Сказки, рассказанные у огня

I.

– Госпожа, погоди!.. Госпожа, сжалься! Я сейчас упаду замертво!.. Неужели ты желаешь зла своему Пойке?!

Анастази фон Зюдов наконец оглянулась на шута, запыхавшегося и совершенно несчастного. Он покраснел и тяжело дышал, короткие, неровно остриженные светлые волосы разлохматились.

Сжалившись над ним, она придержала лошадь и дождалась, пока он подойдет ближе. Пауль уцепился за повод, остановился, переводя дыхание.

– Я же тебе говорила, не след увязываться за нами, Пойке!..

Пауль не отвечал. Поначалу-то все шло неплохо – он ехал вместе с двумя служанками на маленькой повозке, запряженной смирной маленькой лошадкой. И даже когда они с госпожой отстали от остальных, потеряли тропинку и пришлось идти пешком – Анастази вела под уздцы свою лошадь, а он шагал чуть позади, перепрыгивая мелкие камни и вообще дурачась по обыкновению – это было вполне сносно. Но вот лес стал хорошим, светлым и просторным, деревья расступились, зажурчал ручей, почти невидимый среди густой поросли звездчатки – и тут уж пришлось следовать бегом за госпожой, пожелавшей продолжать путь верхом.

Теперь же лес вокруг потемнел, притих, и время от времени по ветвям проносился трепет – предчувствие близкой грозы. Анастази переложила поводья из руки в руку, поправила выбившуюся из-под накидки прядь волос.

– Если не отыщем сестрицу и остальных, придется ночевать в лесу. Хотя ты, Пауль, как я понимаю, вовсе не прочь устроиться на ночлег… – она оглянулась. – А-а, знаю! Вон под той самой елью?..

Пауль пригляделся, поморщился.

– Нет, моя госпожа, пусть там волки да медведи спят.

Она расхохоталась. Она смеялась много и охотно, и отучить ее от этого не могли ни нравоучения, ни палка.

Будь здесь ее тетка, госпожа баронесса фон Айсвельт, весьма нетерпимая к подобным вольностям, наказание было бы неизбежным. Возможно, мать Анастази и ее младшей сестры, Евгении, госпожа Иво фон Зюдов, судила бы по-другому, но ей не было суждено увидеть дочерей взрослыми: восемь лет назад, по дороге из Иденвальда, во время внезапно налетевшей грозы она упала в разбушевавшуюся реку Боде. Волны унесли ее прежде, чем кто-либо сумел подать помощь. Баронессу фон Зюдов сочли погибшей, хоть тела и не нашли, несмотря на тщательные и долгие поиски…

Барон так и не женился вновь; и оттого бездетная госпожа фон Айсвельт заботилась о племянницах так, словно они появились на свет из ее чрева.

Все, знавшие баронессу Иво, говорили, что старшая дочь очень похожа на нее, и чем взрослее становилась Анастази, тем сильнее выражалось это сходство – те же темные, с золотистым отливом, волосы, лукавые серые глаза, в которых мужчины видели всегда свое приукрашенное отражение – и прельщались этим, думая, что то свидетельствует о мягком нраве и податливом сердце. Губы нежные, словно лепестки роз…

– Ну же, не печалься, Пауль. Мы укроемся от грозы в доме Торна.

– Все это хорошо, если знать, где находишься. Ты знаешь, где мы, моя госпожа?

Анастази слегка поморщилась, досадуя на его недогадливость.

– О маловерный!.. Ты сомневаешься? Я узнала место. Если б ты чаще сопровождал нас на прогулках, а не валялся на лавке в кухне, слушая женскую болтовню, то тоже знал бы его. Смотри, вон кривая рябина, а рядом два валуна, один несколько меньше другого... Отсюда рукой подать до егерского дома. Возможно, остальные уже там, ну или прибудут в скором времени… Я бы на их месте поспешила. Эй, не отставай!..

Анастази пустила лошадь неспешным шагом, и шут со вздохом поплелся за ней – на сей раз почти не требовалось усилий, чтобы держаться по правую руку от госпожи, на некотором отдалении.

