Сказки из Ингрии: "Забытый край", глава 1: "Комендант"

Старый, замызганный стол в кабинете директора школы источал запах бюрократии. Запах свежей бумаги, старых чернил и легкой затхлости, присущий всем провинциальным административным помещениям. Новоназначенный военный комендант городка N сидел в старом протертом кресле, вытянув ноги под столом и практически утопая в между вытертыми подлокотниками, ранее вмещавшими меж себя какую-нибудь плюгавенькую тетеньку из министерства образования предпенсионного возраста. Федор Иванович Шептицкий, 32 лет от роду, с интеллигентным, но испещренным полной стресса молодостью лицом и усталыми глазами, вступил в должность сегодня, и впервые с самого утра мог перевести дух. Дела у исполняющего обязанности, а ныне его заместителя капитана Гаврина, он уже успел принять, после чего заслушал доклад его и замполита, старшего лейтенанта Захарчука, о положении дел на вверенной ему территории и комендантском подразделении.

Положение дел виделось Шептицкому откровенно плохим. Сводный батальон в его распоряжении насчитывал едва ли двести человек совершенно разномастного сброда, возможно худшего, какой смогли наскрести в новорожденной республике на наведение порядка на ее малолюдной, захолустной окраине, идеально подходящей для того, чтобы скрыться от пытающихся быть всевидящими глаз государства. Материальная часть была откровенно слаба – ни одной единицы бронетехники, только старые, гнилые ПАЗики в старорежимной раскраске, пара КАМАЗов, тоже не в лучшем состоянии, да оставшиеся от местной полиции пяток латаных-перелатаных УАЗов, из которых на ходу стабильно было только три. Со стрелковым оружием было конечно получше – автоматов по штату, ручников тоже, пара станковых пулеметов, но не в крупном калибре к его сожалению. Отделение с разведывательными дронами у него, к счастью, было, но со слов Гаврина, дроны у него были совсем никчемные – дешман китайский, даже не военный, а гражданский, и всего 5 штук. За связь отвечал лично капитан Гаврин, будучи одним из двух людей во всей этой толпе(необходимыми компетенциями должен был определенно обладать еще и замполит) обладателем умения работать со старенькой штатной радиостанцией Р-159, со скрипом обеспечивающей им связь с комендатурой в соседнем райцентре, также в прилегающих поселках, в каждом из которых располагался взводный опорный пункт с мобильной радиостанцией, бывшей частью этого комплекса. Собственно, больше ничего интересного в его распоряжении не имелось, и с этими откровенно скромными ресурсами ему было необходимо контролировать огромную территорию порядка 8000 квадратных километров. Интересного, конечно, на этой территории было немного – городок, три маленьких поселка да редкие деревеньки-хутора с древними как мир бабушками в качестве единственного населения. Вроде бы должна быть тут тишь да гладь, да вот только ей тут совсем не пахло – его предшественника взорвали в собственной машине, стабильно исчезали с концами солдатики. Иногда, конечно, находили – кого повешенным недалече от черты города в лесу, кого выносило потом на берег местной полноводной и шустрой реки. За последние почти три месяца убыль личного состава – почти 50 человек, и обещало быть все только хуже. Местную железку тоже регулярно выводили из строя – за полгода 8 составов с рельсов сошло, благо хоть почти без жертв, на пассажирское сообщение партизаны не покушались, а вот товарные летели под откос по одному в месяц минимум, что для этих богом забытых краев много. В общем, место гиблое, и подкреплений не обещалось – его непосредственный начальник полковник С. прямо ему сказал, что разбираться с проблемами надо наличными силами, так как в этом богом забытом медвежьем углу цивилизации «не может быть серьезных организованных сил противника». Впрочем, противнику бы и несерьезных и неорганизованных хватило, чтобы создать майору Шептицкому вагон неприятностей.

