Сказки Перехода

Сказки Перехода

Сказка первая. Ключ от Города.

…Не ждал меня?

Я и сама не думала, что когда-нибудь мне придется – вернуться.

Да еще и по такому поводу.

Я слышу, что надвигается на тебя. Эта волна намного сильнее предыдущих, верно?

Я могу помочь тебе выкарабкаться. Насколько сумею.

Не от великой к тебе любви. Ты же знаешь, мне отраднее было бы сплясать на твоих развалинах – вопя от радости, что тебя больше нет.

Я и шагу не сделала бы к твоим границам.

Если бы не мои люди – за твоими стенами.

Я – за ними пришла.

И ты – отдашь их мне, как только моя работа здесь будет завершена.

Это будет нечто вроде диверсии. За которую ты заплатишь мне так, как я скажу.

И ты – пойдешь на это. Если хоть немного хочешь жить.

Слышишь, Тимер?

..........

Резкий свист паровоза вышвыривает меня из полудремы. Подхватываю рюкзак, выбираюсь в тамбур – как обычно, на сороковом километре.

Залужье. Здесь пограничная станция: поезд, идущий в Низины из других земель, отцепляет вагоны – чтобы их подхватил местный локомотив, с местными же машинистами.

Ну, и с теми, в чьем ведении сейчас контроль за всеми прибывающими в город. Вот с ними мне совершенно не стоило бы сталкиваться. Несмотря на хваленое наше чужаческое «везение» – а по сути, всего лишь чуть большую устойчивость к Тени, чем у низинных собратьев...

Стою у окна, глотаю ветер – и восстанавливаю в памяти только что пронесшийся сон. «Слышишь, Тимер?"– что это, откуда – этот его отголосок...

Часть I.

Голоса в Безвременье

1. Дин. Хозяин корчмы.

Ри приезжает по темноте. Ночной поезд , отсалютовав ей коротким гудком, срывается с места и с рёвом устремляется в тоннель под холмом. А через полчаса Ри уже стучит в окно, выбивая особую дробь, наш с ней условный сигнал : «Впусти!»

Впускаю.

Ри коротко обнимает меня в прихожей. От неё пахнет пылью, креазотом , до чертиков надоевшими разговорами со случайными попутчиками и прокуренным тамбуром... И ещё – едва-едва – свежей травой, только что скошенным лугом.

Ни слова ни говоря, она скидывает с плеч тощий рюкзак и, держа его перед собой, как щит, быстро проскакивает пустую трапезную и темный предбанник – коридорчик между несколькими до отказа забитыми общими комнатами со спящими в них ночлежниками. «Мотылем», который будет поутру разобран лоцманами – и препровожден, кто куда заказывал.

Не скрипнув ни одной ступенькой, Ри взлетает по лестнице наверх – в наше с Зоськой обиталище. И, не дойдя до комнат, заруливает в ванную.

Кидаю ей в спину узел с полотенцами.

Подхватывает на лету, смеется глазами, прикладывает палец к губам – не разбудить бы никого. И исчезает за дверью.

В общем, все как всегда.

К тому времени, как Ри выползает из ванной (розовая, свежая, утонувшая в моем халате – зоськин-то ей маловат) – у меня уже всё готово. Первая помощь понаехавшим голодайцам – шкворчащая на сковородке яичница с беконом и помидорами и сладкий чай. Мы запираемся в кухне наверху – и Ри набрасывается на еду, словно неделю питалась одной водой.

Хотя – кто ее знает, это вполне может оказаться правдой… С нашей Ри никогда не угадаешь, где и как она живет. И – чем.

– Лови! – мой понаехавший голодаец наклоняется, подцепляет что-то в недрах своего рюкзака и вытаскивает пару плотных бумажных пакетов. Один из них чуть раскрывается – и по кухне разливается одуряющий, восхитительный, ни с чем не сравнимый аромат. Цветы с Синих гор. Редкость, рядом с которой бледнеет и чахнет любая столичная Книга ботанических диковин. Сокровище, сравнимое разве что с золотыми россыпями в тайных хранилищах древних царей из моих детских книжек.

–Это вам с Зоськой. В этот раз побольше удалось прорастить. Лет на пять-шесть должно хватить.

– На сколько? – от этого запаха я расплываюсь, я теряю соображение и волю, я готов влезть в тот самый пакет и жить там до смерти… которая меня в этом случае не настигнет, потому что цветы с Синих гор несут долголетие и прибавляют сил… не считая того, что именно в наших Низинах они еще и помогают отодвигать от себя Тень, – а это здесь, наверное, самое важное...

Ри захлопывает пакет перед моим носом. Сматывает его бечевкой. Перебрасывает на подоконник – подальше от меня. Бросает в сердцах:

– Ей-Богу, чувствую себя наркокурьером каким-то, – и повторяет, глядя в упор : – На пять. Если торговать этим не начнешь. Сам понимаешь, часто мне в горы нельзя… да и попаду ли я туда теперь вообще…

Да. Понимаю. И то, что ты только что оттуда – тоже. И что неслась сквозь все заставы и кордоны вокруг Низин – каким чудом они всегда тебя пропускают?

