Сказки о Машеньке. Часть 1

1.Машенька и телевизор

За окном, за серыми монолитами панельных домов, высились дымящиеся трубы завода — словно чёрные пальцы, впивающиеся в свинцовое небо. Машенька сидела перед телевизором, а в углу, в кресле‑качалке, мерно постукивали спицы — мама вязала. В комнате царил тусклый, дрожащий искусственный свет, едва разбавляемый слабым сиянием сумрачного дня.

Машенька смотрела мультики – яркие картинки, весло пляшущие на экране. Она не боялась подходить к телевизору лишь тогда, когда мама была рядом. Потому что Машенька знала: телевизор — не просто коробка с веселыми картинками. Он забрал её бабушку.

Семья Машеньки жила бедно. Телевизор, старый, с выпуклым кинескопом, стоял в углу уже много лет. Его экран порой покрывался рябью помех — хаотичным танцем белых точек, будто внутри бушевал невидимый шторм. Бабушка любила смотреть на эти помехи. Говорила, что в них можно увидеть узоры судьбы.

Той ночью Машенька проснулась от странного звука — не то шёпота, не то скрежета. Она приподнялась с кровати, на цыпочках прошла в зал, и увидела: бабушка сидит перед телевизором, а экран… течёт. Помехи перетекали сквозь стекло, словно густое, вязкое варенье. Они стекали по корпусу телевизора и тумбочке на которой тот стоял, растекались по столу, тянулись к бабушке тонкими щупальцами.

Машенька замерла, боясь даже дышать. А потом бабушка, будто ощутив что-то, повернулась к ней. Её глаза, скрытые за стёклами очков, были полны тех же помех — хаотичного, бессмысленного шума. В них не было ни зрачка, ни радужки, ни жизни.

Девочка вскрикнула, побежала в свою комнату и бросилась под одеяло, зарылась в него с головой, пытаясь заглушить звук — тот самый, что доносился из телевизора: звук помех, звучащий сейчас совсем по-иному, будто кто‑то скребётся изнутри, пытаясь выбраться.

Утром бабушку нашли мёртвой. Врачи сказали: сердце остановилось от старости. Но Машенька знала правду. Телевизор поглотил её.

С тех пор Машенька боялась оставаться с ним наедине. Особенно по ночам. Она знала: если смотреть слишком долго, помехи начнут звать. Они будут шептать, обещать, манить вглубь экрана.

Иногда она слышала, как телевизор включается сам по себе — тихо, почти неслышно. Тогда Машенька бежала к маме и шептала:
— Он опять! Опять зовёт…

Мама лишь улыбалась растерянно, и гладила её по голове:
— Это просто старый аппарат, доченька. Не бойся. Ну чего ты?

Но Машенька знала: это не просто старый аппарат. Она видела, как в глубине экрана мелькают тени. Как помехи складываются в лица — знакомые и чужие, ждущие, когда кто‑то останется с ними один на один.

Папа, конечно, смеялся над её страхами. Он смотрел телевизор допоздна, усмехался:
— Да брось, Маш. Это просто техника.

Но Машенька замечала: после таких вечеров папа становился… другим. Его взгляд иногда застывал, словно он прислушивался к чему‑то, чего никто другой не слышал. А однажды Машенька увидела, как он, думая, что никто не видит, приложил ладонь к экрану — и помехи на секунду замерли, будто отвечая на прикосновение.

Теперь девочка знала: телевизор не остановился на бабушке. Он ждёт. И однажды найдёт новую жертву.

2.Машенька и плюшевый медведь

У Машеньки был плюшевый медведь — её единственный и самый верный друг. Дедушка подарил его давным‑давно, а ещё… сделал ему глаза.

Дедушка рассказывал, что нашёл медведя на обочине леса за городом — ранним утром, возвращаясь с ночной смены. Медведь был странный: совершенно новый, будто только что с фабрики, но без глаз. Пустые прорези на морде смотрели слепо и жутко.

Дедушка был мастер на все руки. Он выточил из дерева два шарика, покрасил их чёрной и красной краской. Получились глаза — почти как человеческие. Только красные. С глубокими чёрными зрачками, будто бездонные колодцы.

