Сказка Оркестрион и мелодия Рождества 3 и 4 части

Сказка Оркестрион и мелодия Рождества

Часть третья. В которой находят помощь в ледяном плену и освобождают стража , обращённого в камень

Ночная тишина в городе , теперь , после бегства из ратуши , давила на детей не просто , как отсутствие звука , а иначе , как тяжкое ожидание . У них появился ключ к пониманию страшной головоломки , но не было инструментов для её решения . «Сердцевина Времени» была изъята , «Оркестрион» поломан и остановлен , и простой починки , как уличного башмака , здесь было бы недостаточно . Детям нужен был совет , нужно было найти кого-то , кто бы хорошо знал устройство этого необычного механизма .

Лукаш и Эмили брели по тёмному городу , но тут внимание их привлёк необычный запах — не только корицы с печеньями , а ещё старого дерева и чего-то особенного .

— Что-то мне подсказывает , что нам надо пойти туда , — сказала сестра , и дети свернули на маленькую улочку .

Запах привёл в тупиковый закоулок , где под стенами старых деревянных домов приютился небольшой , совершенно всеми забытый фонтан . Это была не чаша , а некое подобие грота из искусно обработанного туфа , давным-давно промёрзшего . Внутри , под толстым , ледяным панцирем , словно букашка в янтаре , был заключён его обитатель .

Существо казалось маленьким , ростом всего с кошку . Но это был человечек , одетый в потрёпанный камзол цвета только что остывшей меди . Его длинные , ровные пальцы , похожие на толстые струны , были прижаты к ушам , а лицо , заострённое и морщинистое , выражало такую бездонную тоску , что Эмили сразу же зажмурилась . У его ног , вместе со своим хозяином , целиком покрытый льдом , лежал камертон — не обычный , а из какого-то тёмного , может быть даже звёздного металла .

— Он не просто замёрз , — прошептала девочка . — Он оглох и онемел . Его камертон — это был его голос . Без него он потерял всякую связь со звуком… и с миром .

Лукаш , не раздумывая опустился на коленки , и стал дыханием согревать лёд вокруг камертона . Эмили начала помогать , прикладывая к ледяной корке свои тёпленькие ладошки . Они делали это не как магический ритуал , а как самое простое человеческое действие — делились теплом . И лёд… стал поддаваться , но не таял превращаясь в воду , а рассыпался мелкой , звонкой изморозью , словно был хрустальным песком .

Когда последние ледяные оковы спали , камертончик дрогнул и сам издал звук — нежный , пронзительный и невероятно чистый , словно укол звездочки в темноте . От вибрации , лёд и на его хозяине тут же стал осыпаться . Наконец странный человечек вздрогнул и открыл глаза , они были похожи на два полированных камушка — обсидиана . Человечек медленно распрямился .

— Я… снова слышу, — произнёс он , и голос у него казалось был точным продолжением звука его камертона — чистым , но всё ещё дрожащим от слабости . — Вы вернули мне мой камертон . Значит, вы не Его слуги . Вы… настоящий шум . Живой , тёплый шум !

— Нам нужно найти способ починить в городе время , найти его «Сердцевину» , — обратившись к нему , стал объяснять Лукаш . — Нас зовут…

— Имя — это первые нотки мелодии души . Мне достаточно услышать ваш тембр , — мягко прервал мальчика человечек , но голос его прозвучал тоном мастера . — Я — Воррик , кобольд Обер-Камертонер . Когда-то я настраивал в городе гармонию «Оркестриона» . Пока Он… Хранитель… не посчитал , что единственная верная настройка — это унисон с тишиной . Он избавился от меня . И камертон мой тоже запечатал в лёд , чтобы я больше не мог ни настроить , ни услышать фальшь Его мира .

Бывший Обер-Камертонер сжимал свой инструмент с нежностью любящей матери , держащей своего ребёнка .

— Вы ищете «Сердцевину» ? — Человечек кивнул посмотрев на Лукаша . — Хранитель не сжёг и не уничтожил её . Он не смог . Она — основа всех звуков , и даже их отсутствия . Но он её изолировал . Спрятал в поглощающем все звуки каменном футляре . Этот футляр находится внутри пещеры , в глубине горы «Каменных Снов» . Но там , рядом с ним , любой фальшивый звук становится ловушкой .

— Пещеру кто-нибудь охраняет ? — спросила Эмили .

Лицо Воррика Обер-Камертонера помрачнело .

