Сказки

Глава 1. Между строк.

«В весеннем саду, среди хризантем и азалий, восседали два существа.

Под деревом акации сидела молодая и хрупкая, словно орхидея, девушка, облачённая в белое лёгкое юката*. На её тонкой талии был завязан светлый оби**, складывающийся сзади большим бантом.

Жизнь — это всё, что нас окружает: поток времени, щебетание птиц, детский смех, и любовь, и ненависть ко всему, что насыщает наш мир. Оглядитесь — не много ли вы упускаете?

Девушка, расчесав длинные шелковистые волосы, отложила гребень в сторону. Окинув взглядом восточную часть дома, она окликнула кого-то, спрятанного в тени его навеса.

Раздался скрип кресла-качалки. Дама преклонного возраста, сидевшая в нём, с трудом разлепила веки и тут же сощурилась от слепящего света. Разгладив ворот фиолетового кимоно, она подняла с пола старую, как мир, книгу с жёлтыми страницами. Старость — неизбежная плата за прекрасную, мимолётную, как цвет сакуры, юность. Существуй эликсир вечной молодости на самом деле, люди едва ли бы нажили ума.

– Чего тебе? – пробормотала старушка, откинувшись на спинку кресла.

– Только оглянитесь вокруг, какая красота! Как можно спать с душой спокойной, зная это? – поэтично бросила девушка, рассыпав вокруг себя благовонные лепестки.

Вдруг сёдзи приоткрылись, и в нос ударил едкий аромат целебных трав и настоев. Не выходя из дома, юноша (не более пятнадцати-шестнадцати лет) сел на пол и стал выглядывать на улицу через открытую створку. Белые, как снег, волосы были взъерошены, под глазами виднелись тёмные круги, а на полупрозрачной коже просвечивала сосудистая сеточка.

Болезнь отняла у него способность дышать полной грудью. Кожа его была до того нежной, что ласкающие лучи солнца вновь и вновь оставляли на теле подолгу незаживающие ожоги. Ноги были до той степени слабы, что даже стоять, опираясь на ограждение, ему доводилось с большим трудом.

Каждый раз, выглядывая на улицу и украдкой наблюдая за стрекозой, беззаботно порхающей над прудом, он заливался неудержимыми рыданиями. Прямо как сейчас.

– Червь... Перестань сейчас же! Это жизнь виновна в твоих страданиях, – процедил кто-то из глубины дома, покрытой мраком.

Из дома, ступая по скрипящим ступеням, вышла девушка где-то двадцати-двадцати пяти лет. Иссиня-чёрные волосы спадали до поясницы секущимися кончиками. На мертвенно-бледной коже выделялись большие чёрные глаза, поглощающие всё, не брезгуя даже собственными чувствами. Девушка была одета в чёрное юката с мелким узором на подоле, на её покатых плечах развевалось хаори*** тёмно-красного цвета.

Она медленно направилась в сторону величественной акации. С каждым её шагом цветы, растущие поодаль, опускали головки к земле, теряя свои омертвевшие лепестки.

– Своим рождением, сестра, ты обрекла всех нас на вечные страдания. Юнец с самого рождения не видел простых радостей! А ты, старуха, неужели блаженно душе иметь это дряхлое тело? – девушка повернулась к старушке, мирно отдыхающей в кресле. Та от удивления потеряла дар речи – никто никогда не позволял себе таких непристойностей в её адрес!

– Следи за языком, – мирный настрой её собеседницы мгновенно улетучился. – Я дарую жизнь всему, что этого заслуживает. Раз на то пошло, скажи, чем к тебе я не милостива?

– Коль ты даруешь жизнь, я жизнь эту отнимаю. Пускаясь в путь, я поднимаюсь по холмам разлагающихся тел... – она положила ладонь на грудь. – Так пусть твоё проклятие настигнет и тебя! – в это мгновение из её рукава беззвучно появилось лезвие ножа. Девушка вскинула руку и полоснула им по горлу своей названной сестры. Хлынувшая кровь забрызгала её одеяние, и всё вокруг тут же погрузилось в непроглядный мрак...»

Последняя пара страниц этого рассказа были вырваны.

Я захлопнул сборник с каменным выражением лица. Сакура, моя младшая сестрица, одолжила его у обожаемой Сарины и приказала мне прочесть «эту-и-никакую-другую» книгу ей перед сном. Благо, она заснула ещё до того, как я дошёл до половины!

Дверь приоткрылась, и в тонкой щели появился зелёный глаз, окаймлённый длинными ресницами. Вслед за ним последовало и круглое личико Сарины с милыми ямочками на щеках.

– Черт меня побери! Сарина, это точно детская книга? – прошипел я, но, вспомнив о спящей под боком сестре, тут же захлопнул рот.

Сарина приложила указательный палец к губам:

– Ш-ш-ш... – она улыбнулась.

«...»

На тот момент, когда я впервые прочёл эту книгу, мне было около пятнадцати лет, и вот в свои девятнадцать я вновь держу её в руках.

«Интересно, как ты там, Сарина?» – подумав об этом, я машинально взглянул вверх, в бездонное сапфировое небо.

– Братец? Ты что, ещё дома? – голос со спины вывел меня из состояния прострации, – Опоздаешь ведь, безденежный болван!

– Ты права, уже бегу! – я вскочил на ноги, закинул коробку на шкаф и ринулся в сторону выхода.

Луч осознания забрезжил в моей голове лишь когда дверь захлопнулась.

– Сакура?! Разве ты не должна быть в школе?

Ответа не последовало. Лишь скрежет шин о дорожное покрытие раздавался откуда-то издалека.

Тяжко вздохнув, я дотронулся холодной ладонью до затылка. Сколько же с подростками мороки!..

Мои пальцы рефлекторно сжались, тогда я и осознал, что случайно прихватил с собой сборник «детских» рассказов.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Юката – летнее домашнее кимоно.

**Оби – широкий пояс для кимоно, деталь японского традиционного костюма.

***Хаори – широкая накидка с рукавами, на которой часто бывает выткан фамильный герб. Является частью парадного или официального костюма, но также употребляется как верхняя одежда взамен пальто.

Глава 2. Самоубийство принцессы

– Йо, Куро! Славная погодка, не правда ли? – сказал проходящий мимо мужчина, взмахнув рукой в знак приветствия.

– Да, действительно, – улыбнулся я.

– Эй, Кураса, не отнесёшь эти папки в рентген-кабинет? Большое спасибо, – молоденькая медсестра с умоляющим видом протянула мне в руки стопку разноцветных папок.

– Да, конечно!

– Кураса! Где тебя, черт побери, носит? – а вот этого голоса я, пожалуй, боюсь больше всего. – Пока здесь люди умирают, ты, оболтус, кофе попиваешь?

У стены остановился высокий, под два метра ростом, крепкий мужчина в помятой светлой рубашке и белом халате, наброшенном поверх широких плеч. Мураками-сан (или, как мне велено было его называть, «наставник») – человек, назначенный в некотором роде моим «опекуном» на время моей ординатуры.

Я не нашёлся с ответом, лишь пробурчал нечто, что по этическим соображениям упоминать не стану.

Так как я практикант в нашей мелкой больничке пригорода Токио, достойных заданий мне не доверяют – убери то, принеси сё... поэтому большую часть времени я прохлаждаюсь в больничных палатах наших пациентов. Например, в десятой палате левого крыла покоится один мальчишка – ну просто гений – мне ни разу не удалось обыграть его в шахматы. А в этой лежит бабулька, что вечно недовольна подрастающим поколением (я, как человек, опекающий девочку-подростка, как никто другой понимаю её речи!)

Вот и сегодня я решил спрятаться от мирской суеты в первой попавшейся палате.

Голубые занавески развевались на ветру, а алюминиевые ниточки, вплетённые в них, переливались в солнечном свете. На пыльном подоконнике стоял букет белых хризантем в скромной пухлой вазочке, распространяя по палате слабый, едва ощутимый аромат.

