Сказка Йольской ночи

Одним лишь росчерком
знакомым почерком
украшен дом.
Острее острого
и много блёсткого
сияет в нём.
Всей бесконечностью
и всей беспечностью
звёзд череда.
Воззрилась близкая
и взором чистая
ночная мгла.
О, мой сияющий,
о, всё пронзающий
поведай путь,
в котором нежная,
но безмятежная
могла б уснуть.
Чтоб в пробуждении
её мгновения
окрасил свет.
В звененье пения
узри верчения
минувших лет.
И вспомни ряд земной.
Его сковал покой,
но жив и днесь.
Так пробуждён в ночи
огонь твоей свечи,
коль слышишь песнь.
И сквозь столетия
и междометия
ночь – там и здесь.

Декабрь истекал, и город утопал в серой слякоти. Сверху непрерывно текло и капало, и ничто бы не напоминало о приближении Нового года, если бы не яркая уличная иллюминация – ёлки на площадях, неоновые снежинки на столбах, гирлянды в окнах человейников. В такой вечер Вероника приехала на дачу. Укрыться от боли и одиночества. Сегодня ей стукнуло тридцать три, и она только что рассталась с тем, кого считала своей судьбой.

Дождь барабанил по крыше. Вокруг царила густая темнота. В седой древности на Севере такие ночи называли Йольскими. Тогда люди собирались вместе, разжигали большой костёр, несли на стол самую лучшую еду и самые сладкие пенные напитки. Мужчины и женщины пели песни, рассказывали истории – весёлые и не очень. Они праздновали.

А Веронику окружала лишь промозглая чёрная тишина.

...Вероника сидела на открытой веранде с кружкой горячего крепкого чёрного чая с собственноручно высушенной шоколадной мятой. Вероника глядела в ночь, пытаясь согреться изнутри, найти в себе силы. Ей вдруг очень сильно захотелось света, тепла, огня.

Развести костёр не удалось. Всё вокруг сырое. Бумага и кусок бересты вспыхнули было, но пламя не разгорелось. Ночь так и не озарилась живым светом и теплом. Вероника осталась с ней один на один. Она посмотрела на небо – там вспыхнула одна единственная звезда и ехидно ей подмигнула. И тогда Вероника обратилась к ночи, словно к живому существу, и попросила рассказать ей сказку. Которая согреет душу и даст надежду.

И ночь ей ответила.

Вероника внезапно оказалась посреди сказочного леса, в котором деревьям были ведомы самые древние тайны. Между деревьями в свежевыпавшем рыхлом снегу угадывалась тропинка, по которой навстречу Веронике шёл мужчина — рослый, сильный, светловолосый, с глазами цвета незабудок у ручья. Словно воплощение самой силы природы. И его присутствие наполняло пространство теплом и светом. Его шаги высекали искры света, которые рассеивали тьму.

Вероника без страха шагнула навстречу незнакомцу. И пошла рядом с ним, чувствуя, как боль постепенно покидает её душу. А ночь – живая, мудрая и добрая – обнимала их своим дыханием, морозным, но не морозящим. Вероника шла рядом с мужчиной, а внутри неё пробуждалось что-то давно забытое – вера в чудо.

Они шагали по узкой лесной тропинке, и деревья медленно раздвигали перед ними свои ветви. Мужчина касался пальцами кончиков этих ветвей, и ветви словно вспыхивали и озаряли путь мягким золотистым сиянием.

Незнакомец взял Веронику за руку – его ладонь была тёплой и нежной. Они шли рядом и никуда не спешили. А ночь шептала им на ухо древние сказания – о том, как свет рождается из тьмы, как после самой долгой зимы приходит весна.

Вероника крепко сжимала руку мужчины. Она знала, он – её спасение. Он может согреть её сердце, вернуть ей веру в любовь и в себя.

Эту сказку ночь подарила именно ей, и Веронике захотелось остаться здесь навсегда. В этом мире, где ночь, хоть морозна и темна, но не страшна, а полна жизни и тепла.

А ночь лишь устало улыбалась. Она знала, что всё на свете имеет свой предел. И скоро первые лучи позднего зимнего рассвета начнут пробиваться сквозь тучи и заснеженные ветви деревьев.

А мужчина вдруг остановился и посмотрел на Веронику с мягкой грустью в глазах. И сказал ей без слов, что время сказки истекло, утро неумолимо. Он не может остаться с ней, потому что он – часть ночи, её тайна, её сказка, её свет во тьме. А Вероника не может остаться с ним, потому что она принадлежит другому миру. И во взгляде мужчины было столько нежности, что сердце Вероники сжалось от горечи несбывшейся любви.

Она крепко зажмурила глаза, чтобы не расплескать наполнившую их горько-солёную влагу. И почувствовала, как её лица касаются первые робкие солнечные лучи. И тогда она открыла глаза и увидела знакомую веранду, припорошённую лёгким свежим снежным пухом. Вокруг растекалась хрусткая морозная прозрачная чистота, как будто сама природа вздохнула и проснулась. А в душе Вероники горел огонёк – маленький, но живой, который никто и ничто не может погасить.

***

– Витька, а ну, вернись! – льдистый жёсткий смех звенел в этом зове, и, вопреки смыслу слов, оклик скорее гнал прочь. Витька не вернулся. Не обернулся даже.

Ночь взмахнула плащом, темнота приняла и скрыла Витьку от Марининых глаз в сумраке леса.

Зло усмехнувшись, Марина потёрла ладони и села на бревно.

Позади неё весело и беззаботно помигивали огоньки на веранде дома, с порога которого её саму уже окликали вернуться в уютное пахнущее свежеиспечёнными пирожками тепло.