Инспекция, проведенная майором Шептицким, вызвала у него полное уныние. Расположение вверенного ему подразделения в одной из ныне закрытых местных школ выглядело удручающе – откуда-то наспех натащенные разнокалиберные кровати, лежанки, слоняющиеся без дела по превращенному в импровизированную крепость зданию солдаты, отвратно несущийся караул, грязная, никогда никем будто бы не мытая импровизированная взлетка, ведущая в кубрики-классы. Сами военнослужащие, небритые, кое-кто даже пьяный, не скрывали своего нетрезвого и неухоженного состояния – взводные командиры из сержантов были плоть от плоти этой массы, а высокое начальство в лице командира и замполита авторитетом пользовалось примерно никаким и, более того, особенно и не стремилось поддерживать порядок.

Гаврин, с его собственных слов, боевым опытом никаким не обладал. Когда началась большая война, «запятисотился», был уволен из армии, перебивался разными случайными заработками, пока не случились всем известные события. После того, как в армию республики начался набор, решил, что его услуги новой стране могут вполне себе понадобиться, и в целом не прогадал – был принят, получил этот самый батальон и сразу же был направлен в это богом забытое место, после чего сидел тут безвылазно. Кое-чему научился конечно за эти полгода наверняка, но в целом по человеку было видно, что ответственным отношением к службе он не отличался и более того - отличаться не очень то и хотел.

Старший лейтенант Захарчук был совсем другого типажа человек. Он как раз, будучи молодым лейтенантом, успел повоевать в самом конце войны, штурмовал посадки и огневые точки, был ранен и контужен. Стресс, в отличии от многих других, топил не наркотиками или сладостями, а по старинке, водкой, из-за чего к своим 28 годам успел пристраститься к бутылке, притом довольно серьезно. Принципов, судя по первым впечатлениям, у человека не было совсем, и как-то иначе бытию в армии после всего пережитого существовать ему не хотелось, а потому после увольнения из старой армии пошел в республиканские вооруженные силы. Там его, как бывшего участника Большой Войны, восстановили с понижением в звании (уволили того тоже капитаном), после чего распределили в тот самый батальон, отправлявшийся к черту на куличики в глубину заозерной тайги.

Очевидно, что оба офицера думали друг о друге много в кавычках «хорошего», чего почти не скрывали, но Захарчук, когда его изредка посещала тяга к конструктивной деятельности, без труда затыкал Гаврина и делал то, что считал нужным – так, например, не будучи сторонником строгой дисциплины в целом, как-то раз пару караульных, обнаруженных им заступившими в караул вусмерть пьяными, без лишних слов просто застрелил из табельного пистолета, после чего в лучших традициях старой армии прошелся по кубрикам и устроил там, как это принято было в старой армии, «взрывы», правда, еще и пострелял по находившимся там солдатам, благо хоть без жертв. Обоих «двухсотых» потом Гаврин повесил на пресловутых партизан, поскольку понимал, что не смотря на его неприязнь к замполиту, без Захарчука он над этой «бандой» совсем контроль потеряет, чего ему категорически не хотелось, так как этот контингент, опустившийся уже до крайности, мог и его самого в расход пустить в случае чего.

Личный состав вверенного этим двум с позволения сказать офицерам подразделения был будто бы специально подобран предельно отвратительно. Служить новой стране мало кто хотел, особенно за такие деньги и особенно с учетом того, что тут все-таки иногда приходилось постреливать. Бывшие «пятисотые» контрактники старой армии, опустившиеся до крайности, полу-уголовная публика прямиком с тюремной шконки, в основном по бывшей в прошлом народной 228 статье, разномастные сомнительные «добровольцы-энтузиасты» из числа поверивших в «новый мир» малолетних дебилов, также заметно деградировавшие под влиянием окружения(впрочем, они и до того от публики 228 слабо отличались по мнению Шептицкого).