По пространству разливался мелодичный звон – к оконной раме был прикреплён прозрачный колокольчик-фурин. Малейшее дуновение ветерка приводило его в движение.

Я не успел до конца прикрыть окно, как за спиной раздался шорох простыни и хрипловатый голос:

– Эй, Док, и так дышать нечем!

– Сквозит ведь... – я взглянул на собеседника через плечо. Им оказалась худощавая девушка где-то семнадцати лет от роду. Коротко стриженные соломенные волосы, фарфоровая кожа, тонкие розовые губы, глаза большие, чуть раскосые – зрачки, к слову, довольно необычные: белые, с ярко-синими изогнутыми поперечными полосами, походящие на два тонких полумесяца.

Не глядя на её осунувшийся, болезненный вид, она была довольно привлекательной наружности.

– Я хочу слышать колокольчик, открой окно, – настойчиво проговорила та, спустив ноги с кровати.

Странное заявление, но мне не оставалось ничего, кроме как повиноваться.

– Я пережду балаган у тебя, не против? – сказав это, я поставил стул у окна.

Девушка молча натянула на голову одеяло, ясно дав понять – до меня ей нет никакого дела.

Я сел, закинув ногу на ногу. Достав из кармана медицинского халата книгу размером с длань, я принялся перелистывать страницу за страницей.

– Пф, детский сборник? Сколько тебе лет? – взглянув из-под приоткрытого краешка одеяла, съязвила пациентка.

– Она не так заурядна, как может показаться.

Взгляд девушки упал на зелёный стикер, прикреплённый к одной из страниц.

– Тогда о чём избранная история? – проговорила она, стягивая одеяло с головы.

– О жизни, болезни, старости и смерти.

Девушка недоумённо склонила голову.

– Шутишь?

– Ничуть, – с беспристрастным выражением подтвердил я. – Правда, история не окончена – последние несколько страниц были кем-то вырваны... но, к счастью, я знаю, чем заканчивается эта сказка.

– И чем же? – в глазах девушки засверкали искорки. Теперь она точно не сможет отрицать свою заинтересованность этим прелестным сборником.

Но, пожалуй, сейчас это меньшее, что меня беспокоило.

Перед глазами тотчас пролетело бесчисленное множество воспоминаний, словно смерть уже стояла на пороге моего дома.

_– Кураса, как думаешь, чем закончилась эта история?_

Сарина начала разговор так внезапно, что вначале я даже и не понял, о чём идёт речь.

Близился вечер. Мы с Сариной бок о бок стояли на мосту, наблюдая, как солнце медленно уходило за горизонт, заслоняя небосвод розоватыми облаками.

– Понятия не имею. Сестра, с чего этот вопрос? – наконец сообразил я.

– Если в общих чертах: «болезнь», «старость» и «смерть», являющиеся неотделимой составляющей «жизни», в агонии испустили дух, а их кровь окропила тела младенцев... Эти дети стали сосудами для хранения их душ, – что-то в её зелёных глазах блеснуло такое, от чего у меня перехватило дыхание.

– Даже так? – изумился я.

– Мне кажется, сестрица «смерть» терзала себя чувством вины перед всем убитым, – она подошла ближе к железному ограждению, устремив глаза вниз, на спокойную водную гладь, переливающуюся в лучах закатного солнца. – К слову, ты смотрел на год выпуска этой книги?

– Кажется, где-то 2008 год?

– Когда эта книга вышла в свет, я была совсем крошкой. Понятное дело, изначально она предназначалась не для детей, но я перечитывала её снова и снова – настолько мне нравился этот сборник, а особенно – эта история. В столь крошечном отрывке мне в полной мере раскрылись границы нашей жизни, – Сарина замолчала, а её следующие слова наполнились горечью: – Моя мама, подруги, даже твои родители – все до единого гибли на моих глазах. Казалось, ещё немного – и я сойду с ума, стану приносить человеческие жизни в дань взамен близких...

Как ты думаешь, может, я и есть – воплощение самой «смерти»?

– Не неси чушь! – фыркнул я, вытирая проступившие слёзы рукавом куртки – слова Сарины затронули самую тонкую, без того изношенную струну моей души.

Это было правдой. Сарина была свидетелем ДТП, где погибли отец с матерью. До поры до времени наши семьи были хорошими знакомыми – мы часто проводили праздники вместе. Именно поэтому в свои девятнадцать она взяла над нами опеку, заботясь как о младших брате и сестре.

– Знаешь, на развилке своей жизни я и поняла: даже под страхом потери последнего, что имею, не стану отнимать жизни людей... но вам я исчезнуть не позволю, – она улыбнулась мне через плечо.

Подойдя к ограждению, Сарина перенесла вес своего тела вперёд и в мгновение скрылась за ограждением.

Её не стало в этот день четыре года назад. На момент смерти ей исполнилось всего двадцать лет.

Я захлопнул книгу, положив её возле вазы. Белые лепестки, слетевшие с поникшей цветочной головки, усыпали твёрдый переплёт, словно пытались почтить её память. Лишь через некоторое время я всё же смог выдатьвить из себя:

– Эта сказка закончилась самоубийством принцессы.

Глава 3. Птичка в клетке

Молодой мужчина окинул меня чистым, как небо, взглядом. Такие добрые, светлые и немного печальные глаза – у меня не осталось причин сомневаться в его словах.

Вдруг двери палаты распахнулись, и в комнату влетел крепкий крупный мужчина, чем-то смахивающий на гигантское дерево, чьи чёрные колючие волосы напоминали швейные иглы. Пространство вокруг мужчины искажала зловещая аура, заслоняющая палату громовыми раскатами.

– Вот где тебя носит, остолоп! Быстро за мной! – Мураками-сан подбежал и, схватив юношу за шкирку, поволок в коридор. Остановившись у дверного проёма, он развернулся ко мне лицом и с добродушной улыбкой добавил: – А-чан, прости нас за беспокойство, отдыхай! – после, бормоча всякие непристойности, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Пару секунд я просто сидела в прострации, пока мой взгляд не упал на забытую доктором книгу.

– Постой, ты забыл...! – но того и след простыл. Я спустила ноги с кровати, собираясь встать, но, взглянув на свои лодыжки, поддалась неудержимому страху.

«Раз, два... три» – зажмурив глаза, я тут же вскочила с постели. С трудом удержавшись на ногах, точно та тростинка, что колышется от тихого весеннего ветерка, я сделала шаг вперёд. Пульсирующая боль отозвалась в коленях, мои ноги подкосились, и я тут же упала наземь.

Перед глазами, точно всплывающие на поверхность пузыри грязи, прояснилось воспоминание.

Кажется, это был апрель. Да, точно! Вишни в парках стояли в розовом цвету, усыпая землю благовонными лепестками.

Покачиваясь взад-вперёд на качелях, я грустно поглядывала на сестру, резвящуюся вместе с другими детьми на площадке. Каждый раз, глядя на улыбчивое личико Аканэ, я словно всматривалась в собственное отражение, мечтая, что однажды мне тоже найдётся место под этим солнцем, среди этих людей.

Детишки весело играли в кагоме-кагоме*, припевая:

«Птичка в клетке, птичка в клетке,

В клетке, в клетке воробей!

Воробей, воробей,

Покажись нам поскорей!»

(О, птица из детской песенки, в отчаянии бьющаяся за железными прутьями, – скажи, за что мы с тобой не любимы Богом?)

Дети, весело водившие хоровод вокруг «о'ни**», вдруг остановились – настал его черед.

Аканэ стояла прямо за ведущим. Хрупкая, с ручками, похожими на две тростинки, девочка выкрикнула имя «Нанака», но увы – потерпела поражение.

