827 года» было написано на табличке . Внутри другого было видно заледеневшее облачко . «Последний вздох мистера Освальда Эккеля . 9 декабря 1827 года» , гласила его табличка . Ещё в одном , лежала бронзовая пластина покрытая лёгким , серебристым , инеем . Табличка же всех оповещала , что это : «Смех супругов Монтасъё в день их свадьбы 15 января 1827 года» . Напротив , под пустой глазницей оконного проёма , находились и более крупные «экспонаты» — кроватка для новорожденного , и довольно большого размера качели , когда-то остановившие своё движение в определённой точке , да так и замершие в ожидании .
Сестра Лукаша на несколько секунд закрыла глаза , и брату показалось , что она к чему-то внимательно прислушивается .

— Тут коллекционируют «моменты» , — затем прошептала Эмили , а её шёпот оказался таким тихим , что Лукаш скорее прочёл его по губам , чем услышал . — Мгновения , которые должны были закончиться , но их… остановили .

В самом центре зала , на возвышении , стояла большая загадочная машина . Дети подошли к ней .

— «Оркестрион Готлиха» — прочитал название на ней Лукаш .

Вид у машины был величественный , как у органа в соборе . Внушительных размеров ящик из полированного морёного дуба с инкрустациями из слоновой кости . Неизвестный мастер изобразил на нём танцующие созвездия . Резная фронтонная часть была увенчана фигурками херувимов , застывших с музыкальными инструментами в руках . Но в сгустившемся сумраке , лица у них были не радостными , они почему-то выражали скорбь . Детям показалось , что из их труб не лилась музыка , а наоборот , всё затягивалось туда , останавливая любое движение .

Лукаш увидел какой-то рычажок , и по детски , поддавшись импульсу познания , мгновенно надавил на него . От этого створки , закрывавшие механизм внутри , разошлись . Дети с большим интересом заглянули туда , и им открылся неизвестный , наполненный механикой мир . Множество всевозможных шестерёночек и пружинок . Но в самой середине , лежало , что-то не то ! Не из мира механики . В пазы был кем-то вставлен , какой-то обрубок . Кусок закопчённого дерева , похожий на осколок скрипичной деки .

— Тут отсутствует деталь . Вместо деревяшки должен быть валик с мелодиями . — Стараясь поменьше шуметь , тихо произнёс Лукаш .

Просто он в одном городе , всю весну прошлого года помогал пастору , и видел у них в храме , аппарат похожий на этот , только поменьше , музыкальный автомат . И мальчик уже знал , что стоит его завести и включить , как шестерёнки внутри закрутятся , валик в центре начёт тоже крутиться , и заиграет мелодия . Но в аппарате перед ними , как раз и не было самого главного — этого центрального валика !

Вдруг Эмили в страхе замерла от неожиданности . Дальше , за «Оркестрионом» , в глубокой нише , стоял стул , и на нём не шевелившись сидел человек . Даже вернее сказать , сидел его силуэт . Одет он был в безупречно чёрный фрак . Его руки в белых перчатках лежали на коленях . Лица же не было видно — оно всё утонуло в глубочайшем мраке . Однако девочка почувствовала , что человек наблюдает за ними . Он наблюдал даже не глазами , а всей своей неподвижной , леденящей кровь сущностью .

Лукаш инстинктивно отшатнулся , но Эмили , как заворожённая , сделала шаг вперёд . Её нога случайно задела маленькую , не замеченную ранее какую-то металлическую детальку , или пластинку на полу , и по залу эхом пронёсся тоненький , одинокий и звенящий звук , словно ударили по крошечной литавре , которая как бы известила , что начался отсчёт .

Силуэт на стуле зашевелился , словно бы просыпаясь . Не резко , а с той же невыносимой медлительностью , с какой движется тень от облаков . Неожиданно из мрака , в котором скрывалось лицо , прозвучал голос . Он был тихим , отшлифованным , лишённым каких-либо вибраций , будто его пропустили через фильтр из ваты , а потом заморозили во льду .

— Юные посетители… Вы нарушаете тишину . Вы сюда принесли с собой… шум времени . Я ощущаю его на вас . Запах прошедших дней и привкус наступающего завтра . Это здесь… неприлично .