« И – знаешь что, Ри? – мысленно бросаю я ей, закаменев лицом, стараясь не упасть взглядом в ее потемневшие, усталые-усталые глаза. – Если бы я только мог… Я бы наврал что-нибудь этакое – пересыпав правдой, так, чтобы ты поверила… Надавил бы – чем только можно… да черт возьми, я даже опять разругался бы с тобой вдрызг, чтоб ты больше не ездила сюда. В Низины. Чтоб не смела так рисковать. Только ведь не поможет это ничему...»

Не удерживаюсь – падаю. Внутрь ее зрачков – пары чёрных трясинных окошек.

– Не поможет, – соглашается со мной болотная мгла. – И знаешь ты не всё.

На миг меня обносит апрельской стылью и запахом размокшей древесины. И тут же выдергивает обратно, на нашу тёплую кухню: веселенькие занавесочки в зоськином вкусе, какой-то зоськин же «дико полезный» суккулент на подоконнике, уютный бардак, столешница с затейливой скатерткой. И Ри, моя Старшая, – с глиняной кружкой в руках, на скамейке напротив. Зябко повожу плечами, сбрасываю с себя морок.

Ри на миг закрывает глаза, какое-то время молчит. Затем многозначительно кивает в сторону спальни, где спит Зоська, и вопросительно вскидывает брови.

– Да не услышит, дрыхнет она без задних лап, – нетерпеливо шепчу я. – Она у меня, как только тошнота миновала, сонная стала, как сурок, чуть что – в нору.

–Ну и хорошо, – Ри улыбается. – Пусть сейчас отоспится… потом-то ведь вам обоим не до того будет. Родители!

– Ри… – укоризненно тяну я. – Не темни. И зубы не заговаривай. Рассказывай – о чем ты хотела…

Она отводит взгляд. На ее правой щеке проступает ямка – верный признак, что Ри нервничает.

– У меня к тебе просьба, – голос ее становится виноватым. – Дин, проведи меня в этот город. За стену.

И добавляет торопливо:

–Я всё понимаю. Но… нет других вариантов. Совсем нет. Я уже всё просчитывала тысячу раз. Мне надо в нем… пожить какое-то время. Как раньше.

Мысленно подбираю с пола упавшую челюсть, прихожу в себя:

–Ты хоть понимаешь, что будет, если нас засекут? Фиг с ним со мной, я выкручусь, мне не впервой. Но ты… я тебе даже помочь не сумею. Да как тебе в голову это могло прийти – не к нам в предместье, а в сами Низины соваться? Особенно сейчас? Это затейливый способ самоубийства такой? С моей помощью?

Она не успевает ответить – из смежной комнаты доносится шлепанье босых ног, и в кухню просачивается Зоська – встрепанное домашнее привидение в тёплом одеяле.

С испуганными-испуганными глазами.

– Я все слышала, – отрывисто говорит Зоська, и губы у неё вздрагивают. – Даже не думайте. Ри, пожалуйста… вы же оба в Амфитеатр угодите! Да даже если и нет… тебе известно, как здесь расправляются с вашими?

–Всё будет хорошо, – Старшая мягко улыбается моей маленькой жене. – Я знаю этот город… слишком хорошо и слишком давно знаю, чтобы позволить ему нас сожрать. Зось, это все вот для чего нужно. Цикл Низин завершается, может прийти очередная «волна» – а мне известны люди, которые сумели остановить ее в прошлый раз. И я хотела бы их найти… понимаешь?

Они с Зоськой обмениваются странным взглядом – две встревоженные женщины, которым ведомо то, чего ты не просто не понимаешь – не замечаешь в упор.

Я не успеваю почувствовать себя полным дураком при этих тайновидицах – Зоська встряхивает своими спутанными кудрями и шепчет – нервно, взвинченно, словно готовится через пропасть перепрыгнуть:

– Ри, Дин тебя отведет. Куда тебе нужно, туда и доставит. Наизнанку вывернется, чтобы вас не замели. Устроит на месте – так, чтобы к тебе не подкопаться было. Ты ведь… знаешь, что делаешь. Только бы у тебя удалось – все, что ты задумала. И – Дин, слышишь? – я свихнусь. Я помру тут, прямо в этой кухне, при всех этих чертовых ночлежниках в доме. Я – честное слово, так и будет! – брошу тебя, если ты опять попутно ввяжешься в какую-нибудь авантюру. Если вы оба – не вернетесь…

– Да что вы, с ума посходили, что ли? – беспомощно ору я шепотом. – Что стряслось-то?

Зоська не слушает меня, смотрит поверх моей головы остановившимся взглядом.

– Я-то, дурочка, думала, это мне одной кажется. Сны всякие в голову ломятся, о наводнениях, о толпах на площади… о пожарах, – Зоська вздрагивает, будто бы вспомнив что-то. – Так то сны, не явь… Ну, мало ли что примерещится, мало ли какие заскоки у беременных… Но – люди стали другими. Глаза у них – другие, а сами они – будто чернеют изнутри. И я временами – такая же… словно головешка обугленная… и даже ты, Дин. Ри, ты ведь тоже это почуяла, верно? Потому и рвешься туда, куда тебе путь заказан. Потому и цветов нам привезла. С запасом. Чтобы если что…, – Зоська утыкается Ри в плечо, плачет. Та молча гладит мою жену по голове, целует в висок – словно малого ребенка успокаивает.