– Твоя очередь! – полная уверенности, проговорила она, сняв с глаз фиолетовый шарфик, и, не глядя, протянула его Аканэ.

Сестричка вместо того, чтобы ответить ей, подбежала ко мне и, крепко сжав мои ладони, потянула на себя.

– Айечка, ну же, давай с нами!

Словно заворожённая, я подалась вперёд. В детстве моя болезнь прогрессировала медленнее, так что я могла ходить, пусть и очень медленно.

Шаг, другой, третий. Практически перейдя на бег, я всё-таки упала, в кровь разодрав коленки.

В этот момент окружающий меня мир словно перестал существовать. Как по мановению руки улетучилась и покалывающая боль. На языке разве что ощущался горький привкус детской обиды.

Пока остальные заливались неудержимым хохотом, сестра присела рядом со мной на корточки и, положив тёплую ладонь мне на макушку, прошептала несвойственную детям мудрость:

– Даже упав, всегда найди в себе силы подняться!

Эти слова по сей день отзываются эхом в моей голове.

Повалившись на стул, я дрожащими от напряжения руками принялась шуршать страницами.

Вдруг за окном раздался глухой лязг металла. От неожиданности я вздрогнула, едва не уронив книгу из рук. Боковым зрением заметив мятущееся пятнышко, я повернулась в его сторону.

Удобно расположившись на подоконнике, трёхцветный пушистый комочек с любопытством заглядывал в палату, вплотную прижавшись розовым носиком к стеклу. Он несколько раз легонько дотронулся маленькой лапкой до прозрачной преграды, словно умоляя впустить его внутрь.

Котёнок был таким хорошеньким, что моё беспокойное сердечко просто не выдержало под его напором, и я покорно отворила перед ним окно.

Проворно перепрыгнув через раму, он залез ко мне на колени и свернулся клубочком, поджав пятнистые лапки под себя. Я осторожно дотронулась до его шёрстки – он был таким тёплым и мягким, словно пушистый шар. Почувствовав кончиками пальцев, как слабо вздымается и опускается его грудка, как бешено колотится его крошечное сердечко, я подумала: «Должно быть, это и есть жизнь?» – и удивилась собственным мыслям.

Неужели такая мощная жизненная энергия течёт в каждом из нас?

Словно пытаясь опровергнуть свои слова, я дотронулась ладонью до груди – бьётся, бьётся так сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди.

Я посмотрела на маленькое существо, мирно спящее на моих коленях, и горько заплакала.

Это была такая простая истина, но я поняла её, лишь стоя одной ногой в могиле.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Кагоме-кагоме – (яп. かごめかごめ) — японская детская игра, а также название одноимённой песенки, которая поётся во время этой игры.

**О'ни – образ демонов-людоедов в японской мифологии, один из видов сверхъестественных существ — ёкаев. В контексте игры – ведущий.

Глава 4. «Яблоко» напополам

Я до последнего надеялся, что «наставник» не станет так измываться надо мной — но не тут-то было!

Сегодня он муштровал меня по всем палатам пациентов, проверяя, как я изучил их медицинские карты. Я настолько вымотался, что до конца дня не вспомню, как звучит моё собственное имя.

Отворив двери палаты, я снял очки и, протирая уставшие глаза, пробормотал:

– Прошу прощения, Ай, кажется, я оставил у тебя... – я запнулся. Увиденная картина привела меня в полнейшее недоумение.

Сжавшись комочком, Ай сидела на стуле, прижав оставленный мной сборник к груди, и рыдала навзрыд. Слёзы ручьём стекали с её порозовевших щёк и скапливались на подбородке.

– Этот мальчик! Бедный мальчик! – шептала она сама себе, водя кончиком пальца по уголку глянцевой обложки.

– Ну тише, тише, – смеясь, проговорил кто-то со стороны. Я ошибся – в палате был кто-то ещё.

Услышав этот приятный грудной голос, я почувствовал, как внутри меня что-то странно встрепенулось, словно в душе распустился крошечный белый цветок.

Поднявшийся ветерок взбудоражил колокольчик-фурин. Тот залился звонким смехом, возвращая меня обратно в действительность.

– Могу я забрать эту книгу? – откашлявшись, спросил я.

– Эта... она... она прекрасна! – всхлипнула она, рукавами одеяния стирая с лица слёзы.

На этот раз я сообразил быстрее и мягко улыбнулся.

– История действительно в чём-то трогательна, – кивнул я. – ...Но мне кажется, твоя реакция чересчур бурная.

Заслышав меня, Ай тотчас поникла, всхлипнула и вновь залилась рыданиями. Девушка, сидевшая на больничной койке, подскочила и заботливо обвила изящными руками её голову, словно пыталась оградить от всего мира.

– Ты не был прикован к постели! – она вцепилась в девушку словно в спасительную соломинку, не желая отпускать. – Аканэ, ну почему всё так?!

Девушка молча поглаживала её по светлой голове до тех пор, пока та не успокоилась.

Аканэ взяла книгу из её костлявых рук и, подхватив меня под локоть, вывела в коридор.

– Простите её. Просто Вы и сами должны понять... – она поклонилась и протянула мне сборник.

– Да, простите. Сам виноват — ляпнул не подумав, – я взял книгу из её рук. Она выровнялась, и теперь я мог как следует рассмотреть её лицо. На фарфоровой коже выделялись большие чуть раскосые глаза с синими серповидными пятнами в зрачках. В точности как у Ай!

Острый, чуть вздёрнутый нос и бледно-алые губы, подрагивающие от волнения. Одно лицо! Единственное, пожалуй, что отличало её от Ай, – это длинные густые волосы, отливающие здоровым блеском, и маленькая родинка у левого глаза.

– В её состоянии сейчас лучше не сталкиваться с триггерами... – Аканэ сняла со среднего пальца мраморное колечко и принялась вертеть его в руках.

– Вы разбираетесь в психологии? – прежде чем поднять на неё глаза, я мазнул взглядом по обложке книги. На ней в движении застыла пустая детская качелька. Интересно, что бы это значило?

– Не совсем. Я смотрю в её душу не как психолог, а как сестра, – проведя пальцем по переносице, словно поправляя очки, она подняла на меня глаза. – Я хочу попросить у Вас кое-что.

Я навострил уши.

– Могу я одолжить эту книгу ещё на одну ночь?

Одолжить. Некоторое время я колебался — ведь очень дорожил этой книгой и боялся её потерять, — но Аканэ, как ни странно, вызывала у меня чувство доверия.

– Я обещаю, я верну Вам её завтра же, – она ещё раз покорно поклонилась, из-за чего я почувствовал себя совсем уж неловко.

– Прошу, перестань предо мной кланяться, да и на «Вы» прекрати называть. Я уж совсем себя стариканом чувствую... – пытаясь унять смущение, я машинально дотронулся до затылка.

Аканэ склонила голову набок и тихо рассмеялась.

Накаляющаяся атмосфера в одно мгновение обратилась в безмятежный разговор, и я покинул больницу со спокойной душой.

Глава 5. Унесённые прибоем

Рассыпая в стороны прохладный белый песок, я шагал вдоль набережной, вслушиваясь в мирный зов пенящихся волн.

После смерти Сарины всё в округе день изо дня напоминает мне о ней. Иногда мне даже кажется, словно в тихом природном шёпоте я слышу её переливчатый смех.

Это было очень давно. Кажется, тогда я только перешёл в среднюю школу.

Перед важной контрольной, рано утром, я вышел прогуляться по набережной. Медленно и важно расхаживая вдоль берега, я был полностью погружён в свои мысли. Откуда-то неподалёку раздался глухой всплеск. Я поднял глаза и увидел сотню крошечных брызг, поднявшихся из пенного потока — кто-то, присев на корточки у волны, аккуратно бросал собранные гладкие камушки в море. Это была...