Дети замерли в нерешительности . Голос не казался им злым . Наоборот , он звучал оскорблённым и печальным ! Как если бы в музее , хранитель бесценных экспонатов , обнаружил появившуюся плесень на выдающемся полотне .

— Кто вы ? — спросил Лукаш , уже позабыв про всякую осторожность .

— Я — Хранитель всего этого , — послышался ответ , а слово «Хранитель» прозвучало и как высший титул , и как тяжёлое бремя . — Я берегу то , чему мир в своей глупости позволяет утекать , подобно воде , сквозь пальцы . Красоту ожидания . Совершенство незавершённости . Идеальную , нетронутую тишину перед… аккордом .

— Но вы похитили у людей и Рождество ! — внезапно выкрикнула Эмили , и её голос , звонкий и живой , болезненно резанул по застывшему воздуху в зале .

Показалось даже , что фигура человека на стуле , вся содрогнулась от такого , непривычного для него , потока резких звуков .

— Похитил ? — И тут в его голосе впервые появилось что-то , отдалённо напоминающее переживание — но холодное , безграничное и презрительное . — Вернее будет сказать , что — я его спас ! От банальности , от суеты , от неизбежного конца . Я избавил его от превращения в обыденность . Оглянитесь вокруг ! Разве здесь не прекрасно !? Самые чудесные мгновения запечатлелись в вечности . Они никогда не закончатся , а будут длиться и длиться , и значит останутся жить с нами !

Хранитель медленно поднял руку в белой перчатке , и показал на место , где стоял «Оркестрион» .

— Он хотел бы заиграть . Запустить снова ход времени . Профанировать тайну своими механическими трелями . Но я остановил их . Я изъял из него управляющий мелодиями валик — «Сердцевину Времени». Теперь без его музыки , жизнь в городе — всего лишь набор разрозненных тактов . И город… город обрёл покой . Вечный покой на кануне Рождества .

Лукаш посмотрел на обломок деревяшки в пазах «Оркестриона» . Сейчас он убеждался в своей правоте . Новой «Сердцевиной» теперь была деревяшка . Сломанная и обгоревшая .

— А , почему она сломана ? — спросил он .

Фигура человека на стуле за «Оркестрионом» замерла на долгие мгновения .

— Она просто не вынесла… моей тишины , — прозвучал ответ , и в нём впервые послышалась едва уловимая , старческая дрожь . — Или я не вынес её музыки . Неважно . Важно то , что теперь остался только покой . И вы в нём… вы — ошибка . Помеха из шума . Вам здесь не место !

После этих слов , из складок его фрака , будто ожившие тени , начали выползать и медленно тянуться по полу кляксы ещё более густого , совсем чёрного мрака , беззвучные и холодные . Они поползли к детям , и там , где они проползали , последние следы любых звуков казалось , пропадали . Лукаш и Эмили в те мгновения слышали только биение своих сердечек .

— Бежим ! — закричал , как можно громче , мальчик , хватая свою сестру за руку , и утягивая за собой .
Перепуганные ребятишки кинулись назад , к узкому проходу , а леденящие кляксы из мрака , теперь преследовали их по пятам , не спеша , и не отставая . За спинами детей , вновь обретая ледяное равновесие , зазвучал голос Хранителя . Он уже не обращался к ним непосредственно , а словно констатировал факты для самого себя :

— Ничего-ничего . Скоро всё вернётся на свои места . Тишина всё исправит . Завтра… «завтра» снова не наступит . Все в городе опять будут ждать Рождество . Как всегда…

А дети уже были почти у выхода из зала . Они заскочили в ход , спотыкаясь о невидимые камни под их ножками , и только тогда , уже в чёрной тесноте коридора , Эмили смогла осознать , как им повезло !

Лукаш и Эмили смогли вырваться обратно , на зимний уличный морозец . Была глубокая ночь , тихая и спокойная . За спинами , пропустившая их дверца ратуши с тихим щелчком захлопнулась , отсекая от ребятишек страшные кляксы ползущего мрака . Но в ушах у детей всё ещё стоял тот леденящий их души голос Хранителя .
Теперь они знали , и были твёрдо уверены — чтобы разбудить город , нужно не просто найти недостающую деталь . Нужно по настоящему починить звук . Что бы заиграла живая мелодия , против которой окажется бессильна любая , даже самая совершенная , тишина !

Конец второй части