– Дин, ты просто не знаешь, – всхлипнув в последний раз, выдыхает Зоська. – Ты здесь недавно живешь, прошлого раза не застал. Да и чуем это только мы, местные. Ну и вот они, – Зоська кивает на Ри. – Время останавливается. Время этого города. Так уже было – когда я была совсем маленькой. И… я даже думать, даже вспоминать не хочу о том, что было тогда!

– Период Безвременья в городе с такой Тенью…, – качает головой Ри, – в общем, если бы я не знала всех погремушек Низины, то сказала бы, что лучше бы вам, ребятки, съехать отсюда по-быстрому. Куда-нибудь километров этак за тыщу. Лет на несколько. Если не насовсем. Тут шандарахнет… ну, может шандарахнуть, – поправляет себя Ри, – такой тьмой, что и костей не собрать. Но… Зось, ты отсюда уехать не сможешь, ты – здешняя, тебя Тень держит. Так что вариант с бегством отпадает. Значит, – Ри решительно поднимается со своего места, сгребает кружки и несет их к раковине, – остается одно. Ждать. Вам обоим. Пока я тихонечко сползаю на разведку и узнаю – ну, по своим каналам узнаю, – как дела у тех, кому в прошлый раз удалось отогнать Тень обратно и запустить одни Часы...

2.

…Стоит лишь уронить затылок в подушку, как оказываешься у ворот Синегорья. Твоего Города. Знакомого каждой трещиной в штукатурке старых зданий. Каждым деревом и каждой затихшей в листве пичугой..

Ночного. Спящего.

Идешь по еле освещенным улицам, заворачиваешься в черноту переулков, завидев случайных прохожих: не напугать бы. Взбираешься на мост – и стоишь так долго, долго, всматриваясь в бурлящий поток. Тебе кажется, что ты – вот-вот увидишь то, за чем ты пришла.

Вот-вот поймешь…

Вот-вот расслышишь в клокочущих бурунах – свое имя. Не Мириам, не Ри. Настоящее...

И когда небо начинает светлеть, а тень твоя – исчезать, Синегорье тает и рассыпается водяной пылью. А ты все медлишь открывать глаза… все ждешь – все пытаешься хотя бы мысленно – вернуться…

…..

…Когда я, обреченно шарахнув по заверещавшему будильнику подушкой, сползаю с кровати, из кухни уже доносится осторожное позвякивание посудой. Укутываю плотнее одеялом спящую Зоську, одеваюсь. Сонно бреду на запах – что-то сделанное на скорую руку, но вкусное и сытное: только так Ри и готовит.

Продираю глаза. Кухня тонет в рассветном полумраке. На занавеске над запотевшими стеклами – косой росчерк первого солнечного луча.

– Ты хоть спишь когда-нибудь? Бешеные жаворонки… на сковородку всех вас, – ворчу я, глядя в ясные – ни капли дремоты – глаза Ри.

Она смеется, машет рукой:

– Да ну, какие жаворонки… Просто – выходить же пора. И лучше сейчас. А не по темноте. Караул на рассвете – ленивый, просочиться внутрь – легче. Не то что ночью – ночью они все звери. Ты прости, будильник я тебе перевела. Ну не могу я здесь полсуток сидеть, вас подставлять.

– Да кто о тебе узнает-то, ночлежники, что ли? Так они к обеду выметутся все! Спрячешься пока… А я поговорить с тобой хотел. Давно ведь не виделись, Ри! И Зоська расстроится, когда проснется.

– Чем быстрее ты вернешься, тем быстрее ее обрадуешь, – Ри ставит передо мной блюдо с грибной запеканкой, и я понимаю, что спорить больше не о чем. Лопай скорее, Младший, и слушай своего Старшего… И не жужжи.

– Грибочки-то ведь тоже не из наших низинных лесов? – не удерживаюсь и подкладываю себе добавки. – Вкуснотища, однако! Охота тебе была тащить лишний груз по всем поездам…

– Не из низинных. Цели травить друзей у меня пока не стоит, – ухмыляется Ри. – Все, что растет у вас вокруг города, ни на что другое и не годится. И леса здесь некоторые – будто и не леса совсем…, – ее лицо неуловимо меняется, она словно бы уходит вглубь каких-то своих неведомых пространств, оттуда и отвечает. – Вдоль границ низинного края таких полно – они словно бы сороковой километр стерегут...

– Что с ними? Они мертвые, что ли? – интересуюсь я. Спрашиваю ради поддержания разговора: к тому, что у нас в Низинах, по словам моей Старшей, все наперекосяк, я уже привык, а вот к такой Ри, то и дело пропадающей внутри себя, – еще нет. И меня это тревожит. – Ну, высохли там, смывы с заводов их, что ли, добили?