Анастази фон Зюдов пятнадцать лет от роду. Она дерзка и порывиста… и красива – расцветающей, юной как весна красотой, и, конечно, никакой мужчина не откажется от ее любви. И она – наследница земель рода фон Зюдов, крепости на реке Боде и замка Золотой Рассвет, ибо у барона нет сыновей.

К ней сватаются трое – Кристоф Хаккен, сын старого барона Хаккена, хозяина замка Ландау, чьи владения граничат с владениями рода фон Зюдов; барон фон Пляттер, старший сын королевского конюшего, человек весьма богатый, хоть его род и возвысился совсем недавно; и даже вновь назначенный королевский фогт…

Самой Анастази, кажется, милей барон Хаккен, столь же юный и красивый, как и она. Если им случается встретиться на празднике в замке, на охоте или на ярмарке в Хагельсдорфе, то они все время проводят вместе, не сводя друг с друга взглядов и не замечая никого вокруг…

Анастази ведет себя опасно, ибо несколько раз ходила на свидание к юному барону в замковый сад; в сумерках они прятались от случайных взглядов в тени мушмулы, сидели вместе возле цветущего розового куста. По случайности Паулю стало об этом известно, и следовало бы тотчас же рассказать госпоже фон Айсвельт; но шут, поколебавшись, решил оставить дело в тайне.

«Тетка рассказывала, что далеко не сразу полюбила супруга, однако впоследствии так и не видела рыцаря и мужа достойней, чем он», – вспомнил Пауль слова самой Анастази. – «Но к чему мне эти увещевания? Да и зачем делить душу напополам, выбирая между любовью и установленным порядком? Куда разумней оставить ее цельной… Тем более что мне неизвестно ни об одном недостойном поступке молодого барона Хаккена, за который следовало бы порицать его…»

Госпожа фон Айсвельт считала Кристофа Хаккена слишком юным и легкомысленным – словом, неподходящей парой для племянницы. Впрочем, если верить баронессе, то в целом мире не существовало других достойных мужчин, кроме ее супруга. И если после его гибели она не удалилась в монастырь – к чему звало сердце, – то только потому, что ее престарелой матери и племянницам требовались помощь и догляд, особенно когда барон фон Зюдов надолго отлучался из дома…

Шут плелся, держась за стремя, то и дело спотыкаясь оттого, что глядел больше в лицо своей молодой госпоже, чем себе под ноги. Анастази замечала это и слегка улыбалась – она уже знала силу своей привлекательности, и не прочь была немного подразнить веселого Пойке.

II.

Они поднялись на кручу, заросшую тонкой и длинной травой. Среди замшелых камней в изобилии росла земляника, и Пауль поспешно сорвал несколько ягод, сунул в рот. Анастази вновь остановилась, чтобы оглядеться, и тут ее окликнули. Узнав голос сестры, Анастази заторопилась к ней, но теперь Пауль уже мог не бежать вприпрыжку следом.

Евгения фон Зюдов ожидала сестру неподалеку от раскидистой ольхи, клонившейся к земле ветвями – здесь ручей разливался широко, обнажая округлые спины камней. С нею были служанки – молодая Роми и Утта, летами старше, – и егеря, Венцель и Хадмут.

– Мы опасались, что не найдем тебя до грозы, – сказала Евгения, с нежностью взглянув на сестру. – Как хорошо, что я вспомнила про это место…

Анастази благодарно сжала ее руку. Склонившись к сестре, Евгения быстро прошептала:

– Я слышала, как господин Альдо Хилькен говорил тетушке, будто молодой барон Хаккен сейчас в Хагельсдорфе. Должно быть, потом он посетит и Золотой Рассвет…

При этих словах Анастази не смогла сдержать улыбки, осветившей ее лицо будто солнечный луч – и тотчас быстро взглянула на остальных, точно желала понять, осведомлены ли они о причине ее радости.