Только один человек во всей этой компании показался Шептицкому хоть сколько-то адекватным – то был местный зампотыл, бывший корабельный баталер старший мичман Коваленко, мужик лет 40, даже вполне себе подтянутый для своих лет и по своей части вполне себе компетентный, доставшийся республике вместе с причитавшемся ей огрызком флота. Возможно, благодаря этому исполнительному и ответственному мужику вся эта орда не загнулась еще от какой-нибудь кишечной инфекции и вообще, на удивление, получала более-менее качественное и регулярное горячее питание с местной школьной столовой, которой теперь старый моряк и заведовал. Правда, само собой, боевая ценность сего кадра на суше, как и у любого закостенелого моряка, была примерно равной нулю, да и в качестве командира чем-то большим, чем наряд по столовой, он маловероятно что годился.

В очередной раз размышляя над тем, что ж ему теперь со всем этим вверенным богатством делать, Шептицкий открыл окно кабинета, сел на подоконник и закурил в импровизированную пепельницу из старого гранённого стакана, стоявшую тут же. За окном светило уже слегка потускневшее, но все еще относительно теплое солнце северного бабьего лета. Он не знал что делать. Он не так себе это представлял, совсем не так…

Майор не был кадровым военным. За его плечами была только служба по призыву в еще спокойные десятые годы, и как ее итог - дембельские погоны младшего сержанта запаса, да короткие командирские курсы при импровизированном генеральном штабе республики, где те очень немногие высказавшие лояльность новой стране офицеры старой армии числом дай бог с десяток читали им вечерами скучные лекции с азами тактики, стратегии, воинской дисциплины и иных связанных с военным делом разномастных «искусств», совмещая преподавательскую деятельность с выполнением функций офицеров генерального штаба. Попал Шептицкий на эти курсы случайно – он был обычным добровольцем, решившим в тяжелые времена защитить новую Родину, но был одобрен Особой Государственной Комиссией как кандидат для производства в старшие офицеры за счет ходатайства его старого товарища по политической деятельности, ныне вернувшегося из эмиграции и занимавшего не последний пост в переходном правительстве республики. Страна нуждалась в новой, лояльной и преданной армии, и Шептицкий стал одним из 30 тех, что должны были впоследствии составить костяк армии зарождающегося государства.

Курсы продлились всего три месяца – и вот, две недели назад, погоны Федора украсила большая четырехконечная майорская звезда. После – неделя отпуска, и, спустя несколько дней ожидания в столице, он получил свое первое назначение. Тогда он еще не знал, насколько в затруднительном положении он окажется в новой должности начальника военно-гражданской администрации Nского района. Впрочем, делать было нечего – Федор жаждал служить новой Родине, жаждал обрести любовь к ней и обрести в этом смысл жизни, потому что таких чувств по отношению к старой он лишился уже давно, а без нее в его душе зияла огромная дыра, будто бы сделанная крупнокалиберным снарядом, прошившим его насквозь.

Погрузившись в мысли, майор не заметил, как выкуренная до половины им сигарета истлела почти полностью. Когда он вынырнул из своих дум в реальность, он стряхнул с нее пепел, затянулся тем, что от сигареты осталось, и, бросив ее в граненный стакан, прикрыл окно и вновь уселся в кресло. За окном медленно приближался вечер, скоро должны были дать ужин. В ожидании последнего он принялся просматривать последний отчет своего погибшего предшественника, подготовленный к отправке наверх в надежде найти что-то интересное, возможно – что-то, что скрыли от него местные.

