Сказки Мира Эйгенграу

Для тех, кто слушает не ушами, а затаив дыхание закрывает глаза.

Жил был Волк. Не просто зверь, а Голодная Тьма. Шерсть его была серым дымом сумерек, а глаза — два угля, что тлели в ночном костре. Он правил в Темном Лесу, и самим Законом его были клыки и когти.

И были в том лесу Овцы. Они всегда ждали его на одном и том же месте на лесной прогалине. Белые-белые, тихие-тихие. Они никогда не блеяли. Они смотрели. Их глаза ничего не отражали и были подобны мутному льду на лесных лужах — плоские, бездонные.

Волк приходил к ним, когда Голод становился нескончаемым гулом в его ушах. Он выбирал самую жирную, самую белую Овцу, и Тишина леса разрывалась хрустом костей и терпким запахом меди. Овцы же лишь смотрели на это, не отводя своих пустых глаз.

Так длилось вечно. Пока однажды Волк не пришёл и ощутил не Голод, а нечто иное. Скуку. Вкус одной и той же плоти стал похож на вкус придорожной пыли.

«Я устал от вашей покорности», — проскрежетал он, и его голос снёс с веток последние мертвые листья. «Вы не ропщите. Вы не бежите. Вы даже не плачете. Вы просто… ждёте». Овцы стояли неподвижно, как всегда не издавая ни звука и тогда волк сказал: «Вы - пустота, которую наполняю я. Но чем больше я наполняю, тем опустошеннее становлюсь сам».

Овцы молчали. Они выстроились в круг. Их белизна в сумраке леса начала казаться зловещей, как свежевыпавший снег на месте давней битвы.

Тогда одна Овца шагнула вперёд. Не самая большая. Не самая старая. Та, что всегда смотрела на него чуть дольше других.

«Ты прав, Голодный Брат, — прошелестел её тихий голос, едва колыхнувший воздух. — Мы — пустота. Но не та, что нужно наполнить. А та, что поглощает».

И она коснулась его морды своими мягкими, тёплыми губами. Тогда Волк почувствовал, как его Голод уходит.

Не в неё. В никуда. Его ярость, его сила, его желание бежать и рвать — всё это стекало с него, как вода, и впитывалось в мертвенно-белую шерсть Овцы. Он пытался зарычать, но из его глотки вырвался лишь угасающий, жалкий выдох. Он пытался клацнуть клыками, но челюсти стали тяжёлыми и чужими.

Овцы сомкнули круг. Они не набросились. Они не стали его рвать.

Они его обняли.

Они окружили его морем белой, мягкой шерсти. Он чувствовал, как сгибаясь, слабеют его лапы, как иссыхают его кости и выпадают клыки и когти, как исчезает его острый слух.

Они не пожирали его плоть. Они пожрали его суть. Его историю. Его право быть Волком.

Когда они отступили, на земле лежало нечто старое, седое и дряблое, беззубое и абсолютно безобидное. Существо, которое когда-то было Голодом.

А Овцы повернулись и медленно пошли прочь, растворяясь в сумраке. Их белизна больше не казалась беззащитной. Она казалась окончательной. Как саван. Как лунный свет на свежей могиле.

И та Овца, что была первой, обернулась и посмотрела на то, что осталось.

«Спасибо, — снова прошелестела она. — Мы так долго голодали».

С тех пор в том лесу не слышно вой Волка. Только изредка, в самую глухую ночь, можно увидеть, как белые тени движутся меж деревьев. А если прислушаться, кажется, будто из глубины леса доносится тихий-тихий хруст.

Но это не кость.

Это ломается старая, забытая всеми истина.

Конец.