Сказка винного кубка

С далекого юга вновь подул полуденный бриз, зашелестели потревоженной листвой молодые оливы, а ленивое средиземноморское солнце, выглянув из-за плотного облака, ласково одарило истощенную римскую землю благотворным светом. Теперь, во дни благоденствия, когда разорительные военные походы обернулись великими победами, а павшие в боях и воспетые песнями легионеры обрели вечную благодать подле Юпитера, даже простой народ мог спокойно вздохнуть, и, отбросив постылые мечи, вернуться к родной сохе и плугу. Вся Империя ликовала и чествовала триумфаторов, вернувшихся с лавровым венком победы над Элладой – последним покоренным очагом сопротивления. С падением греческих городов ничто более не мешало Римскому орлу безраздельно простирать крылья над Средиземным морем.

Именно такие мысли посещали за обеденным уже немолодого кентуриона Юния Аппиуса, вернувшегося с обагренных битвами оливковых рощ Аттики. За особую свирепость в боях и исполнительность сам римский владыка пожаловал ему латифундию в предместье Вечного Города и рабов из числа покоренных народов. Изумительный сад с диковинными растениями, изящный фонтан, мраморные колонны, подпирающие крышу виллы – все это каждый день завораживало кентуриона, доселе привыкшего спать по несколько часов в день под атакой нещадных москитов в походной палатке под проливным дождем. Он уже давно сменил свою походную робу на тогу дорогой ткани, гладиус в его руке превратился в двузубчатую серебряную вилку с жаренной ножкой цыпленка на ней, а столь привычная взгляду военного пролитая кровь неприятеля обернулась сладким виноградным вином в глиняной чаше. Кентурион принес мир и закон своей Империи, чем и гордился, сидя в тени своей боевой славы за мраморным столом в чудесном саду. Он сделал глоток вина, прищурился в попытке растянуть его сладостный вкус чуть подольше, затем откусил немного цыпленка и серебряной вилкой взял с блюда ломоть нарезанного хлеба. Ветер подул по его высушенному походной жизнью, как пустынный тростник, лицу, и морщинистое лицо кентуриона впервые за долгие годы войн и невзгод озарилось легкой, едва заметной улыбкой, будто само солнце на мгновение отразилось на его истерзанной жизнью душе.

Кентурион снова выпил вина, закусил птицей и внимательно огляделся вокруг. Чего-то ему не хватало. Рука снова потянулась к винной чаше. Он мог бы солгать себе, что мясо пережарено, вино кислое, а мрамор недостаточно бел, но в глубинах своей души он знал – он безудержно скучал по своим боевым товарищам, так и не вернувшихся с кровавых полей Эллады и отдавших свою жизнь во славу цезаря. Да, он победил, победил и получил то, о чем даже не смел мечтать, будучи босоногим мальчишкой, но поговорить старику было решительно не с кем. Лениво опустившись в кресло, он взял со стола маленький колокольчик и его короткий перезвон на секунду пролился по саду звоном упавшего пифоса.

Через минуту, показавшуюся сытому кентуриону целой вечностью в калитку садика быстрым шагом вошел один из многих его невольников. Это был еще совсем молодой человек, лет двадцати двух, одетый в простую тунику некогда белой ткани, перепоясанную темной бечевой. Угольно-черные кучерявые волосы юноши слегка возвышались над его головой, подобно кустарнику, а кожа носила смуглый, приобретенный от частого нахождения под лучами солнца бронзовый окрас. Обуви рабам носить не полагалось, а на левом плече стояло небольшое, но все же заметное клеймо, оставленное раскаленным железом вероятно еще во времена его детства. Шею невольника плотно огибал толстый кожаный ошейник с биркой, а на лице неведомым образом красовалась лучезарная улыбка, совсем как та, что несколько минут назад посетила и его господина в этом же самом саду.

- Вы звали меня, господин? – учтиво и быстро осведомился он.

- Да! – жара и винные пары уже слегка оглушили землевладельца, и теперь он, смутно ощущая досаду на что-то столь необъятное человеческим разумом, чего бы он не смог описать всеми словами из всех священных свитков, которыми так любят прикрываться презираемые им жрецы, - Мясо, - он оторвал у жирного цыпленка вторую ножку и демонстративно бросил ее на землю, - пережарено, а вино – кислое! И почему мрамор недостаточно белый? Может быть, мне снова велеть тебя выпороть?

- Мой господин, на той неделе вы…

- Ничего не желаю слышать! – Кентурион самодовольно ухмыльнулся, радуясь, что теперь не только ему одному приходится нелегко в этих треклятых садах.

- Если бы мясо было дожаренным, вино слаще, а мрамор – белее, вам бы не доставило удовольствия невозможность упрекнуть своего раба в этом, чего я никак не мог допустить.

Ухмылка спешно сменилась удивлением, будто бы хозяина ударили мешком, туго набитым тряпками – мягко, но оглушающе. Затем, она снова вернулась на покинутое ей ранее лицо – но уже другая, будто бы новая и окрыленная надеждой.