– В том-то и дело, что нет! – глаза Ри снова вспыхивают трясинным огоньками откуда-то издали. – Живые. С виду – деревья как деревья, но тянут… вот просто душу из тебя выматывают. Ну и еще есть там кое-что… По обычному лесу когда идешь – тебе хорошо, легко. Звонко так становится, радостно, и сил словно бы прибавляется, даже если ты несколько верст отмахал. Сам же знаешь, сколько мы с тобой лесов исходили. А из выморочного бора ты – не выходишь, ты едва выползаешь. Умирая от потери сил. И – тошноты, будто отравили тебя. Все, что в таком месте растет, – одна отрава сплошная. В общем, ты с ними осторожнее, с этими приграничными лесами. Обходи стороной. У вас такой близко, аккурат за заброшенной железной дорогой начинается.

– Ого! То-то я гляжу, гречихинских пьяниц калачом в лес не заманишь. А я еще удивлялся: сколько мы с тобой ни ездили по городам и весям, на каждой станции перроны были грибниками-ягодниками обсижены – и совали эти синюшные коммерсанты свой товар в нос каждому проходящему, лишь бы на бутылку добыть. А в Низинах такого и близко нет…

– Тень. В ней все дело, – Ри залпом допивает чай, ныряет в свой плащ –громадный, широченный, будто бы у какого-нибудь великана украденный – целый шатер, а не плащ! Тонет в этом брезентовом мешке – одни глаза видны. Подхватывает рюкзак и свои ботинки, босиком спускается вниз и шагает за порог, в узенький коридор-отнорок, которым можно пробраться в дальние сени, минуя ночлежников.

Для Ри все, что у нас происходит, можно объяснить Тенью. Я уже к этому привык – как к еще одной странности моей Старшей…

Корябаю на печном кирпиче для Зоськи стандартное «уехал за фуражом» – кодовое обозначение моих секретных вылазок, о которых не нужно распространяться. Выгребаюсь вслед за Ри.

…Окидываю мимолетным взглядом высоченный забор вокруг корчмы – ох, сколько крови попили мне гречихинские старшины, прежде чем разрешили поставить этакую крепостную стену – новшество, не принятое в предместьях Низин. Немного горжусь – и этим частоколом, и собой, отстоявшим задумку перед властительным местным старичьем.

Выпускаю Ри в восточную калитку – ту, за которой – тропа до самой Пеньковки. Неслышно защелкиваю мощный замок.

Ну, в путь...

Гуськом петляем по извилистой тропке меж чахлых огородных грядок, минуем околицу – и вот мы уже в поле, змейкой шелестим по еще не убранному овсу сквозь полосы осеннего тумана. Ри – впереди. Я – чуть поодаль, шагах в пятнадцати. Прикрываю. Присматриваюсь, прислушиваюсь и едва ли не принюхиваюсь – не пустился ли кто вдогонку, не выпростать ли из-за ворота свитера заветный футлярчик…

Но нет. И в этот раз всё чисто. И до самого Комариного брода близ от Пеньковки мы добираемся без приключений.

« Ну и везунчик же ты! Ни одной стычки за всё лето! – говорю сам себе, когда мы спускаемся к тёмной воде, водоворотом уходящей под железнодорожную насыпь. – Знали бы другие лоцманы – обзавидовались бы. И конкурентов у тебя, Дин, поубавилось бы стократно». Но – тут же осаживаю сам себя: дурная примета – хвастаться, пусть даже мысленно и перед самим собой, – не завершив дело. Да и, справедливости ради, не потому ли у меня и идет все без сучка без задоринки, что я – подпольный, я не в тайной гильдии, обо мне и не знает никто?

И хорошо, что не знает. Странные люди – жители этого города и его предместий. Вроде бы вовсе не дураки лишнюю денежку заработать. Я в свое время именно потому и решился в Низинах осесть, что здесь играючи за несколько лет разбогатеть можно. А местные – ну, не все, конечно, а те, кто умеет – мастерски это делают, пятки на ходу подрезают. Но при этом традиции свои – а точнее, пережитки с суевериями напополам! – чтут твердолобо. Всё как Петрович, рыжий кривоносый урядник, втолковывал – когда я пришел к нему за разрешением открыть корчму. Досталась она мне за сущие копейки – полусгоревшая, брошенная со времен прошлого Безвременья. А я ее – восстановил. И переделал – так, как мне удобнее. Знать бы мне тогда, что я на дочке покойного корчемника и женюсь… и что тот самый урядник ей дядькой и опекуном приходится...

Так и стоит передо мной его хитрая рожа со шмыгающими по сторонам глазками, и голос его – жидкий, комарино-назойливый – как вживую слышу:

«Не годится доброму корчемнику лоцманом подхалтуривать, и все тут. Даже думать в эту сторону не моги. Это для наших деревенских – примерно как ремесло пекаря сочетать с золотарным делом. Лоцманы – всегда около закона, но никогда с ним – не в строку. Потому они – сегодня здесь, в твоей корчме пьянствуют, а завтра – в подвалах Амфитеатра Колесо толкают. Да и водиться им приходится со всякими вещами. Непонятными… В общем, чертовщинкой от них попахивает. Добра не жди… Корчемник же – совсем другое. Он – человек уважаемый. Он должен людей принимать. Размещать и кормить. Даже тех, кто к тайной лоцманской гильдии принадлежит. И всех, кого лоцманы переводят, тоже всячески обихаживать. Где-то сельчан подмазать, чтобы молчали в тряпочку. Где-то мне, родственничку, рюмашку предложить. А из города если полиция нагрянет – посредником быть, рассказывать обо всех, о ком выспрашивать станут. Со властью если по-хорошему, так и мы – с пониманием… В общем, круть-верть, и все на одном месте. Так что ты, парень, смотри… чтоб всё чисто было. Правила чтоб, не нами заведенные, не нарушать! »

А я – всю жизнь ненавидел правила.