Отчет оказался предельно сухим и совершенно лишенным какой-либо ценной информации для Федора – по манере речи он быстро понял, что отчет писал бывший сотрудник полиции, невесть как попавший в армию республики. Сплошной ментовской канцелярит, за которым стояло в общем целое ничего. Предельно неинформативно, скучно и даже, наверное, противно – все как в старых органах. Покопавшись в бумажках еще некоторое время в поисках чего-нибудь интересного, Федор так и не смог найти ничего стоящего, после чего, проверив время, отправился на ужин в столовую – пора было ужинать. На ужин, к сожалению, всего из одного блюда, была гречневая каша с тушенкой, приготовленная в полевой кухне, да слабенький дрянной чай, и тот без сахара, благо хоть греча с тушенкой вещь сытная. Молча отужинав за офицерским столом в компании Гаврина и Захарчука, Федор молча показал стоявшему у раздачи с кустарной повязкой вечного дежурного по столовой Коваленко одобрительный жест «пальцем вверх», встал из-за стола и вышел из здания на крыльцо, снова закурив.

Вечерело. Гул столовой постепенно затухал, что означало, что прием пищи походил к концу. Приближался момент вечерней поверки, которую майор ожидал, чтобы в первый раз взглянуть на свое воинство в формальном порядке. Усевшись на стоявшую на крыльце старенькую скамейку, Шептицкий достал из кармана смартфон и открыл на нем «читалку», где выбрал свою любимую «Мастера и Маргариту» Булгакова и продолжил очередное, наверное, 5 или 6 по счету, перечитывание этой культовой книги. Интернета и сотовой связи в этих краях не было уже давно, а потому смартфон можно было использовать только как продвинутый мультимедийный плеер.

По медленно вываливающимся и неспешно строящимся на импровизированном плацу напротив флагштока с развевающимся флагом республики Федор понял, что скоро 9 вечера. Темнело в этих краях поздно, и потому было еще достаточно светло. Поднявшись и начав в ожидании остальных офицеров расхаживать напротив строя, майор удивился тому, что никакого интереса толпа к нему совершенно не проявляла – видимо, на полевой форме его тусклые звездочки защитного цвета практически не видны под алым вечерним сентябрьским солнцем. Без трех минут 8 на плац вышел замполит Захарчук, уже поддатый, но не вдрызг, только слегка пошатываясь(на ужине за час до этого он выглядел будто бы и не выпивавшим вовсе, видимо, успел нализаться всего за полчаса), после чего развернулся лицом к строю и, держа руки за спиной, стал ожидать капитана.