– Сарина? Чего это тебя занесло сюда в такую рань?.. и... – я склонил голову к плечу, демонстрируя недоумение. – ...Что ты делаешь вообще?

Что же тогда она мне ответила? До сих пор вспомнить не могу.

Я перевёл взгляд с бездонного неба на волны, тянущиеся к моим ногам, и остолбенел. Прямо передо мной, поджав ноги к груди, сидела Аканэ, а рядом с ней ютилась горстка мелких светло-серых камушков. По одному она брала их тонкими пальцами и отпускала в море, наблюдая, как тех уносит новоприбывшей волной.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я и, прочистив горло, добавил: – И что ты делаешь?

Наконец опустив в воду все семь камней, она встала, отряхнула брюки и обратилась ко мне:

– Возвращаю камни домой, – сложив руки за спиной, она повернулась в сторону восходящего солнца.

– Зачем? – хмыкнул я.

– Должно быть, они чувствуют себя одиноко на чужой земле, вдали от милого дома... – на её лице играла тонкая, непостижимая улыбка.

Меня насквозь прошибло электрическим зарядом. Эти слова... Именно эти слова принадлежали когда-то Сарине, которые я не смог сберечь в своей памяти!

– Ах, да! Я дочитала Вашу... – она осеклась и, натянув козырёк кепки на глаза, продолжила: – ТВОЮ книгу до самого конца. В наше время нечасто встретишь произведения, до краёв наполненные сакральным смыслом. Мне это нравится.

Я не нашёлся со словами и просто мотнул головой вверх-вниз.

– Пойдём со мной, – Аканэ схватила меня за рукав пальто и потянула за собой.

– Постой, постой. Куда?!

– Я обещала, что отдам тебе книгу сегодня, — значит, отдам сегодня, – она отпустила мой рукав и взглянула на меня через плечо.

– Наша встреча — случайность. Если это потревожит твои планы, я вполне могу подождать, – я попытался воспротивиться, но Аканэ неотступно настаивала на своём:

– Мы можем больше никогда не увидеться в этом мире. Давай же жить сегодняшним днём. Идём, здесь недалеко!

Действительно, дом Идзуми находился приблизительно в семи минутах от прибрежных вод.

Я присел на ступенях и пустил время на самотёк — ждать пришлось недолго. Аканэ вышла через несколько минут с большой картонной коробкой и моим сборником, оставленным поверх.

– Возьми-ка! – процедила она, чуть опустив короб.

Я послушно взял книгу, но не удержался от замечания:

– Тяжёлая ведь! Куда ты направляешься? Может, тебе помочь? – загудел я, взяв инициативу в свои руки.

– Ху-ух, спасибо. От помощи я бы не отказалась. Вон, видишь тот домик с тёмно-зелёной крышей? – она указала пальцем мне за спину.

Я обернулся — пункт назначения находился через четыре дома.

– А что там? – спросил я по пути, чуть приподняв коробку.

– Антикварные часики европейского производства, – важно ответила мне Аканэ. – Они принадлежат женщине, к которой мы направляемся. Мой отец взял их на починку около трёх недель назад, и вот только сегодня окончил.

Я ещё раз взглянул на миловидное личико своей собеседницы и сделал для себя странное замечание: так вот как выглядела бы Ай, будь она самой обычной девушкой?..

Дверь нам открыла высокая, худощавая пожилая женщина с аккуратно зачёсанными назад серебристыми волосами, остриженными до подбородка. Несмотря на возраст, она держалась ровно, я бы даже сказал «с некоторым величием», но продолговатое лицо с мало выраженными мужскими чертами сияло добродушной улыбкой.

– А-чан? Рада тебя видеть. Неужели твой отец уже окончил работу? – она поправила очки, спущенные на переносицу. – А кто этот приятный юноша?

– Добрый день, госпожа Мисао. Да, ещё несколько дней назад. А это... – она взмахнула рукой в мою сторону, давая мне возможность представиться.

– Кураса Суцухара.

– Я попросила его помочь мне.

– Ну и славно, проходите в дом, – Мисао-сама поправила лёгкую шаль на своих плечах и отступила в сторону.

– Нет-нет, – замахал я руками. – Простите, я...

– Отказываться неприлично! – шёпотом отчитала меня Аканэ и легонько подтолкнула вперёд.

В маленьком домике всё было обставлено просто и очень уютно. Нас отвели в гостиную, где мы удобно расположились на мягких подушечках у низкого стола, на котором тут же появились горы сладких яств, гайвань* и три пиалы на бамбуковых салфетках.

...И вот здесь началось самое страшное.

Сколько лет, откуда я, на кого учусь, что планирую делать дальше, как познакомился с Аканэ... Бесчисленный поток вопросов обрушился на мою голову точно тайфун — всё, что мне оставалось, это глядеть, как отражение моего растерянного лица отзывалось рябью в пиале золотистого чая.

– Что насчёт тебя, А-чан? Ты не передумала поступать на исполнительное отделение? – осторожно обратилась женщина, проведя пальцем по краю пиалы.

– Конечно же нет! – как мне показалось, выражение её лица стало чуть жёстче, словно собеседник затронул очень тонкую, запретную тему. – Обязательно поступлю, закончу и стану, как вы, работать в театре Такарадзука!** – Аканэ шумно хлебнула чай и рассмеялась.

Мисао-сама тяжело выдохнула и беспомощно улыбнулась:

– Как скажешь.

Я с тихим хрустом откусил печенье в форме рыбки и задумался. Говоря откровенно, в искусстве я полный профан, так что не сразу понял, о чём идёт речь.

«Такарадзука... такара...»

– Т-такарадзука? Театр? Это там, где одни женщины играют?! – вскрикнул я, сидя с рыбкой в одной руке, словно Эбису.

Повисла неловкая пауза. Мисао-сама некоторое время недоумённо смотрела на меня, но потом расхохоталась без тени смущения — точно мальчишка. Аканэ положила моти на блюдечко и неловко улыбнулась.

– Ах, да, было дело... Даже скучаю немного по тем временам, – Мисао-сама мечтательно улыбнулась. – Кто-нибудь желает ещё отведать чаю?

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Гайвань – традиционная китайская посуда для заваривания чая, состоящая из трёх элементов: чаши, крышки и блюдца.

**Театр Такарадзука – японский театр, где все роли, включая мужские, исполняют женщины. Основан в 1914 году в городе Такарадзука префектуры Хёго.

Глава 6. Весь мир – театр*

Я взяла в руки гайвань с изображением жёлтых хризантем и разлила золотисто-салатовую жидкость по пиалам.

«Такие молодые... Как же, интересно, сложится ваша жизнь?» — это была единственная мысль, что звучала в моей голове, начиная с того момента, как ребята сели за стол... Впрочем, не совсем.

– Скажи, А-чан**, – обратилась я к Аканэ, сидящей прямо предо мной. – Почему тебя так интересует театр? Почему именно национальный Такарадзука, а не что-либо иное?

Девушка отставила пиалу и, словно размышляя над нужными словами, скользила взглядом по её красочной кайме.

– Я правда не знаю. Каждый раз, сидя в зрительском зале, я задаю себе вопрос: как женщины — хрупкие и нежные по своей природе — так превосходно играют мужские роли? По правде сказать, на сцене они ведут себя мужественнее некоторых мужчин. Не принимай на свой счёт, Кураса, – она легко улыбнулась юноше и продолжила: – Я бы хотела посмотреть на то или иное произведение с их стороны...

Кураса замотал головой. «Безнадёжно» — вот что читалось на его лице, и я была с ним полностью согласна. Аканэ — обладательница излишне женственной внешности, и вряд ли найдутся визажисты, способные подпортить её красоту — уж в этом я была непоколебима. Если уж она и станет актрисой Такарадзука, то точно будет играть роли очень тонких, романтичных женщин — и только!