Почти так же сильно, как – на якоре стоять. Города на моей памяти – один сплошной калейдоскоп… даже не припомнить, сколько я их поменял за свои двадцать с лишним. Пока здесь, в предместье Низин , не встретил мою Зоську. Моё несносное тонконогое чудо с глазами-черешнями и хрипловатым мальчишечьим голосом. И – влип. Даже сам не понял, насколько. Намертво. Потому что ей из Низин – не выбраться. Низины – своих так просто не выпускают… А значит, и мне отсюда тоже ходу нет. Даже если представить, что у меня хватило бы сил – вырваться из-под низинной «печати»...

Только у меня от этого рвет крышу.

Может, и лоцманство моё – тоже от этого. А вовсе не от того, что на нём заработать можно втрое против дохода хозяина постоялого двора .

Спотыкаюсь – да так крепко, что едва не лечу носом в глинистый откос .

Раздумался.

Расслабился, проводник хренов!

А что, если бы сейчас не ком земли под ногу, – что если бы тебе, лоцман ты недоделанный, стрелка в спину прилетела б? С ядом. От соседей-соглядатаев или от конкурентов твоих. Такая, к примеру, какие ты сам в своем футлярчике на шее таскаешь – мало ли чего. Убить, может, сразу и не убьет – но приложит надолго… а там и повязать тебя , дурака, пара минут… и в управу сдать… и денежку, денежку от местной полиции получить за нарушителя закона.

И ладно бы, один ты попался. Ну, или с кем-то из этой унылой братии – тайных переселенцев, «мотыля», как их лоцманы зовут. А ты – Ри ведешь. Старшую свою. Которая тебе – сестра, судьбой присланная.

Тихо и злобно кусаю себя за руку. Изо всех сил, так, что в глазах на миг темнеет. Чтоб в себя пришел, идиот окаянный.

– Дин, ты чего? – Ри оборачивается лицом в рассвет, откидывает колпак этой своей гигантской ослиной шкуры. Сияющая россыпь утренней росы на плечах. Черная прядь, выбившаяся из косы и прилипшая к щеке. И яркие, синие, тревожные глаза. – Всё хорошо?

– Лучше не бывает, – бурчу себе под нос. – Пришли мы. Теперь – топай за мной, я в тоннель – первый, – и ныряю в едва приметную нору в насыпи.

3.

Ну, что скажешь, Пряха Мириам? Твоя теперешняя явь – кривое отражение давешнего сна, жестокая и хлесткая его карикатура.

Город – да не тот. Не твой. Насколько не твой, что все твои листья сворачиваются, все ветви корежит – от одной лишь мысли, что к этому нужно будет – прикоснуться, это нужно будет – работать.

Железобетон.

Стальной купол неба. Ржавые, но еще крепкие, оси всей этой жуткой конструкции, названной Низинами. Запах плесени, тления и грязной свалявшейся шерсти какого-то большого зверя. В подземелье, по которому продвигаетесь вы с проводником, это чувствуется особенно остро – так, что – впору развернуться и бежать – прочь, прочь от этого проклятого места.

Но – этого города тебе не миновать...

….

Тоннель – это, конечно, громко сказано. Заброшенная сливная шахта. Бывшее русло подземной речушки, что прорезает полгорода и уходит глубже, упершись в фундамент ратуши. Лоцманы из гильдии этот проход не любят и используют редко – слишком уж ненадежны подгнившие бревенчатые крепи, слишком подозрительны круглые отверстия боковых ходов, напоминающие норы каких-то диковинных зверей . А я только здесь и вожу – тех, кто меня нанимает. Проскакиваем под городскими стенами, под всеми постами и кордонами на въездах – прямиком к древним подземельям сразу за крепостной стеной. Никогда меня этот путь не подводил.

И теперь – все как обычно. Пружинят под ногами доски старого настила, под ними журчит вода. Мой близорукий старенький фонарик едва освещает дорогу – но обзавестись более мощным я все-таки не рискую: мало ли кого издали зацепишь этим лучом, мало ли перед кем себя обнаружишь… Слухи о проходах под городом среди лоцманов ходили разные, и рассказы о тварях, населяющих подземелья, встречались среди них часто. Дескать, если сведет тебя с ними дорожка – не уйдешь живым; а уж круглые отнорки – это верный знак, что тварей этих там тьма-тьмущая: наткнешься на такой – беги. Да вот только не верил я этому ни на грош. Байки это все. Чтобы цену себе набить и таинственности напустить. Людей нужно бояться, вот кого. Ни один подземный монстр тебя на выходе не скрутит, в кутузку не определит и срок не даст – в тюрьме ли или вообще в Амфитеатре…

А для того, чтобы ничего этого не случилось, я на лоцманские свои вылазки беру крохотный мешочек с синегорскими цветами.