Машенька обожала своего медведя. Она обнимала его перед сном, шептала секреты, делилась сладостями. Иногда ей казалось, что он… дышит. Что его мягкая шерсть чуть вздрагивает, а красные глаза следят за ней из темноты.

Она убеждала себя, что это просто игра воображения. Но каждую ночь происходило одно и то же: если Машенька забывала медведя на полу, то просыпалась, чувствуя его тяжесть рядом. Он сам залезал к ней в постель. Всегда. Без исключения.

Однажды родители принесли домой котёнка — пушистого, игривого, с доверчивыми зелёными глазами. Машенька тут же забыла о медведе. Целыми днями она носилась с котёнком по квартире, строила ему домики из коробок, мастерила для него маленькие игрушки.

Медведь остался один. Он сидел на полке в углу, его красные глаза тускло отсвечивали в полумраке. Машенька иногда бросала на него взгляд и ей казалось… что он смотрит на неё иначе. Злее.

Через неделю котёнка нашли в ванной.

Он лежал в раковине, разорванный на части. Шерсть была клочьями, внутренности вывалились на фарфоровую поверхность. Кто‑то — или что‑то — сделал это с чудовищной аккуратностью, будто демонстрируя работу искусного мясника.

Кроме всего прочего в ванной царил разгром. Зубные щетки валялись на полу, стакан для них и мыльница оказались разбиты, так же, как и зеркало, что являлось единственным свидетелем жестокой расправы…

Машенька закричала. Родители вызвали полицию, но никаких следов взлома не обнаружили. Дверь была заперта, окна целы.

С тех пор Машенька снова спала только с медведем. Каждую ночь она чувствовала, как его мягкие лапы обнимают её, как его красные глаза смотрят на неё из темноты. Иногда ей казалось, что она слышит его тихое урчание.

Однажды утром она проснулась от странного ощущения. Медведь лежал рядом, но его глаза… они были влажными. На красных шариках блестели капли, похожие на слёзы. Или на кровь.

Машенька хотела отбросить игрушку, но не смогла. Её пальцы сами сжали плюшевую шерсть. Медведь улыбнулся. Его пасть чуть приоткрылась, обнажив ряд крошечных белых зубов, которых раньше не было.

— Теперь ты снова моя, — прошептал он голосом, похожим на скрип старых половиц.

Машенька закричала, но звук утонул в тишине квартиры. За окном медленно опускался туман, скрывая дома и деревья, будто мир за пределами комнаты перестал существовать. Только медведь был реален. И его красные глаза, теперь уже совсем живые, смотрели на неё с торжеством.

3.Кто такая Машенька?

На окраине города одиноко стояла панельная пятиэтажка, где вечно гулял сквозняк в подъездах и пахло сыростью из подвала. Именно в ней и жила Машенька. Ей было девять, но выглядела она младше — хрупкая, будто сотканная из тумана. Её почти белые волосы всегда казались влажными, словно бы она промокла недавно под дождем и еще не успела как следует обсохнуть.

В школу Машенька пошла лет в семь. Но одноклассники уже тогда начали сторониться её. Не только из‑за странного облика — будто девочка явилась из иного мира, — но и из‑за плюшевого медведя, которого она неизменно носила с собой.

Медведь был… не таким, как другие игрушки. Его глаза, красные, с глубокими чёрными зрачками, смотрели пронзительно, почти осмысленно. Дедушка Машеньки сделал их сам: выточил из дерева шарики, покрасил чёрной и красной краской. Вот и получились глазоньки, похожие на человеческие, но жуткие, и будто наблюдающие за всем вокруг.

На переменах Машенька уединялась в углу школьного двора и играла с медведем. Шептала ему что‑то, обнимала, иногда даже кормила крошками от бутерброда. Другие дети, видя это, перешёптывались:
— Он же живой… Смотрите, как он на неё смотрит!
— А вдруг он… действительно что-то видит? Видит нас?

Но была ещё одна причина, по которой дети боялись Машеньку. Её собственные глаза. Один — водянисто‑голубой, словно замёрзшее озеро. Второй — абсолютно чёрный, будто бездонная пропасть. На кого смотрела она этим чёрным глазом, у того холодело внутри, а по спине пробегал ледяной озноб.