На время я пустилась в свои собственные воспоминания и отчего-то сжала в трясущихся руках пиалу.

– Эй, Мии***! Мии, ты здесь? – молодая девушка с короткими вьющимися волосами провела рукой перед моими глазами. – Твоя партия!

– Ах, да-да. Простите, – я мельком взглянула на сценарий. Следующая сцена заключалась в признании любви. Я откинула распечатки в сторону — уж этот диалог я помнила наизусть.

Выдохнув, я обхватила лицо стоящей передо мной девушки и начала:

– Мне кажется, я знаю вас лучше, чем другие, — во всяком случае, мне приятно так думать. — Я вижу то прекрасное, что скрыто в вас, но ускользает от внимания тех, кто привык судить слишком поверхностно или слишком поспешно****, – я цитировала слова Эшли, мечтательно прищурившись и слабо улыбаясь.

Ясу, девушка, играющая роль Скарлетт — главной героини романа «Унесённые ветром», – чуть привстала на цыпочки и задержала дыхание от возникшего напряжения.

Эшли смолчал — я не имела права промолвить ни словечка.

– Ох, ну вот! – Ясу прикрыла ладонью губы и горько заплакала. Даже у меня, «одного из элементов» этого спектакля, заныло сердце.

– Прощайте! – прошептала я и прикрыла глаза полями фетровой шляпы.

Медленно, стараясь выразить желание остаться, я шагнула в «погружённый во мрак холл».

Услышав цокот каблучков за своей спиной, я сделала ещё один заключительный шаг вперёд.

«Спотыкаясь, как слепая, бросилась она через всю гостиную в холл и вцепилась в концы его кушака».

Да, она хороша! Представляю, какое впечатление её игра произведёт на ничего не подозревающего зрителя...

– Поцелуйте меня! Поцелуйте меня на прощанье! – по багровым щекам Ясу текла дорожка из слёз.

От её игры мне стало совсем дурно.

– Перерыв! – вкупе с этими словами раздались оживлённые аплодисменты. – Отличная работа, продолжаем в том же духе! – последовало за ними.

Я сняла шляпу и расстегнула несколько пуговиц у горловины. В просторной светлой комнате вдруг стало невыносимо душно.

Тотчас ко мне подбежала Ясу с прохладными напитками.

– А хорошо вышло, да? – улыбнулась она, позвякивая льдом в прозрачном стакане.

Я приложила гранёный стакан ко лбу — это немного привело меня в чувство.

– Как у тебя это получается? Постановщики в полном восторге, – я покосилась на неё, не отрывая стакана от головы.

– Если чувства искренни, какими бы они ни были, им хочется верить. Вот и всё, – Ясу опустила глаза на розоватую жидкость и добавила: – Ты... тоже очень хорошо справилась со своей ролью. Мне было приятно слышать эти слова.

– Вот как...

– Когда ты повернулась ко мне спиной, я поняла, как невыносима была боль Скарлетт... Жаль, мы прервались на таком моменте, – она неловко рассмеялась, накрутив прядь на палец.

Я наигранно усмехнулась, скрывая нарастающее беспокойство. Эта девушка...

Ясу подхватила мои запястья и сжала их в своих крошечных ладонях.

– Я любила вас. Я всегда любила только вас! — процитировала девушка, широко улыбнувшись.

От её слов меня охватила дрожь. Я резко вырвала руки из её хватки и отошла на несколько шагов назад.

Тогда мною овладел холодящий кровь ужас.

Розыгрыш или правда?

Актёры всегда были предметом всеобщего обсуждения — пока одни влюблялись до потери пульса, другие проклинали антагониста за его низкие выходки. Публика вспоминает, что на сцене не герои романов, а актёры, лишь после завершения последнего акта.

Нет, эта девушка полюбила не меня, а сыгранного мною героя.

Я возненавидела мужчину, чью роль мне предстояло примерять. Как зритель, как актёр и как человек.

– Возможно, мой последний вопрос касательно этого, Аканэ. Ты готова прожить не свою жизнь? – я постаралась быть с ней как можно строже.

На этот раз Аканэ не смогла ничего промолвить. Даже юноша, сидящий рядом с ней, окончательно растерялся.

– Что значит быть актёром? – начала было я. – Играть жизнь доверенного тебе героя до самого последнего акта и вот так, незаметно, прожить в фальши всю свою жизнь, – я выдержала минуту напряжения. – Быть актёром — это роль сама по себе. Ты уверена, что готова к этому?

А-чан долго молчала, перебирая в голове полученную информацию, и всё же её последними словами было:

– Да. Я смогу. Прошу, не сомневайтесь во мне.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*«Весь мир — театр, а люди в нём — актёры», цитата из комедии Уильяма Шекспира «Как вам это понравится»

**А-чан – уменьшительно ласкательная форма как для имени Аканэ, так и для имени Ай.

*** Мии // Мии-чан – уменьшительно ласкательная форма имени Мисао.

****Здесь разыгрывается сценка из романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»

Глава 7. Человек посередине* Часть 1

Я проснулся от своего же крика и, очнувшись, даже не смог вспомнить, что мне снилось. Какое-то бесформенное напряжение заполнило грудь — должно быть, грядёт тяжёлая работёнка, которую на меня сбросит ненасытный Мураками-сенсей?

Не раскрывая глаз, я на ощупь искал свои очки в простенькой оправе. Как странно, я точно оставлял их на тумбочке, где же они? — в этот момент мои пальцы скользнули по гладкому и липкому фотоснимку. Это заставило меня наконец разлепить веки. Эта фотография была сделана во время летнего фестиваля фейерверков в Канто. На ней запечатлены три человека — я, Ай и Аканэ.

Несколько дней назад.

– Так... это что? Это зачем? – ошарашенно произнесла Ай, глядя на инвалидную коляску.

В этот момент сияющая от счастья Аканэ выглянула из-за моей спины, раскинув в стороны ладони.

– Та-дам! Благодаря Курасе и благочестивому Мураками-сенсею этим вечером мы посетим летний фестиваль!

– Мураками-сенсей запретил тебе выходить из-под надзора специалиста, так? – начал было я. Остановившись по правую сторону кровати, я поклонился, словно прислужник. – Раз на то пошло, позвольте сопроводить Вас, госпожа!

На мгновение в синеватых глазах девушки замелькали лучики надежды. Тонкие и хрупкие, как усики сигаретного дыма, они тут же растворились.

– Нет, – коротко ответила Ай и зарылась под покрывало. – Я никуда не поеду!

– Ну что же ты, А-чан! Взгляни-ка, – её сестра тотчас зашуршала красочными пакетами. – Какое милое юката — алое, как лепестки цветов! Оно тебе непременно подойдёт! – сказав это, Аканэ приложила его к плечам и закружилась по комнате, напевая на свой манер.

Приоткрыв уголок одеяла, пациентка одним глазком взглянула на неё.

– Да. Этот цвет тебе прекрасно подходит, – немного печально заметила она.

– Ха-ха, ну что за глупости, – Аканэ поспешила к койке и сорвала покрывало с её головы. – Я это и есть ты!

Должно быть, эти слова окончательно сломили стену, что Ай поставила перед собой и людьми, однако, чтобы окончательно уговорить её выйти за пределы больницы, понадобилось ещё энное количество времени.

– Я же сказала, я никуда не пойду!! Люди будут косо на меня смотреть! – продолжала упираться девушка.

Неожиданно для всех счастливая улыбка по мановению сошла с лица Аканэ, а в голосе зазвучали металлические нотки:

– Держи её...

От её сурового взгляда даже у меня пробежали мурашки по коже.

«... »

Поздний вечер. По округе расплывался мерцающий свет торговых палаток. В воздухе витал пьянящий сладковато-пряный аромат. Трудно вспомнить, когда я в последний раз бывал на летнем фестивале.

С невероятными усилиями, но нам всё же удалось протиснуться сквозь непроглядную толпу людей.