Подождут. Она прислонила голову к добротному сосновому стволу, к которому было пододвинуто бревно.

Ночь пригляделась и прислушалась. Сегодня суть людская проявлялась более явно, чем в любую другую пору года. Таков древний ряд. Ночь помнила, это люди вот подзабыли.

Но внутри, там где жёлудь духа у людей, там у Маринки было пронзительно пусто.

Телефон оказался в кармане. Странно, она думала, что оставила его в доме на столе.

– Коль, если я тебе нужна, приезжай к Наташке на дачу, забери меня. Я тебя обманула, я ничего не делала вчера.

Она отключила звонок и выключила телефон. Съёжилась там, где сидела. Зажмурилась и прошептала совсем беспомощно в темноту: «Коленька, забери меня всю-всю, насовсем».

Ночь смотрела на Маринку задумчиво и дивилась неожиданной искренности. Чистой, пронзительной, надо же.

Николай смотрел на погасший экран телефона секунд тридцать. Он был уже возле самого аэропорта, стоит ли рушить важные договорённости ради взбалмошной дуры?

Тем не менее, он ещё какое-то время так и сидел в машине, бездвижно.

Хвойный ароматизатор подрагивал туда-сюда, словно маятник. Лунный лик танцевал в вихристом полёте туч.

Николай достал ноут. Набрал и отправил письмо. И поехал прочь, во тьму пригородных дач. Ночь веяла ясностью и чистотой. Ночь Николаю ничего не обещала, только раскрывала правду стремлений, своих, и его собственных.

А Витьке хотелось чистоты, вплоть до стерильности. Как в больнице? Нет, чтобы много-много чище.

Витька испытывал приступ тошноты. Но дело было вовсе не в желудочно-кишечном тракте.

Маринка была красоткой. Тёмные, словно ночь, густые вьющиеся пряди до лопаток. Лежали всегда, словно она только что из салона. Зелёные – злые и весёлые – глаза. Тонкое, но сильное тело.

Она захотела просто попробовать. Так и сказала: «Если у меня с Колькой не сложится, за тебя выйду». Как всегда, вроде даже шутка. Она, конечно, знала, что он на неё «запал». И ей нравилось вовсю кокетничать с ним самым откровенным образом.

А ему так хотелось отдохнуть от этого. От всей этой «музыки страстей», остриём смысла которой Маринка для него и была. Он сказал друзьям, если она приедет, то он уедет. Так и надо было сделать. Сразу.

Она взасос перецеловала всех присутствующих мужчин, рассказала за столом, весело смеясь, о том, что вчера в больнице почистилась, и ей теперь особенно хочется «тепла и нежной страсти». А с Колькой, мол, всё потому, что потому. Она смеялась заметно больше обычного, но всё также мелодично. А во взгляде и музыке её слов было столько колотого льда и сногсшибательного вихря упоения собой, что это завораживало всех присутствующих. А Витька вдруг понял, что она для него пустая. Совсем. Почему-то от этого стало яростно и зло. И всё противно стало.

Он шёл в ночи по лесу. Ночь слушала биение его сердца. Ночь пила его живое дыхание. Ночь дарила ему всю себя в сиянии глубины почти чёрного, начавшего синеть неба. Он бесконечно замёрз. Ноги его ступали по земле, но сам он был где-то за гранью снежного морока, там, откуда не все и не всегда возвращаются. Стыль охватывала слякоть под ногами, делая мягкое всё более жёстким. А он шёл. Танец вечности заполнил его тишиной и тьмой. Но не смертной. Виктор чувствовал себя по-настоящему живым.

Сколько-то пробродив так, по его ощущению недолго, он достал телефон, включил и сориентировался, где ближайшая автобусная остановка. От друзей было несколько пропущенных. Написал смску, что он в порядке.

Ночь сняла свой плащ с Витиных плеч. И тёмно-синим, глубинным светом повеяло от её прощальной улыбки. Ночь подарила ему поцелуй, истинно свой, и отпустила.

Виктор ощутил вдруг мимолётную, сладко-льдистую нежность.

Его лица коснулись первые робкие солнечные лучи. Пробираясь между дачными строениями и слегка уже сожалея, что решил сократить путь, он увидел веранду, припорошённую лёгким свежим снежным пухом. Вокруг растекалась хрусткая морозная прозрачная чистота. Сама природа вздохнула и проснулась.

А на веранде кто-то сидит. И Виктор решил уточнить путь у живого человека.

Одна в кричащей лживой тишине,
Где дождь стучит по крышам, словно сердце,
Где город тонет в слякоти и мгле,
И свет мелькает нервно в ритме скерцо.

Мне тридцать три, и одиночество и боль,
Как мокрый снег, что тает на ладони.
Ищу тепла в молчанье недовольств,
Где нет ни тёплых рук, ни даже воли.

Всё тускло, лишь горит звезда в ночи,
Как будто знает тайну моих мыслей.
Прошу я ночь: «Мне сказку прошепчи,
Согрей мне душу, тьма меня изгрызла».

...И лес вдруг распахнулся, древний чуткий,
И свет излился из глубин его теней.
Навстречу – он, глаза, как незабудки,
Путь освещают искрами огней.

Я шла с ним рядом среди лап еловых,
И ночь дышала холодно, но нежно.
В его руке – тепло, что рвёт оковы,
В моих глазах – ожившая надежда.

Но утро беспощадно. Расставанье.
Он – ночи часть, я – часть другого мира.
А на прощанье – горечи касанье.
И сердце сжалось, и слеза пунктиром...

Но точно знаю – сказка подарила
Живой огонь надежды, стойкий, вечный.
И даже в зимней слякоти и стыли
Таится свет, что греет бесконечно.