— Сторожит… или , вернее , является частью ловушки — Тролль Хротгар . Горный дух . Хранитель Тишины поймал его в давние времена и , чтобы подчинить себе непокорную силу Тролля , превратил магией волшебной арфы в каменного стража . Теперь его дух привязан к инструменту . Он спит , но всё слышит . И если Тролль услышит фальшь , то проснётся … , а его ярость будет сравнима с горным обвалом .

— Ты сможешь провести нас к горе ? — спросил его Лукаш .

— Смогу ! — Коротко ответил кобольд Воррик , и впервые звонко рассмеялся .

Дорога к горе оказалась нелёгкой . Отважной троице пришлось пробираться , через лес , по заснеженным тропинкам , а вокруг было очень холодно . Но они сумели преодолеть этот путь . Пещера предстала перед детьми очень огромной , и по её сводам сразу и гулко раздавалось эхо , от любого шума , даже самого маленького . Об этом заранее предупредил их проводник , и все постарались вести себя как можно тише .

Детям представлялось , будто они находятся внутри какого-то музыкального инструмента , который оставили великаны . В центре пещеры , в тусклых лучах бледного лунного света падающего из щелки откуда-то на верху , стояла волшебная арфа . Высокая , из золочённого металла искусной работы , но вся покрытая тончайшей паутиной и пылью . А вокруг неё , свернувшись каменным кольцом , лежал дремлющий Тролль .

Он был похож на сказочное чудище , то есть сам на себя . Тролль Хротгар был подобен скульптуре , высеченной из тёмно-серой , самой древней горной породы . Зелёный мох покрывал его плечи , словно мантия , а пальцы , сложенные на груди , напоминали острые обломки скал . И казалось , что спал он так — вечно !

— Его дух в плену у этих струн , — шёпотом объяснил Воррик , прижавшийся в тени к стене . — Чтобы достать «Сердцевину Времени» , вам нужно не пытаться выкрасть её , а… освободить стражника . Нужно сыграть мелодию на волшебной арфе , которая снимет с него заклятье вечного сна . Мелодию пробуждения .

— А какая это мелодия ? — спросил Лукаш .

— Та , которую сочинило только живое , не знакомое с этой вечной зимой , сердце , — произнёс кобольд Обер-Камертонер и посмотрел на Эмили . — Та , которая звучит на рассвете .

Девочка подошла к волшебному инструменту . Её пальчики , тонкие и побледневшие , коснулись струн . Эмили закрыла глаза , отринув страх . В её памяти всплыло не лицо , а ощущение : тепло материнского плеча , первый луч солнца в окне их домика , где они жили когда-то , обещание дня , который вот-вот должен наступить . И Эмили заиграла музыку . Совсем не сложную пьесу , простую , ясную последовательность нот — мелодию , как она понимала , настоящего рассвета .

Звук из волшебной арфы , сначала был глухим из-за пыли , и хриплым . Но с каждой нотой он начинал очищаться , становясь светлым и властным . Звук наполнял пространство даже не магией , а чем-то более древним — памятью о мире вне этих стен .

И тогда окаменевшая фигура Тролля возле арфы зашевелилась . Не резко , а с тем донельзя медленным , однако неотвратимым движением , с которым земля сдвигается при рождении горных хребтов . Трещинки , тонкие будто волоски , побежали по его затвердевшей коже , и посыпалась пыль с каменей . Тролль засветился зеленовато-голубым светом — неярким и непривычным . Он был похож на свет из пещерных глубин , в которых живут светящиеся грибы .

Тролль Хротгар открыл глаза . Они казались двумя горящими рубинами в чёрной оправе , но сейчас в них не было ярости . В них читалось изумление , перемешанное с вековой мучительной мудростью . Тролль приподнял свою ручищу — теперь это была не просто твёрдая глыба , а мощная , рождённая из камня и живой земли ладонь . Он посмотрел на неё , а потом на девочку , всё ещё игравшую на волшебной арфе .

Когда последняя нота отзвучала , могло показаться , что в пещере воцарилась тишина . Но это не была полная тишина . Это была просто пауза после долгого сна . Тролль тяжело поднялся на ноги , и земля под ним слегка вздрогнула . Он не зарычал , а заговорил , но голос у него был похож на грохот камнепада вдалеке , перекатывающийся эхом по глубоким ущельям .

— Волшебный инструмент… умолк . Мои оковы после долгого сна … разорваны ! — Молвил Хротгар .