Знали бы о нем те, кого я под городом протаскиваю – к новой, светлой и богатой жизни – они бы меня так в этом подземелье и оставили. Неживого...

А однажды содержимое этого мешочка перекочевало в лапы постовых – внимательные, черти, оказались, учуяли, что от меня подвальной сыростью пахнет, едва не загребли. И загребли бы – если бы я им не цветочки эти, а деньги предложил. А так – прокатило, да еще как. Потому что ничто так не ценится в Низинах, как то, что от этих же самых Низин и защищает.

Говорят, на синегорские цветочки даже стражи Амфитеатра клюют. Бывали такие случаи: человек уже с белым светом попрощался – там, в темницах Лабораторий. А родня подсуетится – и выпустят его. Если, конечно, он – не из «солнечников», как вот Ри… этих – ни за какие коврижки из Амфитеатра было не вызволить.

Я за два года жизни в Низинах так, признаться, и не понял, чем «солнечники» – те, кого здесь называют обидно: «не-людями» – от других жителей отличаются. Люди как люди – еще получше некоторых будут. Ну, Тень эти ребята не переносят ни в каком виде. Да еще – белесые шрамы у них на горле, в виде солнечного диска с лучами через всю шею. «Солнышки». У Ри они появлялись только в Низинах… словно старый след от ожога вспухал.

…«Солнечников» этот мой заветный переход тоже знавал. Только не в город я их по нему проводил, а – из него. Помогал укрыться в заброшенных деревнях близ нашей Гречихи. Однако толку от этого было – чуть… У Петровича, кривоносого урода, словно нюх на них был. Я боялся за Ри… запрещал ей даже: приезжать, цветы эти привозить… да только разве можно моей Старшей в чем-то воспрепятствовать, если ей в голову втемяшилось, что так будет лучше для всех?

Ну и, правду сказать, время для своих приездов она всегда угадывала правильное: когда Петровича с его бандой подручных уносило либо в город, либо в какую-нибудь дальнюю весь…

– Дин…, – встревоженный шепот Ри врывается в мои мысли так неожиданно, что я едва не выпускаю из руки фонарь. – Дин, тут мальчик был. Только что. Ты разве не видел? Он вперед тебя проскочил…

–Что? – резко разворачиваюсь к ней, освещаю, насколько это возможно, пространство позади – и впереди нас. – Нет, Ри, видишь же – нету никого. Тебе показалось.

И, помедлив, все-таки спрашиваю, вглядываясь в ее испуганные глаза:

–Ну, что хоть за мальчик-то?

–Да обычный. Подросток. Лохматый такой, нескладный. Улыбнулся мне, подмигнул и дальше прошел.

– Ри, – беру ее холодную ладонь в свои руки, легонько встряхиваю. – Ну чего хоть ты? Какие мальчики , да еще – здесь? Обычный фантом. Померещилось. Бывает. Дальше надо идти. Не бойся, хватайся за мою куртку, шагай след в след.

– Да я и не боюсь вовсе, – Ри рассеянно смотрит перед собой. – Мне только показалось, он меня спросить о чем-то хотел. Или сказать что-то…

Идем дальше – все так же молча, как шли до этого. И – нет-нет, да и свернут мои мысли к этому ее встречному. Призрак он там или кто. И даже не к нему, будь он трижды неладен. А к самой Ри. Она ведь – чего уж скрывать – может всякое такое видеть. Непонятное. Невидимое обычному глазу. И если бы только видеть!

Меня всегда это в ней пугало.

И – верил я этому, не мог не верить, с тех самых пор, как она меня от погони укрыла – тогда-то наша с ней дружба и началась… Потому что все это – ее случайные слова, ее попытки оберечь тебя от надвигающегося несчастья, её странная чуйка на «добрые» и «злые» места, её непонятные поступки, – время от времени оборачивается такими внезапными подтверждениями, что сердце в пятки уходит.

А сколько раз они отводили от меня беду!

Это вам не лоцманские байки. Ни на что не годные, кроме как нервишки завсегдатаям корчмы пощекотать.

В одном только Ри ошиблась. Как она была против того, чтобы я в Низины ехал! Отговаривала, умоляла – да что там, чуть ли не орала на меня – что пути нет, что я добровольно в ловушку отправляюсь, что я в этом городе голову сложу… Ну, не сложил же до сих пор. Счастье своё здесь нашел. И дела у меня – лучше не бывает. Если отбросить некоторые нюансы...

Мы здорово поругались тогда. До почти-разрыва, так я думал. Я уехал – и первое время в Низинах жил только одной мыслью: к черту эмоции, я все делаю правильно, я – торю свой путь и сам за него отвечаю… всю жизнь на помочах у своего Старшего не проходишь.