Капитан показался на плацу пунктуально – ровно в 8 он встал к нему лицом и, дождавшись пока толпа сама по себе умолкнет (видимо, приличия тут все же стремились соблюдать), что она сделала почти мгновенно - видимо, какую-то видимость порядка тут было принято соблюдать. Подойдя к Шептицкому, Гаврин в полголоса спросил:
- Товарищ майор, на вечерней хотите представиться?
- Нет, так посмотреть вышел, оценить так сказать, до утра подожду. Сделаем вид что меня тут нет – ответил ему Федор.
- Ваша воля – сказал майору капитан, после чего, развернувшись к строю, вполне себе командирским голосом(видно, что кадровый, такому их там хорошо учили) громогласно проревел – ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ, РАВНЯЙСЬ, СМИРНО.
Строй произвел согласное командам шевеление и застыл. К удивлению, «поймать тишину» удалось сразу же, никто ничего не бурчал по задним рядам, или, по крайней мере, этого было просто не слышно. Капитан, набрав воздуха в грудь, проревел снова:
- Командирам подразделений – выйти из строя!
Довольно складно, хотя конечно, совсем не строевым шагом, сержанты-взводники в числе пяти вышли из строя, и, для формальности достав из своих командирских планшетов распечатанные на принтере журналы личного состава, стали в самом деле проводить вечернюю поверку(вопрос конечно насколько это все было показухой для собственного самоуспокоения). Ничего такого не сделал только вышедший из строя старший мичман Коваленко – он просто многозначительно посмотрел на одного из двух подчиненных ему поваров, стоявшего по левому краю теперь в полном одиночестве после того, как его непосредственный начальник вышел из строя и разрушил их маленькую, но гордую коробочку службы снабжения из ажно двух человек.
Дождавшись, пока все командиры подразделений развернуться к нему лицом, что ознаменовало их готовность к докладу, капитан уже совсем негромким, усталым голосом пробурчал «докладывайте», и принялся заслушивать дежурные фразы, которые должны были довести до него информацию о том, что весь личный состав согласно расписанию на месте. В тот вечер ровно так и было, и 5 сержантов спокойно отрапортовали ему о полном порядке в отношении численности личного состава. Услышав эти успокаивающие слова, Гаврин спокойно выдохнул, после чего буркнул взводным «Все, добро отбиваться», и развернувшись ко мне, достал из кармана сигареты и, совсем не стесняясь, закурил, лишь оглянувшись, чтобы удостовериться, что строй уже рассыпался и повалил кто в расположение, кто – до ближайшего магазина напротив школы, до сих пор держащегося только на этих самых солдатиках, кои даже со своими нищенским по столичным материальным довольствием в этом богом забытом месте смотрелись богачами на фоне местных.
- Ну, вот так как-то в общем, товарищ майор.
- Полно тебе, Кирилл, официальщины. Зови меня просто Федор, чай не генерал какой пока, да и вояка, откровенно говоря, не больше твоего, а даже и куда поменьше – ответил тому Шептицкий, тоже доставая из кармана пачку сигарет и закуривая. Рядом с ними, как и положено в такой ситуации, образовался сражу же тоже уже смолящий, нервно жующий сигаретный фильтр в зубах замполит, нарочито нагло спросивший:
- А мне так разрешите, товарищ майор?
- Не поясничай, Игорь – одернул того Гаврин.
- Разрешаю. Я конфликтов не ищу, а вы люди в целом плюс-минус публики адекватные – улыбаясь, спокойно сказал замполиту Шептицкий.
Тут их компания пополнилась – подошел, но уже без сигареты, Коваленко, с одной из самых человечных в мире просьб:
- Сигареткой угостите, мужики?
Гаврин без лишних слов ловким движением руки достал из кармана пачку сигарет и протянул ее старому морскому волку, не менее ловко извлекшему из мятой пачки сигарету и тут же вернувшему пачку владельцу, после чего тоже закурил вместе с ними. Коваленко своим внешним видом человека, буквально источавшим военно-житейскую мудрость, мог даже не спрашивать разрешения на переход на фамильярное общение, оно как у заметно более взрослого человека, чем все остальные, было по умолчанию.
Шептицкий, понимая ответственность и значимость момента, принялся излагать:
- Значит так, товарищи командиры и начальники. Дело наше с вами, как я уже понял, дрянь полная, спокойной жизни нам с вами тут не светит, и спасать наши задницы в случае чего никто кроме нас самих не будет. Потому – никаких секретов, недомолвок, распиздяйства по возможному минимуму. Политинформацию читать я вам тут сейчас не буду, да и вам ее читать без толку, а потому приказываю как начальник и прошу чисто по-человечески – начинайте уже порядок наводить. Я понимаю что люди у нас злые, местные на нас в основном волком смотрят и хорошо хоть если врагу помогать не станут, и то хлеб, но делать что-то надо. Капитан, есть какая-то оперативная информация о том, где может квартировать противник? В отчетах предшественника нету ни черта ровным счетом.
Гаврин, недоверчиво прищурившись, заговорил:
- А ты чего, Федя, воевать собрался?
- А сейчас мы чего, разве не воюем? – сверлящим ястребиным взором стал сверлить майор своего заместителя.
- Это чего, война по-твоему что ли? – вмешался замполит – это так, бирюльки. Бывший комендант настрого запретил какие-то ни было меры проводить по поиску потенциальных баз противника – мол, если рыпнемся, сотрут нас в порошок, не успеем мы и глазом моргнуть, а так, коли на рожон лезть не будем, до ротации досидим или до подкреплений, а с ними уж можно будет чего-то делать.
- Это он теряя по взводу в месяц такое вам говорил? – повернув голову в сторону замполита и сверля взглядом уже его, спросил Шептицккий.
- Ага – виновато пробухтел Гаврин, тяжело вздыхая.
- Ну зашибись, прекрасно просто, во вредитель, хоть спасибо скажи террористам, что взорвали его к черту – с грустью констатировал Федор.
- Ага, молодцы. А то он только вешать был горазд – вставил спокойным, малоэмоциональным голосов Коваленко.
- Вешать? В каком смысле? – на лице майоре появилось недоумение.
- Вешать, вешать, товарищ майор. Перед зданием старой администрации недалеко отсюда, велел виселицу простроить, а потом местных начал «за связь с террористами» вешать. С десяток за два месяца повесил, последних еще даже и не сняли, и хрен чего ему скажешь – полномочия то у главы военно-гражданской администрации ого какие, можно и правосудие творить по протоколу, а мы люди маленькие. А вы что, виселицы не видали? – с некоторым удивлением спросил Шептицкого старший мичман Коваленко.
- Нет, не видел… - слегка опешив, ответил майор. Виселица была для него чем-то совершенно новым, непонятным, немыслимым. Она не укладывалась в его представления о современности и уложиться не могла. Завтра ее не будет – решил он для себя.
- Сходите, посмотрите, до какого говна мы докатились – совершенно спокойным голосом, практически философски, добавил старый баталер, после чего бросил сигарету на землю, притушил то что от нее осталось носком ботинка, и молча оставил офицеров наедине с мыслями о виселице – и у него было на это полное моральное право, ведь он, в отличии от них, человек формально маленький.