Он сделал три шага в сторону от волшебной арфы , и его движения были грузными , но уже свободными . Тролль обвёл взглядом детей , затем кобольда Обер-Камертонера , и кивнул своей тяжёлой головой .

— Долг… отдан . Гора… будет помнить !

Потом он повернулся и , стараясь ничего не раздавить , просто растворился в каменных стенах пещеры , оставив после себя лишь лёгкие запахи влажного мха и удалявшейся грозы .

И вот чары были разрушены , а волшебная арфа стала обычным инструментом . Лукаш , подойдя , осторожно отодвинул её , и все увидели крышку каменного футляра . Дети открыли её . Внутри , на бархатной подушечке , лежала не какая-нибудь обгоревшая деревяшка . Там лежала самая настоящая «Сердцевина Времени» , и теперь она , освобождённая от чужой магии , скромно светилась изнутри золотистым светом , который проходил сквозь прожилки в ней .

Воррик Обер-Камертонер , наблюдавший за всем , произнёс своим чистым , камертонным голосом :

— Ну вот , «Сердцевина Времени» готова вспомнить свою мелодию , — сказал он . — А мне пора . Тишина уходящей ночи была нами расстроена . Её нужно настроить для… утра .

Он снял с шеи тонкую цепочку , на которой висела небольшая копия его камертона .

— Вам на удачу , — сказал он , протягивая её Эмили . — И для точного слуха .

Зазвенев , подобно уходящему аккорду , он скользнул в тень и исчез .

Дети остались в пещере , держа в руках не просто часть от «Оркестриона» , а живую частицу Времени , и почувствовали , что они скоро уже не будут больше одни . У них за спинами появились теперь не только ледяные камни страха , но и тёплая тень в горе , которая всё помнит , и чистый звук , который умеет настраивать мир .

Они выбрались наружу , и вернулись в город при наступающих сумерках вечного кануна , только теперь эти сумерки стали наполняться тихими вибрациями приближающегося рассвета — рассвета , который им предстояло привнести самим .

Конец третьей части

Сказка Оркестрион и мелодия Рождества

Часть четвёртая. В которой чинят Сердцевину Времени, и Рождество обретает свою мелодию

Теперь наконец-то у них была не просто недостающая в «Оркестрионе» деталь , а задача , ясная , но и одновременно пугающая . Дети сидели одни на чердаке пекарни господина Хейрцберга — единственном месте , куда пока почти не проникал навязчивый запах корицы и где сквозь щель в кровле им можно было увидеть кусочек настоящего , не зациклившегося в повторе ночного неба . В руках Лукаш держал «Сердцевину Времени» . Даже на вид эта штука казалась очень сложно устроенной . Она ведь была не простым куском дерева , а искусно вырезанным валиком , с очень мелкими зубчиками перфорации и покрытым тончайшими , словно сеточкой из волосков , прожилками между ними .

— Его недостаточно просто вставить , — с видом знатока произнёс Лукаш .

Пальчики мальчика , знакомые с тонкой работой , заскользили по шероховатой поверхности .

— Он не просто был вынут и сломан . Он… обиделся . Вот послушай .

Лукаш поднёс валик к уху сестры . Если было прислушаться , то помимо стука собственного сердечка , можно было уловить едва слышный , застрявший в древе звук — обрывок мелодии , одинокий и скорбящий , словно нота , потерявшая свой аккорд .

Эмили закрыла глаза . Её дар — видеть и понимать суть предметов — теперь им понадобился как никогда !

— Он не хочет просто играть , — прошептала девочка . — Он хотел бы рассказать историю . О том , как его вынули и сломали . Историю… про «потерю» .

И тогда Лукаш догадался . Он вытащил из кармана крошечный инструмент для переплётных работ — гладкую , костяную плашечку для тиснения . Она у него осталась с тех пор , когда Лукаш работал в мастерской у переплётчика . Она не была молотком или отвёрткой . В данном случае , этот инструмент должен бы послужить детям для восстановления формы , возвращения памяти материалу .

— Здесь не нужно , что-то ремонтировать , — сказал брат сестре . — Нам нужно узнать , какой должна быть его мелодия . Нужно помочь ему её вспомнить .

Так дети просидели на чердаке всю ночь . Лукаш аккуратно водил плашкой по поверхности , не надавливая , как бы расспрашивая дерево . А Эмили , закрыв глаза и взявшись руками за валик с его боков , шепотом рассказывала о том , что она увидела . Образы , ощущения — тепло от первой и второй свечи на ёлке , холодок утром в конце декабря , радостную усталость , тихий вздох уходящего праздника . Девочка говорила и про то , что всё закончится , но это станет лишь обещанием нового начала .