Ходили слухи — страшные, шепотные, — что Машенька… не совсем живая. Говорили, что в детстве её пыталась утопить родная тётя. Всё из‑за глаз. Ведь такие глаза издревле считались признаком связи с нечистой силой. Ну а тетя была чересчур суеверной… Однажды вечером она напоила родителей Машеньки крепким самогоном. А саму девочку отнесла в лес, к маленькой речке. Что произошло у воды — никто не знает. Но к утру Машенька вернулась домой. Тихо легла в свою постель, будто и не было ничего.

А тётя… Она тоже вернулась. Но с тех пор была не в себе. Сначала прикончила мужа — сварила ему борщ, красный, как кровь, наваристый, с приличной порцией яда. Потом слегла в психбольницу, где и окончила свои дни, бормоча что‑то о «глазах, что видят сквозь время», и о «медведе, что ждёт».

Что же случилось у речки? Как Машенька свела тётю с ума? И была ли это вообще Машенька?

Слухи множились, обрастали жуткими подробностями. Одни говорили, что у реки девочку нашло нечто — древнее и тёмное, что поселилось в ней. Другие — что медведь, которого дедушка нашёл на обочине леса, вовсе не был игрушкой. Что он действительно ждал Машеньку, чтобы стать её хранителем… а теперь, ждёт чего-то еще…

Машенька почти не расставалась с ним. Даже в школе он лежал у неё на коленях, его красные глаза неотрывно следили за одноклассниками. И те, кто осмеливался подойти слишком близко, потом жаловались на кошмары. На сны, где медведь шёл за ними по тёмным коридорам, а его глаза светились, как два уголька…

4.Машенька и Некто Длинный

В сумеречные часы, когда город погружался в вязкую полутьму, Машенька вновь и вновь замечала ЕГО. Того, кого она уже давно для себя окрестила двумя ёмкими словами – Некто Длинный.

Некто Длинный возникал между панельных громад — высокий, нечеловечески вытянутый, словно сотканный из ночных теней. Его худоба была болезненной, почти нереальной: длинные конечности, угловатые суставы, тело, будто натянутое на невидимый каркас. Пупок неизменно оказывался на уровне пятого этажа — Машенька давно это подметила, так как сама жила на пятом… и всегда, прижимаясь к холодному стеклу, задирала вверх голову, дабы разглядеть его грудь и то, что было выше…

У него не было рта. Ни следа губ, ни очертаний челюсти — лишь гладкая, безмолвная плоскость там, где должны быть привычные элементы лица. Волосы отсутствовали полностью, обнажая бледный, почти светящийся в темноте череп. Но глаза… Глаза были. Два тёмных омута, лишённые зрачков, но полные немого внимания.

Он склонялся к окнам — медленно, изломанно, — и заглядывал внутрь. Машенька знала: там, за стеклом, в этот самый момент кто‑то уходил.

«Они умирают потому, что он смотрит? — думала она, сжимая пальцами подоконник до боли. — Или он смотрит потому, что они умирают?»

Вопрос терзал её, но ответа не было. Лишь холодный страх, ползущий по позвоночнику, когда она снова видела его силуэт на фоне угасающего неба.

Зимой Некто Длинный менялся.

Холод делал его выше, вытягивал ещё сильнее, превращая в исполинскую тень, скользящую между домами. В вихрях метели он казался почти величественным, словно воплощением самой смерти. И тогда он заглядывал в окна чаще. Гораздо чаще.

А люди умирали.

Машенька замечала закономерность: чем сильнее завывала вьюга, тем чаще мелькал его почти бесшумный силуэт. Он действительно не издавал почти никаких звуков, кроме дыхания. Но и этого хватало…

Его дыхание было подавляющим, оно будто смешивалось с дымом заводских труб, окутывая город серым туманом. Оно просачивалось в щели, оседало на стёклах, проникало в лёгкие тех, кто был обречён. Машенька чувствовала его — холодный, металлический привкус на языке, когда открывала форточку.

Однажды ночью она проснулась от тишины. Не было ветра, не было шума машин — только безмолвие, плотное, как саван. Она подошла к окну и увидела ЕГО.

Некто Длинный стоял прямо возле её дома.

И, запрокинув голову, смотрел куда-то вверх, в неожиданно чистое звездное небо. Что пытался он увидеть там? Что значил для него этот взгляд. И ждал ли он чего-то. Может-быть, новой смерти?