- А ведь ты прав! За что бы мне было тебя наказывать, будь все выполнено идеально? Но не хочешь ли ты сказать, что ты умнее своего господина, а? Ты знаешь, что делают с дерзкими рабами за гораздо меньшие провинности!

- Да, хозяин. Их бьют плетьми на главной площади, запирают в клетках без еды и питья, а особо дерзких еще и лишают языка. Разумеется, мой господин, вы многократно умнее меня, ибо мой жалкий разум не смог бы придумать и десятой доли тех мучений, что вы уготовали вашим вещам.

Кентурион чуть не поперхнулся от подобной наглости, и уже было потянулся за колокольчиком вновь, чтобы привести в исполнение выше озвученные угрозы, как вдруг, мимолетно задумавшись, поставил музыкальный инструмент обратно.

- Налей же мне хотя бы вина в эту чашу, или ты и в этом мне откажешь?

- Да, хозяин, позвольте же наполнить вашу чашу, покуда злое вино не отказало вам в вашем милосердии.

Кентурион сделал глоток и снова посмотрел на пришедшего. Наверняка из новых, еще не приученных к дисциплине и порядку. Его следовало бы оставить в колодках на пару дней, а потом уже разъяснить неправоту, но винные пары действительно сыграли добрую шутку с разумом землевладельца – он резко захотел подобреть, вернуться в ту пору, когда колени не болели, а душа звала вперед, на подвиги. Чем-то этот раб напоминал ему его самого, в своей дерзости и абсолютном отсутствии страха, к которому военный так привык за годы жизни.

- А теперь налей вторую чашу и садись за стол. – неожиданно для самого себя сказал он рабу.

- Хозяин? – на лице невольника выписалось непритворное удивление.

- Делай, что тебе сказано, и не задавай вопросы.

Раб неловко оглянулся несколько раз, будто ожидал, что в кустах спрятался настоящий хозяин, который немедленно велит скормить его псам за подобную выходку, и не обнаружив подвоха, сел в кресло напротив своего патрона.

- Как тебя зовут?

- Анастасиос, хозяин, - снова замешкавшись, поведал он, - я очень давно не слышал этого имени.

- Правильно, ибо ты, как утверждает ученый Варрон, есть всего лишь говорящее орудие труда, мало отличное от мычащих и молчащих.

- Вероятно, мне не постичь мудрости этого ученого мужа, но, чтобы сохранить эту репутацию, ему следовало бы уподобиться последнему орудию в своем списке, - вино из хозяйских погребов придало пьющему давно позабытое чувство смелости, пусть скоротечное и фальшивое.

- Анастасиос, ты ведь из Эллады, не так ли?

- Да хозяин, из одного далекого полиса, имя которого слишком скучно для того, чтобы упоминать его.

- Дикие места!.. Сейчас наверняка там, клянусь Юпитером, царит Римский закон и порядок, а тогда…вероятно, тебе действительно посчастливилось попасть в рабство, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Вечный Город изнутри – мечта, в погоне за которой сотни гибли и тысячи сражались друг с другом. Италийцы резали друг другу глотки в надежде на это, а треклятые пуны…

- Да, хозяин, - здесь ответить ему было решительно нечего.

- Что ты мне все поддакиваешь? Обещаю, сегодня я не казню тебя и не велю бросить псам, если ты вдруг не согласишься со мной. Наверное, ты единственный здесь, с кем можно хоть немного поговорить. Кретины! Они думают, что, соглашаясь со мной во всем, они делают мне приятно! Разрази боги этих лизоблюдов и льстецов, все те, кто мог со мной поговорить, давным-давно отдали жизни во славу императора. Сейчас я пойду придаваться послеобеденному сну, и хочу, чтобы ты рассказал мне сказку. Ты же знаешь какую-нибудь сказку?

- Какую сказку вы хотите услышать, хозяин?

- Говорят, в ваших варварских краях, до того, как ими стал править римский наместник, да хранят его всемогущие боги, не было единого правителя, а вы правили…гм, немыслимо…сами? Расскажи мне эту сказку.

- В нашем полисе была демократия, - начал говорить Анастасиос. – Мой господин, вы точно хотите, чтобы я говорил. Эта сказка будет и забавной, и страшной.

- Что? – тут же переспросил его господин, - конечно хочу!

- Де-мо-кра-ти-я – повторил грек трудное слово.

- И что же это за зверь? Вами правил какой-то демон?

- Это власть народа, демоса.

- И как же сие возможно? – Кентурион даже привстал в своем кресле.

- Каждый год люди собирались на площади и выбирали себе правителей по числу семи из достойных горожан. Каждый из них выступал на большой тумбе и рассказывал, что он сделает для города. Эти семеро и правили нами до следующего праздника Афины.

- А всегда ли они выполнял обещанное? Разве можно доверить жезл власти, - он запнулся, - черни вроде тебя?