Дерево начинало отвечать ребятишкам . Прожилочек под пальчиками Лукаша становилось всё больше и больше , из них всё ярче начинал сочиться тёплый , золотистый свет, словно изнутри проступала живица чего-то чудесного . А , как бы застрявший звук внутри , стал обрастать эхом — сначала одним , потом другим , рождая простейший мелодичный мотив . Мотив не зацикленного ожидания , а завершённого круговорота : Зарождение — Ожидание — Праздник — Тишина .

С первыми лучами настоящего , нового утреннего солнышка , тронувшими конёк крыши , восстановление было завершено . «Сердцевина Времени» не стала за одну ночь снова такой же как была . Она пока оставалась маленькой частичкой , но теперь это была частичка — ожившая , покрытая множеством золотистых жилок , тёплая на ощупь и потихоньку пульсирующая в руках , словно сердечко . В ней ожила не вся мелодия года , а как бы её начало , её тональная основа , но которая уже была способна произвести на свет всеобъемлющую гармонию звуков .

И вот , теперь детям предстояло осуществить самую трудную часть задуманного ими — вернуться в Музей Тишины и вставить «Сердцевину Времени» на её место в «Оркестрион» , пока Хранитель не поработил всех жителей города окончательно . Но , сейчас они собирались пойти туда уже не как ничего не знающие ребятишки , а как посланцы из другого мира , принесшие с собой то , что сделает город свободным !

Казалось , на этот раз , и дверца в ратушу поддалась более охотно , правда с тем же жалобным скрипом . Зал в музее Тишины встретил их ещё более сгустившимся холодом . Хранитель всё так же сидел на своём стуле , но теперь он казался не просто силуэтом . Его черты , бледные и острые, похожие на сосульку , отчётливо проступали в утреннем свете , пробивавшемся сквозь окна вытянувшиеся очень высоко , как если бы они встали при появлении Лукаша и Эмили .

Хранитель посмотрел на детей , но в его взгляде не читалось ни гнева , ни удивления , а была лишь бесконечная , усталая скорбь .

— Вот вы и вернулись , — заскрипел его голос . — У вас в руках шум . Отдайте его мне . Он принадлежит тишине .

— Он принадлежит Времени ! — Отважно возразил Лукаш , ещё крепче сжимая в руках тёплый , пульсирующий валик . — И мы хотим вернуть его на место !

— Время — это хаос ! — голос Хранителя впервые взметнулся , но тут же поломался , как у надтреснутого колокола . — Время ломает , стирает , уносит ! А я спасаю красоту от тленности !

— Вы лишаете её жизни , — тихонько сказала Эмили . — А красота , которая не живёт , — это просто тень от красоты .

Девочка шагнула вперёд , к «Оркестриону» . Внезапно кляксы мрака снова появились из складок фрака Хранителя и рванулись к ней , но , коснувшись золотистых лучей , исходивших из «Сердцевины Времени» в руках Лукаша , отпрянули , словно их обожгли кипятком . Хранитель встал . Он оказался высоким и неестественно худым , похожим на шест для снятия сосулек с крыш домов .

— Не смейте… — воскликнул он , но мальчик уже тоже был у «Оркестриона» .

Эмили сумела отвлечь Хранителя , а в это время ловкие пальцы Лукаша нажали на рычажок и дверцы распахнулись . И , тогда дети вставили «Сердцевину Времени» на её место . Она вошла в пазы не как деталь выточенная идеально , а как ключ входит в сложный , давно не отпиравшийся замок — туго , с сопротивлением , однако точно .

Тут в зале воцарилась тишина . Настоящая , не музейная , будто затаившая дыхание . Даже сам Хранитель замер .

А , через несколько мгновений , откуда-то из недр «Музыкального механизма» пошли волны вибрирующих звуков . Сначала механические — глухие щелчки шестерёнок , вздохи мехов . Потом громкие , но более мелодичные . Словно херувимы продували мелодиями свои трубы . И потом из «Оркестриона» выплеснулась не просто мелодия , а стало литься само время ! Сначала робкие , зимние нотки января , февраля , потом бурный , талый март , апрель , пышный , зелёный май… Мелодии сменяли одна другую , не зацыкливаясь , каждая — уникальная и живая . Они наполнили зал Тишины . Под их натиском стеклянные колпаки над «экспонатами» начали трескаться и ломаться .