Месяц назад, покидая Золотой Рассвет, ее возлюбленный обещал вернуться как можно скорее – и она ждала этого возвращения как чуда, надеясь, что вскоре за этим последует и сватовство…

Был здесь и егерь по имени Торн – стоял поодаль, поглядывал по сторонам. Имя его, означающее колючий шип на кусте, ему очень подходило, хотя чаще за глаза его звали «Торн-нелюдим» или «лесной человек». Однако при виде юной госпожи и его грубое лицо преобразилось – выражение его можно было назвать довольным, если не счастливым. Он тотчас же занял место подле нее, а на шута зыркнул неприветливо. Серая лошадь качнула головой, когда он взял ее под уздцы; и Анастази ласково похлопала любимицу по шее.

Пауль побаивался его – молчаливый громадина-егерь ни с кем не сошелся близко, а веселых шуток, кажется, и вовсе не понимал или понимал наособицу – так, как ему самому было угодно.

– Госпожа Евгения сказала мне, что вы отстали от них, едва въехали в лес, – произнес Торн, обращаясь к Анастази. – Было решено оставить повозку и отправиться на поиски…

– Вы поступили верно, – ответила Анастази и взглянула на сестру. – Хотя еще немного – и мы сами разыскали бы вас.

– Альдо Хилькен и его люди направлялись в Хагельсдорф. Я видел их поутру недалеко от брода через Олений ручей. Разве вы не охотились вместе с ними?

– У господина Хилькена свои дела, у нас – свои. Нынче охота меня не привлекает.

Торн усмехнулся – правда, усмешка вышла угрюмой, как и все у него.

– Далековато вы забрались от Золотого Рассвета. Дождь застанет вас в пути, собьет с дороги. Вы промокнете и замерзнете.

– Именно, – Анастази небрежно махнула рукой, словно речь шла о чем-то несущественном. – Поэтому разведи огонь в очаге и устрой наших лошадей. Мы переждем непогоду здесь.

Торн пожал плечами, даже не пытаясь скрывать, что это повеление ему не по душе, однако вслух возражать не стал. Тем временем они выбрались на едва заметную тропу, вскоре приведшую их к деревянному дому, крытому дранкой.

Все торопились – на лес легла мрачная, темная тень, и деревья шелестели тревожно, предупреждая друг друга об опасности. Венцель уже принес в дом хворост и теперь возился у очага. Огонь разгорался; дым поднимался к круглому отверстию в крыше. Единственное окно закрыли ставней.

Анастази огляделась. Ей приходилось бывать в этом доме, и она хорошо помнила обстановку, хоть то и было прошлой весной. Они возвращались с охоты вместе с отцом и гостившими у них бароном Хаккеном и его сыном Кристофом. Их так же застала в пути гроза, которую они вынуждены были пережидать под этой крышей; в тот день молодой барон впервые позволил себе говорить о своих чувствах.

На земляном, хорошо утоптанном полу – свежая солома. Вдоль стен широкие скамьи, на которых егеря спали, когда непогода или другая нужда заставляли их остаться здесь, а не возвращаться в замок. На той из них, что ближе к очагу, лежат свернутый плащ и широкий кожаный пояс – должно быть, это обычное место отдыха Торна…

Заметив ее взгляд, Венцель взял плащ и пояс, переложил их подальше. Служанка тотчас же расстелила на скамье покрывало из плотной ткани, чтобы Анастази и Евгения могли расположиться с удобством.

Едва они ступили на порог, разом стемнело, будто посреди дня на землю обрушилась ночь, и первый громовой раскат прокатился над землей. Стены хижины дрогнули, пламя заметалось в очаге, и коричневые лохматые тени устроили пляску на стенах. В стену и крышу ударили первые капли – ветер почти нес их над землей, не давая падать отвесно...

– Теперь долго не успокоится, – с мрачной удовлетворенностью сказал Торн. Войдя в дом последним, он плотно закрыл дверь и задвинул засов. Пауль тем временем устроился у ног Анастази, служанка с невозмутимым видом налила в деревянные кубки разбавленное вино, разложила на столе взятую из замка снедь – хлеб, сливы, орехи и сыр.

Подумав, Торн поднялся, заглянул в стоявший возле двери ларь, что-то взял оттуда, повернулся… и высыпал на стол с десяток крупных яблок. Поставил деревянные кубки.