- Нет, к сожалению. Когда приходил срок, и одному из правителей напоминали об обещании, он говорил, что его тогда, на выборах, неверно поняли на площади из-за гула толпы и просил впредь слушать внимательнее его речи. Если же ты снова напоминал ему об обещании, то на стене твоего дома могли появиться красные буквы, предупреждающие тебя о твоем заблуждении. Если же ты и третий раз напоминал о невыполненном, вечером ты мог споткнуться на лестнице и сломать себе шею сразу в семи местах.

- А как же вы выбирали достойных граждан? Мне нравится твоя сказка, продолжай!

- Достойными считали себя те, кто мог купить себе достойное имя и тех, кто поддерживал бы его в массах. Покупать также следовало и тех, кто был несогласен с ним, или же изгнать его из города, опорочив уже его имя. Достойные сами назначали достойных по их заслугам перед достойными.

- И что, все участвовали в выборах? Даже рабы? Тогда вы вполне могли бы выбрать наименее лживого из этих мерзавцев.

-Нет, туда не пускали женщин, детей, калек, иностранцев и рабов, горьких пьяниц и ненадежных граждан, коих также определяли горожане из числа достойных. А тех, кто вдруг не соглашался с позицией, подвергали остракизму…

- Гнусный раб и лукавый, если ты не прекратишь сыпать своими мудреными словами, я, клянусь Юпитером…

- Мой господин, остракизм – величайшее изобретение со времен меча и сохи. Позвольте же рассказать о нем, о самой страшной из казней.

- В Риме преступников, согрешивших самую страшную из измен, покушение на кесаря или предательство, распинают на больших деревянных крестах, - перебил раба собеседник, - они висят там несколько дней кряду, мучаясь от солнца и жажды, пока медленно не задыхаются в вечных муках и позоре. Неужели вы, варвары, придумали что-то, несравнимое с этим?

- Поверьте мне, после сей кары, господин, ты бы сам попросился на твой крест. Достойные граждане нашего полиса смогли придумать поистине ужасное наказание. Если бы захва…воины великого Цезаря не пришли на наши земли, вскоре бы его распространили по всей Элладе.

Кентурион задрожал мелкой дрожью в предвкушении.

- Изобрели его в далекой Аттике. Слышал, что один философ предпочел чашу, полную отравы этой участи. Если ты, о горе, не соглашался с достойными горожанами, они писали твое имя на специальном черепке и прогоняли человека вон.

-И? И что, что страшного в этом черепке? – Луций Аппий, разгоряченный ожиданием, в гневе вскочил на ноги, - ты смеешь надо мной шутить, презренный?

- Слушайте же мою сказку, о хозяин. В этом полисе решили пересмотреть саму суть остракизма, изменить сущность наказанного человека. После того ему ставили на лоб клеймо из горячего железа в виде его же имени и отпускали восвояси.

-Да, мы делаем это со скотом и лживыми невольниками, - задумчиво протянул кентурион, снова опускаясь в кресло.

- Человек с таким клеймом не мог никуда пойти. Он лишался всего положения, имущества, признания. Его будто бы не существовало. Людям было запрещено под страхом казни даже говорить с такими несчастными. Те, кто знали их, отрекались и вовек забывали изгнанного. Он не мог пойти домой, не мог купить и продать, не мог прийти снова в город – его не существовало. Его мог убить первый встречный или продать персам, никому более не было до него дела. Для эллинов он был мертв, хоть бы он был и жив. Они часто сходили с ума и в отчаянии выли ночью.

Кентурион задумчиво глядел вдаль. За свою нелегку, испещренную войной жизнь, он видел много жестокости во смех ее обличиях. Но страшная сказка, рассказанная рабом, заставляла редеющие волосы подниматься дыбом.

- Как же шли эти ваши выборы?

- Ты брал глиняную дощечку, писал на ней имя достойного гражданина, затем клал ее в пифос, откуда ее доставали сборщики и переносили на большие глиняные таблички, которые также клали в большие пифосы, откуда их доставали и пересчитывали. Если голосов было недостаточно, сборщику советовали пересчитать их правильно без досадных ошибок, заодно спрашивая о здоровье их детей. Иногда оно и количество нужных голосов зависело напрямую.

- Да, действительно, сказка…- Мечтательно протянул кентурион, - нам до такого еще вовек не додуматься. Вдруг в будущем, через двадцать сотен лет весь мир будет жить в твоей сказке?

- Вряд-ли, - улыбнулся Анастасиос, - люди знают, что это красивая сказка.

- Скажи мне, но только честно, - уже зевая, промолвил Аппиус, - что изменилось в твоей жизни, когда из твоей сказки ты попал сюда в рабство?

- Сложно ответить, - молодой человек встал и начал убирать со стола, пока кентурион вставал из кресла и медленно шел к парчовому балдахину рядом.

- Мне понравилась твоя сказка. Отныне ты будешь сопровождать меня на каждом обеде и говорить со мной.

Солнце, прятавшееся за тучей, робко высунуло луч и снова осветило садик.

- Так неужели в твоей жизни ничего не поменялось?

- Кажется, кормить меня стали чаще, - с поклоном ответил грек.