Мы созванивались иногда – но разве по телефону поговоришь, как надо? А через полгода Ри приехала сама. И впервые привезла мне цветы с Синих гор…

…Синегорье. Захолустный городишко у моря, на самом конце дальней железнодорожной ветки. Раздолбанные дороги, обшарпанные домишки местных забулдыг, сплошное безрыбье – и суровые толстозадые тётки, на которых только и держится этот отблёвок реальности. Ничего примечательного – я сам когда-то сбежал из такого же. Вырвался. Из смертельной ловушки – на свободу. На большую дорогу, где и подобрала меня Ри, тогда, в мои шестнадцать.

Но для нее самой Синегорье было каким-то секретным кодом к стране с такими сказками, о которых даже помыслить было невозможно. Особенно если сопоставить их с синегорской действительностью. Ри говорила об этом мерзопакостном затараканье с такой нежностью, что ты начинал сомневаться, тот ли город имеется в виду. А изредка – чего уж греха таить – все ли в порядке с твоей Старшей. Потому что какую в Синегорье можно было высмотреть красоту, до сих пор оставалось для меня непостижимым.

Там даже гор не было. Никаких. И никогда.

« Да все там есть! Ты просто не знаешь! – сердито сдвигала брови Ри – в ответ на такие мои заявления.–Проход от синегорского урочища есть, на ту сторону, к самому перевалу. Ворота. И открываются они примерно раз в год, нужно только время подгадать. Я бы тебя к Синим горам взяла, чтоб ты сам убедился. Но тебе через тот переход не пройти. Да я и сама никогда не бываю уверена, пропустит он меня, не пропустит…И выпустит ли обратно»

Конечно, все это было очень похоже – нет, не на бред, что уж. На сказки. Детские сказочки на ночь о хорошем ненашем мире.

И я бы так все это и объяснял себе: воображение разыгралось у нашей Ри, – с кем не бывает, а с ней – так на каждом шагу…

Если бы не цветы.

Они - были.

И они были – реальнее некуда. И действовали так же.

Впервые я о них услышал – нет, не от неё.

На регистрационном пункте в Низинах. Встречались такие конторы пару-тройку лет назад. Это сейчас все документы на прибывающих в город – через главуправление идут, а раньше попроще было. Как сейчас вижу – низенький подвальчик прямо в городской стене: бетонные стены, заплеванный пол, на рассохшейся столешнице – Свод Законов потрепанный. За столом – какой-то хмырь в очочках, соплей перешибешь, – выписывает мне пропуск в город, а сам подмигивает и на Свод косится: клади, мол, меж страниц, что принес… сам знаешь, что будет, если в твоем конверте денег меньше окажется, чем договорено было. Где тебя с твоими поручителями искать, теперь знаем… А в спину тот самый поручитель, Миха Кубарь, толкает: давай быстрее, пока никто посторонний не заглянул. И неловко, и руки трясутся – и тошно перед этим хмырем унижаться. А он еще и роняет вдогонку:

« Думаешь, ты тут ненадолго, срок договора выйдет, печать распадется – и свалишь со всем заработанным на все четыре стороны? Все вы так думаете… А наш город, он чужих не любит. Он тебя захомутает, а потом быстренько в хавчик превратит и года за три переварит. Если, конечно, у тебя синегорских цветочков не водится,» – и заржал, гнусно так, словно в лицо плюнул.

Ну, я у Михи спросил потом, что это за цветочки такие. Да так, отвечает, присловье это у нас. Вроде как о несбыточном, небывалом. Но такие цветы на самом деле – есть. Сам Миха видел их – единожды за всю жизнь.

«Всем хороши наши Низины, край богатый, тучный. Все сюда рвутся – за живой деньгой. Вот как ты. Да только тоска здесь наваливается такая, что жить невмочь. Здесь мало кто, Дин, до глубокой старости-то доживает. А уж из чужаков – совсем никого не остается. Слабее они, что ли, чем мы, местные. Им и правда пары лет хватает, чтобы эту тоску подхватить, а уж там – дело техники, как говорится. Сначала злой становишься, огрызаешься на всех, как собака, в драки лезешь. Потом силы из тебя уходят – резко, в одночасье. Так, что тебе и с постели не встать. А после – улитки приходят. Ты их видишь, а другие – нет. Приходят, взбираются тебе на спину – и ты чуешь, как они из тебя душу пьют, а сделать ничего не можешь. И никакого от них спасу нет – даже эти хваленые прививки из Лабораторий не помогают. Так и угасаешь. Ну или – одним махом обрубаешь все к чертям. У меня батя, здоровенный мужик, давненько этак перемогался – да от тоски этой в петлю и полез. Хорошо, смотрели за ним уже к тому времени, вытащить успели и откачать. А потом – знахаря позвали. Не докторов из больницы, а не-людя, деда с какого-то дальнего хутора под Залужьем. Дедок чайничек синегорских цветов отцу заварил. И – ожил тот, в себя пришел – как и не бывало у него черных мыслей. С зимы до осени одного этого чайничка ему хватило, но потом он все равно себя порешил – утопился по весне, как только лед сошел. А с дедом-знахарем за цветочки мы еще два года расплачивались. Дорого они стоят – и встречаются редко… Сейчас и вовсе охотники их добывать перевелись. Так что – считай, сказки все это. И синегорские цветочки, и то, что можно как-то ярмо Низин с себя сбросить, если хоть раз в него влез»

« А уехать отсюда? – испугался я. – Уехать из этого места? Я вот – так и сделаю. Подзаработаю – и тягу! Чего проще…»

«Эх, парень, – засмеялся Миха и хлопнул меня по плечу. – Да ты не понял, похоже, ничего. Нету обратного пути. Ты наш теперь. Печать Низин – она не только на бумажке. Теперь они и на тебя ошейник надели. И захочешь – не выскочишь! Живи, обвыкайся!»