– Господи, какой позор, – причитала Ай, закрыв лицо руками. Якитори**, купленное для неё, так и осталось нетронутым.

Я не знал, как поддержать её в этой ситуации, и долго перебирал всевозможные реплики в своей голове.

– О, вот я и нашла вас! Добрый вечерочек! – в такт стуку гэта*** по тротуару раздалось со спины. Видимо, Аканэ имеет привычку появляться именно в тот момент, в который нужно. Думаю, стоит подметить — девушка надела юката такого же фасона, как у сестры, только на тон темнее. Должно быть, чтобы не выделяться за её счёт.

– Вау, ты надел дзимбэй!**** Всё-таки мужчины в традиционных нарядах выглядят потрясающе. Тебе очень идёт, правда, А-чан? – улыбнулась она, покусывая карамельное яблоко. – О, отведаете яблочек?... Нет? Тогда как насчёт шашлычков или курицы караагэ?... Или...

– Давайте лучше пройдём к смотровой площадке, – зарделся я. – Показ фейерверков начнётся в ближайшее время.

– Ой-ой! Тогда поспешим! Так, а ну, братец, посторонись! – залепетала девушка и взяла управление коляской в свои руки. – Полный вперёд! – и пустилась во всю прыть.

«Такая смелая и бодрая. Должно быть, так и нужно жить!» – подумал я и быстрым шагом последовал за ними. Коляской, правда, мы чуть не сбили человек пять, но об этом в подробностях я рассказывать не стану...

Раздался приглушённый стук, и красочные брызги заполнили небо чудаковатыми узорами. Радостные возгласы толпы людей, запах дыма и пороха — всех присутствующих здесь объединяют одни впечатления, и одна мысль об этом заставляет моё сердце трепетать.

– Куро, тебе весело? – спросил девичий голос со стороны. Быть может, мне показалось. Совершенно точно показалось! Я невольно оглянулся по сторонам и словил на себе удивлённый взгляд Аканэ (Неужели я схожу с ума?). Та кивнула головой и легко указала подбородком на сестру.

Ай сидела неподвижно, с запрокинутой головой, и смотрела в бездну неба, расстилающегося перед глазами. Распускающиеся бутоны фейерверков поочерёдно вспыхивали в глубине её глаз, а сочащиеся слёзы всё текли и текли, омывая бледные виски и скрываясь в пшеничных волосах.

Думаю, чувство, что ей пришлось испытать, – вовсе не горечь от непрожитых дней и не зависть. Это чувство, что люди назвали бы «душевным подъёмом», когда слёзы сами наворачиваются на глаза.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*Здесь и далее. Название главы является отсылкой на старинное японское поверье, согласно которому, если фотографироваться втроём, то человек, стоящий посередине, умрёт раньше двух других.

**Якитори (яп. 焼き鳥, букв. «жареная птица») — японское блюдо из кусочков курицы (с внутренностями), поджаренных над углями на бамбуковых шампурах.

***Гэта (яп. 下駄) — японские деревянные сандалии в форме скамеечки

****Дзимбэй (также известен как дзинбэ или хиппари) — традиционная японская летняя мужская одежда.

Глава 8. Человек посередине. Часть 2

Из коридора донеслось протяжное неумелое пение моей младшей сестры. Я вышел из комнаты, спросонья «собирая все углы» своей квартиры.

По мере приближения к кухне мой нос учуял слабый горелый аромат — по всей видимости, Сакура пыталась приготовить завтрак, но увы, панкейки, почивавшие в сковороде, были безнадёжно испорчены.

– Ой! Доброе утро... – девчушка ловко прошмыгнула под моей рукой, стащила стакан с лапшой быстрого приготовления и рванула к выходу.

– Если продолжишь собираться в таком темпе, опять опоздаешь в школу, – заметил я, дотронувшись до пульсирующих висков.

Вдруг Сакура притормозила в дверном проёме и недоумённо покосилась на меня.

– Дядь, да у тебя маразм... В верхнем ящике есть ещё одна пачка! – добавила она, удаляясь к себе в комнату.

На протяжении нескольких минут я находился в прострации. Выходные. Выходные... И как бы мне их провести?

Я машинально взглянул на пачку лапши, теснившуюся за приоткрытой дверцей. Нет уж, спасибо, травиться я не стану.

В холодильнике, как назло, не оказалось ничего дельного — мне пришлось отправиться в продуктовый магазин.

– И мороженое захвати! Жарко чё-то, – получил я от сестрицы вслед. Соглашусь, однако, на улице сегодня особенно жарко.

Набрав разной шуршащей всячины, я отправился на кассу и, лишь стоя в длиннющей очереди, вспомнил о докладе, который мне нужно сдать на грядущей неделе. Расплатившись за покупки, я бросился к выходу и чуть не сбил с ног прохожего.

– Ох, простите-простите! – взмолился я. – Не вижу, куда иду!

– Ничего, – коротко и слабо ответил парень, пытаясь скрыться в глубине магазина. Несмотря на адскую жару, он надел тёплую толстовку и накинул капюшон на голову — безнадёжно глупый человек! – как схватит тепловой удар, будет знать.

Я уже собрался уходить, как снова оглянулся на этого странного мужчину, но его не оказалось в поле моего зрения. Меня заинтересовал спиралеобразный рисунок на спине его толстовки, похожий на китайского дракона, но рассмотреть его получше мне так и не удалось...

Вернувшись, я начал поиски своих черновиков, но, даже вывернув каждый ящик письменного стола и применив вычлененные из романов детективные навыки, мне не удалось ничего найти. Оставался лишь один вариант, и я нехотя подался на работу.

До отделения я добрался от силы минут через пятнадцать. Из-за нарастающей жары на территории больницы практически отсутствовали люди. Лишь редкими образами они заполняли пустующий ландшафт, спрятавшись в тени раскидистых ветвей.

Я быстрым шагом шёл по больничному коридору, здороваясь со всеми встречными — честно, совсем не хотелось тратить ни минуты своего свободного времени, хоть у меня и не было планов растрачивать его на что-либо другое.

Залетев в кабинет медицинского персонала, я сразу принялся искать свой доклад и сначала даже не заметил, что в кабинете присутствовал кое-кто ещё. Признаюсь, если бы не терпкий аромат табачного дыма, я бы так и остался в неведении — настолько этот человек терялся среди бесчисленного количества документов, кружек и кактусов в крошечных горшочках. Беспечно покуривая у окна, мужчина стал единым целым с обстановкой этого кабинета.

– Ой, Мураками-сэнсей. Здравствуйте! Прошу прощения, должно быть, я оставил здесь свой незаконченный доклад. Вы нигде его не встречали? – спросил я, но, переведя взгляд чуть поодаль, увидел знакомую папку с отпечатком от кофейной чашки, придавленную пыльным черепком. – Ах, вот она где! Извините за беспокойство!

– Мгм, иди куда шёл! – кивнул мне он, попыхивая сигаретой. Редкое зрелище — вот так Мураками-сэнсей проводит время... лишь когда умирает один из его многочисленных пациентов.

Я не стал ничего возражать и молча вышел, дав возможность вновь нависнуть мрачной суете.

«Раз уж я здесь, стоит навестить Ай. Хочу взглянуть, как вчерашний день отразился на её восприятии», – улыбнулся я про себя.

О плохих исходах я даже думать не стал — разве может человек так бессовестно пускаться в отчаяние, не замечая вокруг людей, которым он по-настоящему дорог?

Постучав костяшками по дверям, я вошёл внутрь.

Ай сидела на кушетке, завернувшись в лёгкое покрывало, и неотрывно смотрела в окно.

Поднялся сильный ветер. Взбудоражив полупрозрачную занавеску, он пустился вихрем по комнате и выскользнул в коридор, захлопнув за собой двери, словно не желал становиться свидетелем происходящего.