Между тремя офицерами возникла неудобная пауза. Они стояли и смотрели друг на друга, совершенно не понимая, как же так вышло. Замполит смотрел на капитана – которому он говорил все, что думает об этой деревянной в форме буквы П инициативе покойного бывшего коменданта. Капитан смотрел то на замполита – которому говорил, что согласен с ним полностью, но поделать ничего не может, то на майора, перед которым виновато тупил взгляд за то, что скрыл это и не сказал сразу же, что в целом сразу же не убрал это все как только появилась возможность. Майор смотрел на них обоих, откровенно не понимая, как они вообще могли так спокойно к этому всему относится, почему ничего не попытались сделать с этим.

Впрочем, продлилась эта немая драма недолго. Шептицкий, докурив вторую сигарету, которую он на автомате выкурил за первой на фоне нервного потрясения, пережитого им в последние несколько минут, бросил хабарик на землю, оттоптался по нему каблуком и, бросив капитану «Завтра утром виселицу убрать», зашагал обратно в здание школы, чтобы поскорее закончить этот проклятый день, полный для него разочарования.

Было еще довольно рано – по коридорам слонялись в трусах с полотенцами идущие в душ солдаты, в располагах кое-где гремела музыка, раздавалось шуршание фольги, а кое-где и звук стучащих друг о друга металлических кружек. Майор попытался поскорее пройти через это, чтобы не думать о всем свалившемся на него грузе как проблем, так и ответственности. Добравшись все же до своего кабинета, он достал из кармана ключ, вставил его в скважину и провернул, после чего тут же забрался в свои покои и заперся в них. Теперь это была его крепость, его маленькая крепость, в которую он будет сбегать от окружающих его проблем и вызовов, от размазни-капитана, от контуженного пьяницы-замполита, от солдатни, от укорительного взгляда старого моряка.

Включив лампу настольную лампу на рабочем столе, он, быстро расстелив заботливо приготовленное ему постельное белье на предусмотрительно притащенном сюда при прошлом коменданте раскладном диване, развернул лампу в свою сторону, и, раздевшись до белья, устроился на этом на удивление достаточно удобном диване и отключился от реальности при помощи наушников и великого романа Булгакова.