И, ехидно прищурившись, сказал мне напоследок – точно совет давал:

« Говорят, один только и есть верный способ от себя да от своих домашних тех самых улиток отогнать: Низины подкормить. Раз в полгода еще одного такого же дурачка в город проводить и под поручительство своей семьи горожанином оформить. Вот как я тебя»

…Я ему не поверил. Как и своей Старшей, когда она о том же самом мне говорила. Тогда – не поверил. А потом… Потом я многажды убеждался, что цветы с Синих гор – спасение. Для меня, для Зоськи моей.

И – несметное богатство. Роскошь – оставаться собой-прежним…

…даже если вырваться за пределы Низинного края – и не получается, и уже – незачем…

« Прежним, да? А как же нелегалы твои? – укорил меня внутренний голос. – Которых ты подземными тропами внутрь городских стен переводишь – и которым липовый вид на жительство загоняешь – за неплохую, между прочим, деньгу?»

« Так ведь в том и дело, что липовый! – отрезал я. – Настоящую власть над ними Низины не получают!»

Правда, поэтому и настоящих денег этим бедолагам не заработать. Но им хватает – у них на родине нищета беспросветная, а детей – как семечек в арбузе. И вернуться обратно – если в облаву не попадут или особо въедливому контролю на зуб не достанутся – они могут в любой момент.

«Не то, что я…» – подумалось нечаянно, и тут же сердце словно в кулак сграбастали и сдавили – ни охнуть, ни вздохнуть.

Не впервые, что уж…

Лучшее средство от этого – мысленно надавать себе оплеух: «Хорош сопли распускать! Ну куда тебе возвращаться? – в Задрипанск твой, что ли, из которого ты едва ноги унес? Да по сравнению с твоим прежним житьем, в Низинах все просто волшебно! Подумаешь, условие – «нельзя уехать»! Везде люди живут, ко всему привыкают! А ты – еще и получше многих устроился. Вот через годик-другой поднакопишь деньжонок, оставишь свою корчму – да и махнешь с Зоськой и малышом из предместья этого зачуханного в сам город. В свой собственный дом. Ни одной хари лоцманской больше не увидишь. А рыжего Петровича, «благодетеля» своего полицейского, спустишь, если припрется, с крыльца. И пахать тебе – так, как сейчас ты пашешь, света белого не видя с этими ночлежниками и переселенцами – не нужно будет. И дети твои – не в слободской школе, в гимназии будут учиться. Не то что ты, крапива подзаборная…»

Подумал так – и легче стало. Веселее.

А все же… все же что-то саднило в душе. «Улитка рогами в твою сторону повела», сказал бы Миха Кубарь, суеверный и ничего не понимающий дурак.

Улитка? Как бы не так.

Это звала меня – Дорога.

Переменчивая. Восхитительно неизвестная – и опасная.

Та, которую я любил всем сердцем – а я мало что в своей жизни любил.

Та, что отныне была для меня – закрыта. И никакие цветы с Синих гор не могли этому помочь. И никакие улитки – заглушить ее зов.

Он так и звучал во мне – пока мы с моей Старшей пробирались завалами подземелья, пока топали по неприметной тропе вдоль основной трассы – и никто (права оказалась Ри!) не встретился на нашем пути… Пока поднимались на последний этаж одного из привокзальных «муравейников» – в тесную комнатушку. Там перекантовывались обычно мои подопечные – до того, как я состряпаю им документы – чтобы потом исчезнуть из моей жизни и начать сплетать здесь – свою. Квартиренку никто не досматривал и с проверками не приходил – за это было заплачено нужному человеку в городской управе. А значит, Ри будет здесь в безопасности.

Но тревога била в сердце приливной волной, и ничего с этим нельзя было поделать. И я – никак не решался уйти, ходил взад-вперед по комнате, перекладывал какие-то вещи с места на место, что-то объяснял... Не мог оставить здесь Ри – за закрытыми дверями.

– Ну все, братишка, марш, марш домой к своим! Обещал вернуться как можно раньше – выполняй, не заставляй жену беспокоиться! – Ри подвела меня к порогу. Обняла на прощанье: – Дин, спасибо тебе! Ты не представляешь, какое спасибо!

Улыбнулась глазами – словно откуда-то издали, из тьмы ноябрьских заболоченных лесов:

– Всё будет хорошо. Вот увидишь. Не бойся.

…А через неделю, когда я пришел проведать Ри, её здесь уже не было. Ключ от комнаты – под ковриком, на столе записка:

«Не волнуйся, со мной все хорошо. Ухожу туда, откуда удобнее наблюдать. Если через месяц не вынырну, сам меня не ищи. К тебе придут – те, кто меня здесь знает» .