Меня встретила обволакивающая тишина — колокольчик не проронил свой переливчатый смех. Лишь тихие, едва различимые всхлипы доносились со стороны хлопкового «облака».

– Эй, ну ты чего? – неловко усмехнулся я, накренившись ближе к её лицу.

Ай совершенно никак не отреагировала на прибытие незваного гостя и всё так же сидела на койке, пронзая взглядом всё сущее и выходя далеко за границы формы, названной «бытием». Из широко распахнутых глаз градом лились слёзы, лицо осунулось и страшно побледнело, словно перед собой она узрела само воплощение смерти.

На протяжении некоторого времени я просто ошарашенно глядел ей в глаза, ни на йоту не двигаясь с места. Заподозрив неладное, я сбросил белоснежное покрывало с её головы.

Под левым глазом девушки виднелась крошечная, едва заметная родинка.

Глава 9. Человек посередине. Часть 3

– Что... с твоими волосами? – заикаясь, проговорил я. – Где Ай?

Перед глазами тут же возник встревоженный образ главврача, охваченного сигаретным дымом.

В этот самый миг комната растушевалась, и всё пространство заполонили мириады разноцветных пятен.

«Неужели это я во всём виноват?» – опустившись перед койкой на колени, я вцепился ногтями в своё лицо, искажённое ужасом.

Наши с Аканэ сердца забились в унисон, переживая общее горе, и вот уже через мгновение мы оба рыдали навзрыд.

Мураками-сэнсей был прав: свыкнуться с этим было невозможно.

«...»

Хлопая крыльями, за окном мелькнула свора серых голубей.

– Сегодня утром или вчера вечером? – чуть ссутулившись, я сидел на кушетке, сцепив руки замком.

– ...Она не умерла, – Аканэ смахнула тихие слёзы и подошла к окну.

– Тогда где она? Только не заливай про «она жива в наших сердцах», – задумчиво произнёс я. Как бы мне хотелось, чтобы сейчас Аканэ, стерев с лица траурное выражение, вскрикнула: «Ха! Шутка! Поверил, поверил же?!»

– Прошу, скажи, что это жестокая шутка! – стиснув зубы, взмолился я. – Это подарит мне покой!

Но вместо желанных слов я услышал от неё:

– Вот же, она здесь! – девушка оглянулась на меня через плечо и, натянуто усмехаясь, указала на себя пальчиком. Казалось, она помутилась рассудком.

Я ничего не ответил. Да даже если бы и захотел, я не смог бы выдавить из себя ни слова — в моей практике это был первый пациент, погибший почти что на моих руках.

– Она – это я. Так пусть она глядит на мир через мои глаза, – сложив руки в молитвенном жесте, Аканэ замолчала.

С окончанием её молитвы я услышал долгожданный звон — Аканэ протянула мне колокольчик из голубоватого стекла. И правда, слова ни к чему — они уже были запечатлены в его мелких иероглифах.

«На память обо мне»

Смерть всегда приходит к людям, с которыми вчера ты разделял свою радость.

Какое, однако, паршивое чувство.

Созвонившись с сестрой и отложив все дела на завтра, я предложил Ай прогуляться по городу — я получу посмертное клеймо подонка, если сейчас оставлю её наедине со своим горем.

– Куда направимся? – осторожно спросил я, закидывая сумку через плечо.

– А поехали в Токио. Давно уже там не была, несмотря на часовую доступность.

До ближайшей станции мы шли молча — казалось, даже не дышали лишний раз.

Я неотрывно наблюдал за Аканэ — взгляд остекленел, а на лице застыла глупая улыбка. Казалось, она изо всех сил пытается проглотить своё горе, соответствуя обычному образу «беспечной принцессы».

– Почему ты всё время на меня смотришь? – выдавила из себя улыбку девушка. Я смолчал и кинул взгляд в сторону, случайно попав на компанию молодых людей, шедших навстречу. Они сыпали остротами и смеялись так, что их смех эхом рассыпался по округе. Иначе говоря, переживали собственные впечатления, не задумываясь о чужом горе — в общем-то, как и мы до этого времени.

Мы подоспели как раз вовремя — через несколько минут поезд прибыл на платформу, извергая под ноги клубы белого дыма. Я поднял глаза к небу, затянутому щетинистыми грозовыми облаками — должно быть, с минуты на минуту хлынет ливень.

Я заскочил в тамбур, помогая Аканэ подняться на поезд, и мы заняли свои места. В вагоне, на удивление, практически не оказалось пассажиров — не больше пяти человек.

Поезд вздрогнул и двинулся с места. Хлипкие домики, деревья, изошедшие желтоватой дымкой, пара заброшенных храмов — немного отвлекли меня от печальных мыслей. Каково, интересно, было людям, покидающим родные места на долгие годы? Кому как, но мне никогда не хотелось покидать родной городок — неужели за его пределами лучше?

Возможно, я просто боялся перемен.

Прошло десять минут нашего пути, а я так и не сумел придумать ни единого слова утешения. Я не настолько умён, чтобы понимать души людей, поэтому, чтобы окончательно не сломать её, — предпочту остаться в стороне.

Ведь когда умерли родители, когда умерла Сарина — своё горе я пережил сам, не слушая никого и не говоря ни слова. Всё, что я делал, — проводил жизнь в темноте за закрытыми дверями, но эта тишина была нужна мне чуть ли не больше всего на свете.

Время не лечит, нет — благодаря течению времени ты привыкаешь к боли.

Глава 10. Недоросль

«Должен ли я это сделать?» — метался я из стороны в сторону. Одна ошибка. Всего одно неверное решение — и вся моя жизнь будет сломлена.

А она сидела рядом, прильнув к моему уху, и шептала проклятия хриплым, сдавленным голосом:

– Давай же. Ты же хочешь спасти свою сестру. Сделай это... сделай это, Итан.

Сестра. Моя милая Шизуку — единственный родной человек, оставшийся со мной на этом свете. Даже в тот переломный момент она не отвернулась от меня.

Я вернулся со школы поздним вечером — шастал по тёмным закоулкам родного города, совершенно не желая возвращаться домой. Моя жизнь казалась беспросветным адом — только увидишь паутинку, сброшенную кем-то сверху, как та тут же неизбежно сгорает в языках обжигающего пламени.

– Я дома! — тихо, но уверенно произнёс я, бросив сумку у выхода. Вдруг, услышав всхлипы, я ринулся в сторону сдавленных криков о помощи. Грудь сдавило страхом перед опасностью, но я нашёл в себе силы приоткрыть незапертую дверь. Вдавив сестрицу в напольный матрас, над ней склонилось обезображенное животное. В воздухе витал терпкий аромат дешёвого алкоголя.

– Успокойся, дрянь! — с силой хлестнув по лицу Шизуку, отчим начал расстёгивать тугой ремень. На полуобнажённом теле сестры виднелись посиневшие отпечатки мужских ладоней.

Отвращение, страх и ненависть заполнили опустевший сосуд моей души... до самого края. Глаза заволокла невиданная доселе пелена.

Помню лишь окровавленный топор в моих руках и размозжённый череп «новоиспечённого отца».

Я не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ненависти.

– Я похоронил отца, потом матушку с новорождённой сестрёнкой... Никому — слышишь, ублюдок? — я никому не позволю вытирать ноги о дорогого мне человека! — я залился смехом, словно обезумевший, и в последний раз вонзил топор в голову мужчины. — Скатертью дорога!

Шизуку — моя милая Шизуку — тотчас подскочила, оттащила меня в сторону и, прижав мою голову к груди, горько зарыдала. У любого человека защемило бы сердце, взгляни он на её страдания.

Похоронив тело пьяницы на заднем дворе, я принялся оттирать впитавшуюся в стены кровь. Я не надеялся на помилование и уже был готов сесть за решётку, но, на удивление, никто не стал поднимать шумихи — а к тому времени, пока наш дом навестила полиция, тело отчима успело разложиться до костей. Его посчитали без вести пропавшим.