– Чем богаты, госпожа моя…

Анастази поблагодарила его, и они приступили к трапезе; а потом беседовали, рассказывали истории про одно и другое, прислушиваясь к бушевавшей за стенами грозе – не утихает ли? Но за стенами шумело грозно, как на поле боя, и временами водяные брызги, минуя жар очага, падали на лицо и руки.

III.

– В одну деревню повадился ходить волк – то овцу утащит, то корову зарежет. И никак его не могли поймать – дерзкий был и хитрый, от погони уходил, ловушки чуял, – Торн говорил неторопливо, чуть напевно, как будто не охотничью историю рассказывал, а древнюю легенду. – Деревенские собаки, обычно норовистые и злые, при его приближении скулили, поджимали хвосты и старались спрятаться…

Как он живет здесь один? – думала Анастази, украдкой разглядывая егеря. В его голубых глазах поблескивали желтые огоньки – отблеск пламени очага. Разве его не пугают лесные духи, не дразнят русалки?..

Торн нечасто появлялся в замке, да и в увеселениях слуг участие принимал редко, словно нехотя. Оттого на него поглядывали с недоверием и опаской, и лишь в его отсутствие другие егеря и ловчие позволяли себе осторожные не то шуточки, не то побасенки – будто что ни ночь, он уходит на двор да и бродит почти до рассвета. А утром вокруг хижины следы – то человечьи, а то волчьи. А то еще чьи, даже следопытам не разобрать…

– Но самое странное началось, когда волк научился проникать даже в хорошо запертые хлевы. Никакие засовы и хитрости не могли спасти от него. И тогда жители деревни решили подкараулить его, чтоб разом избавиться от такой напасти. Ночью самые крепкие мужчины не пошли спать, а собрались возле хлева, где накануне обнаружили множество волчьих следов…

Говорят еще, будто бы ему нипочем любая буря, и когда гремит гром, он только усмехается, не выказывая никакого страха. Так что если он не оборотень, так уж точно колдун…

И волк пришел. Сначала послышалось рычание. Потом люди увидели во тьме два красных уголька...

– Почему бы не ударить ему промеж глаз? – осведомился Венцель, лихой и дерзкий охотник. Он любил прихвастнуть своей удалью и не мог упустить возможность, тем более что его сейчас слушали дамы. – Чего они испугались?

– Что ж, один и ударил. Вернее, попытался ударить, – Торн пренебрежительно усмехнулся. – Он был вроде тебя – горяч и неразумен. Оттого и упал с перерванным горлом, заливая кровью все вокруг.

Прочие удары не достигли цели, и люди испугались еще сильней – ведь известно, что только оборотня не возьмешь обычным оружием. Волк выбежал из хлева и помчался прочь по полю. Никто не решился последовать за ним. Потом говорили, что возле самых зарослей он как будто заметался, а потом перекатился через голову, вскочил на задние лапы и был таков.

– Что? На задние лапы?.. – теперь уже Хадмут покачал головой, хотя в голосе его слышалось поровну любопытства и неуверенности.

– Так, – Торн кивнул, забавляясь его замешательством. – Он был похож на человека, только отвратительно скрюченный, уродливый, неуклюжий. Весь в серо-рыжей шерсти, от пяток до плечей, и на затылке аж клоками свисает… Люди пошли за ним и нашли в лесной чащобе логово. Возле него лежала аккуратно свернутая одежда…

Анастази повела плечами, потерла руки друг о друга, стряхивая с себя леденящее оцепенение. Снаружи ветер завывал как волк. Порой что-то тяжело ударяло в стены, шуршало, скреблось – то ли ветви, то ли острые когти… И следовало радоваться, что полночь еще далеко.

Евгения тоже слегка побледнела, но скорее от отвращения, чем от испуга. Пауль, изображая страх, попытался спрятать голову под подолом Роми – та огрела его по спине, отпихнула от себя.

– Куда тебя несет, негодник?!

– Верно, охотники все же оказались не слишком отважны, – произнесла Анастази, желая изгнать тревогу из своего сердца и из душ тех, кто был сейчас рядом; все же она была старшей если не по возрасту, то по положению в этом собрании, и ей надлежало задавать тон беседе. – Стоило бы проследить за зверем и выяснить, куда он подевался. Или…

– Но, возможно, они поступили верно, решив не подвергать себя опасности. В Евмерском бестиарии сказано, что нет зверя хитрее и коварней, чем волк. Он может притвориться смертельно раненным, а потом убить человека, если тот неосторожно приблизится… – сказала Евгения.