Замёрзшая слезинка растаяла и впиталась в бархатную подушечку , оставив влажный след . Вздох из сферы закружился и испарился в воздухе . Иней смеха осыпался сверкающей пылью и , тоже растаял . Весь музей Тишины стал разрушаться под натиском оживающей памяти .

Хранитель стоял , обхватив голову руками . Он не кричал . Он слушал ! И на его лице , впервые за долгие-долгие годы , появилось выражение , которое нельзя было назвать ни радостью , ни болью . Это было прозрение ! Сейчас он слышал не просто музыку . Он слышал то , от чего пытался убежать — течение жизни , в котором есть место и тоске , и радости , и… забвению .

— Остановите… — шептал он , и в его голосе уже не было прежней силы . Лишь мольба уставшего человека . — Это слишком… громко…

А «Оркестрион» , ещё только набирал силу . Музыка вырывалась за пределы зала , через окна , в город . И там , везде , на улицах , площадях , в домах — люди уже начинали чувствовать перемены !

Пекарь Хейрцберг , вытаскивая из печи противень с испечёнными звёздочками , вдруг остановился . Он посмотрел на печенье , потом выглянул в окно . Стрелки часов на ратуше показывали без четверти шесть . В его усталой голове зазвучали слова :

— Сегодня ты хорошо потрудился ! Всё успел к Рождеству .

И он , не осознавая почему , стал плакать , а потом засмеялся , утирая слёзы на лице руками перепачканными в муке .

В городе всюду слышались вздохи облегчения , смешанные с изумлением . Люди выходили из домов , смотрели на небо , на часы , похлопывали друг друга по плечам , словно впервые встретились за долгие годы . Петля во времени оказалась разорванной , и все это понимали !

В зале Тишины , в ратуше , музыка из «Оркестриона» нарастала , и подходила к своему пику — самому величественному и торжественному мотиву — празднику Рождества . И в эти мгновения с Хранителем произошло последнее превращение . Он не лопнул и не рассыпался . Он просто… перестал бороться и… размяк . Его фигура , бывшая до этого сгустком сопротивления , начала становиться прозрачной , растворяясь в звуковых вибрациях , заполняющих зал . Последнее , что увидели дети , это — его взгляд , обращённый к ним . В нём не было ни злобы , ни прощения . Только глубокая , бездонная усталость и , возможно , крошечная толика благодарности за то , что его кошмар наконец-то закончился ! Хранитель исчез , не оставив ничего , кроме фрака , ботинок и пары белых перчаток , беззвучно упавших на пустой стул .

Затем музыка стихла и воцарилась новая тишина — не враждебная , а мирная , наполненная отзвуками былого и ожиданием настоящего , а не вечного , праздника .

Лукаш и Эмили побежали на площадь . Город уже казался другим . Те же дома , те же мостовые , но в них чувствовалась жизнь ! Люди суетились , но уже не как автоматы , а с настоящей , живой спешкой в последних приготовлениях . Часы на башне ратуши показывали половина девятого . До Рождества оставалось всего несколько часов .

К ним подошёл господин Хейрцберг , в руках держа тарелку с горячими , только что испечёнными печеньями .

— Скоро , — сказал он , и голос его задрожал . — Скоро наконец-то оно наступит . Осталось только подождать ещё немножко . И мы будем праздновать .

Пекарь смотрел на детей уже не как на чужаков , а как на родных , но тайных спасителей , которых нельзя называть . И в его глазах , впервые , засветился не тусклый огонёк отчаяния , а ясный луч надежды !

Ребятишки взяли по вкусному печенью . Они были очень хрустящими , сладкими и пахли не вечным ожиданием , а скоро исполняющимся чудом .

А в башне ратуши , в музее Тишины , в опустевшем теперь зале , «Оркестрион» тихонечко посапывал , словно спящее дитя . Внутри него , на сияющей золотыми жилками «Сердцевине Времени» , зарождалась новая , пока чистая её часть , готовая уже очень скоро начать воспроизводить запись совершенно новой мелодии — мелодии наступающего года . И , где-то в самом его механизме , в промежутках между тактами , возможно , навсегда поселился крошечный , почти неуловимый отголосок благоговейнейшей тишины — напоминание нам о том , что даже в самой прекрасной музыке должна быть пауза , чтобы можно было услышать биение собственного сердца .

Конец