Воистину, собаке — собачья смерть.

На самом деле я ни капли не жалею о своём решении.

Той же ночью меня впервые посетила Дизери — это имя я дал ей после, услышав на уроке английского языка слово «disaster», или «бедствие». Ведь одно её появление насытило моё существо непрожитой жизнью моих жертв.

Она преследовала меня по пятам, пряталась в тенях извилистых закоулков и сверлила меня кровавыми зрачками, прильнув к стеклу моего окна дымными пальцами. Я не мог сбежать от неё, и чем больше жертв я приносил, тем отчётливее проявлялся её облик, остававшийся неизменным — передо мной всё так же восставал сгусток иссиня-чёрного тумана.

Это была история о том, как один недоросль превратился в дьявола.

– Давай же, милый Итан! Ты должен сделать это. Всё во благо сестры, во благо сестры, — расплываясь в пространстве туманом, она продолжала играться с моим рассудком.

Шесть человек, нет... семь — это была роковая встреча.

Я осторожно покосился на присутствующих. Моё внимание привлекла пара, сидящая чуть поодаль: высокий худощавый студент и хрупкая, подобно хрусталю, девушка с «всевидящим» взглядом. Они оба были сосредоточены на внутренних переживаниях — так обычно выглядят люди, сломленные собственным горем.

Поднявшись со своего места, я вышел на середину дрожащего вагона.

– Я прошу простить меня, но это всё, на что я способен, — произнёс я дрожащим голосом.

Расстегнув застёжку своей толстовки, я обнажил бомбу с часовым механизмом.

– Да, Итан, это был единственный выход, — продолжала Дизери, обвив мою шею чёрными дымящимися пальцами. Я чувствовал, как она улыбалась в предвкушении, словно желая насытиться душами этих людей.

За время своего скитания по миру я уже лишил жизни двенадцать человек — столько людей мне приказала убить Дизери во благо близких друзей и единственной сестры.

Иначе говоря: я раб собственного... сумасшествия.

Как хорошо, что сегодня всё закончится.

Глава 11. Прощание и прощение.

По вагону разлился удивлённый вздох, и несколько присутствующих ринулись в сторону выхода.

– Бесполезно. Первый и последний вагоны также насыщены взрывчаткой, — бесцветным голосом проговорил незнакомец в чёрном капюшоне. Я заметил его только когда он вышел на всеобщее обозрение, но узнал сразу — это тот человек, с которым мы столкнулись в магазине этим утром. — Взрыв породит резонанс, благодаря которому взрывчатка придёт в действие. Мои соболезнования.

Почти все присутствующие уже убежали — остались мы с Аканэ и молодой мужчина с уставшими блеклыми глазами.

– Мы тоже должны идти, — спокойно сказала Аканэ и потянула меня за запястье, но моя рука не дёрнулась с места.

Вдруг подрывник рассмеялся и заговорил сам с собой:

– Прости меня, Шизуку. Хотел бы увидеть тебя в свадебном платье, да, видимо, это не представится возможным. Ничего не поделаешь.

– Здесь опасно, почему вы остались? — крикнул я мужчине, сидящему на соседнем ряду.

– Если взрыв неизбежен, значит, и бежать не от чего? — развалившись на сиденье, беспечно бросил незнакомец.

У меня всё ещё остаются причины удивляться причудам некоторых людей, но, знаете... в чём-то он прав!

– Шизуку? Видимо, в твоём сердце есть место дорогим людям, так зачем тебе это?! — крикнул я террористу, резко развернувшись к нему лицом. — Почему ты хочешь убить ни в чём не повинных людей?!

– Ты прав во всём, кроме «неповинных». — Так веришь в людскую безгрешность?

Он перенёс верхнюю половину тела вбок, словно уклоняясь от чего-то, и вдруг пронзительно закричал:

– Да заткнись ты! Я не позволю, слышишь, не позволю?! — его ломаный голос поднялся на тон выше.

Как бы он ни деформировал свой голос, он всё равно походил на беззащитного мальчишку, сбившегося с пути.

– Моя сестра, моя милая Шизуку... Если ей потребуется подняться выше, я готов положить вместо ступени свой собственный труп... Как ты смеешь говорить такое?! — добавил он, вцепившись ногтями в часовой механизм на груди.

Кажется, мы имеем дело с сумасшедшим. Подрывник так сильно тряхнул головой, что капюшон, скрывавший верхнюю половину лица, спал с головы.

Нет, он не просто «походил на беззащитного мальчишку» — он действительно им был. Худощавый, высокий, но лицо мягкое и виноватое, почти как у женщины. В больших серых глазах, обрамлённых длинными ресницами, виднелся страх непреодолимого помешательства.

– Ты жертвуешь собой ради неё, но сама она... была бы рада этому? — спросил я, даже как следует не обдумав собственные слова.

Раздался «щелчок» — что-то внутри него сломалось.

...А до взрыва оставалось всего десять секунд.

Бросившись в нашу сторону с молниеносной скоростью, он, пробегая мимо, беззвучно зашевелил губами.

«Ты прав» — вот что читалось в этих движениях.

Уже через мгновение его тело со звучным гулом выпрыгнуло из тамбура, дав неприятному осадку чувств осесть на душе.

Эпилог.

Глотнув остывший кофе, я снял пиджак со спинки стула и двинулся из кухни. Да, было дело.

Пожалуй, это был один из самых насыщенных периодов моей жизни. Хотя, почему «один из самых»? — если уж мой напиток успел совершенно остыть, времени на ностальгию по этому яркому прошлому я выделил немало.

Что, как не юность, вспомнишь за утренним кофе?

– Я ушёл, буду поздно, — крикнул я перед выходом, обуваясь в коридоре.

– Как? А блинчики? — поспешила за мной Аканэ, на ходу размешивая венчиком кремовую массу.

– Времени нет. После той аварии поступило множество пострадавших. Ничего без меня сделать не могут! — улыбнулся я, прикоснувшись губами к её лбу.

Забрезжил телефон. Мне не нужно даже доставать его из кармана, чтобы узнать содержание и отправителя СМС — могу поставить всё своё движимое и недвижимое имущество на то, что это Сакура в очередной раз выпрашивает деньги у старшего братца. Открою секрет моего ясновидения — это происходит каждый раз в день моей получки, не раньше, не позже.

– А вот я в свои двадцать зарабатывал на жизнь сам!

Аканэ, взглянув на моё недовольное лицо, тут же смекнула, что к чему, и рассмеялась. Многое изменилось — и я, и люди вокруг, — но если бы меня спросили, что осталось неизменным за эти восемь лет, я бы ответил: это обшарпанные стены кампуса нашей больницы и скромный, переливчатый смех этой женщины. Думаю, даже когда она станет совсем старушкой, эта черта останется присуща ей.

– Ой-ой, горит! — учуяв запах дыма, загудела Аканэ и ринулась на кухню спасать содержимое сковороды. (Да, а ещё она всё ещё не проявила себя как кулинар.)

Как только жёнушка отбежала в сторону, мне открылся вид на наш старый громоздкий шкаф, доставшийся от Мисао-сама, а на нём, помимо прочего хлама, затесалась пыльная фоторамка. Запечатлённые в странных, слегка смазанных позах, я, Ай и Аканэ расположились на фоне бесчисленных торговых палаток. Снимок, сделанный спонтанно во время фестиваля фейерверков в Канто.

Глядя на это фото, я словил себя на странном, эфемерном чувстве: я был счастлив. Я действительно был счастлив.

Вцепившись в дверную ручку костлявыми пальцами, вместо молитвы я прошептал:

– Сарина, Ай, слышите? Я никому больше не позволю умереть на моих глазах.

Никогда.