Торн ответил быстрее, чем то было предусмотрено приличиями.

– Волк не зол и не добр, госпожа. Он – зверь; наш закон ему неведом. Он заботится лишь о безопасности своей волчицы и волчат…

– Нет, – желая поддержать сестру, упрямо сказала Анастази. – Волк – лютое и хищное существо, чуждое благородства. Потому-то нечестивых и лживых людей называют волками о двух ногах.

Егерь не возразил, но и не согласился – просто промолчал, и Анастази стало досадно, что она не может на ходу изобрести примера или суждения, которые бы заставили этого упрямца признать ее правоту.

Будь здесь Кристоф Хаккен, он, разумеется, нашел бы, что сказать ей в поддержку – а вернее всего и вовсе не допустил бы подобного разговора, – но он был далеко, и на его участие рассчитывать не приходилось. Она рада была бы сейчас услышать его рассказ о летнем ильмтальском турнире – молодой барон всегда вел беседу учтиво и приятно; вместе с ним вспомнить, как он был хорош тогда, на ристалище, после очередной победы, высокий ростом, статный, сероглазый – воплощение благородства и сдержанной северной красоты…

Торн же смотрел на нее с каким-то странным, особенным выражением лица – словно она говорила бессмыслицу, но он, пусть и сознавая это, готов был слушать, – и Анастази это не нравилось. Он не мог, не имел права считать себя выше нее. Разумеется, он куда лучше умеет разбирать следы и знает, как найти в чащобе и выгнать навстречу охотникам пугливого и осторожного оленя. Но что ему ведомо такого – из книжных, только многочасовым трудом чтения приобретаемых знаний, – чего не знала бы она? Он и книги-то никогда в руках не держал...

– Не всему, что писано в книгах, следует верить, прекрасная госпожа, – словно прочитав ее мысли, вдруг тихо, примирительно проговорил Торн. – Ведь их пишут люди, а разве кому-то дано ведать все?..

Анастази снова взглянула на него. Егерь улыбался – но не той разбойничьей улыбкой, что так пугала Пойке; нет, сейчас в его улыбке были и благожелательность, и какая-то непонятная Анастази печаль. От него самого веяло тайной и лесом – не просто неизведанным и опасным, но живым, волшебным, где плещутся туманы, перекликаются над головой голоса и на косогорах мелькают странные тени.

Молодой барон Хаккен, смелый и гордый, в подобную небывальщину не верил и всегда смеялся – «Мало ли что придет на ум этим чумазым, душа моя. Где простолюдину взять храбрость? Не слушай недостойных речей…»

А что она сама? Ей известно только, что шкурой волка хорошо подбивать плащи и что сухая волчья печень, если ее истолочь и смешать с водой, облегчает боль при родах. Но что сказать про таких – страшных, неведомых?.. Ее удел – быт и замок, тепло в комнатах и вышитые на рубахах гербы. Да и немногим женщинам дано возвыситься так, чтобы мужчины преклонили к ним слух и пожелали видеть не только не брачном ложе, но и в зале совета…

Огонь угасал, в помещении становилось темнее, а ветер за окном завывал неистово, словно было не начало лета, а время осенних бурь.

– Будет славно, если мы послушаем какую-нибудь другую историю, – объявила Анастази.

Венцель вызвался было спеть о проделках Фолькерта, но эту балладу знали все, ибо пелась она слишком часто, и никому не хотелось слушать заново одно и то же. К тому же если из-за неких подробностей ее исполнение в замковых залах или на ярмарке во время веселого праздника еще можно было счесть уместным, то уж никак не в подобных обстоятельствах.

– Что ж, госпожа, если позволишь… – Торн посмотрел в огонь, словно раздумывая. В его глазах вновь мелькнули огоньки. – Есть у меня еще сказка… Однако тоже о волке. Станешь ли слушать?

– Страшная?..

– Не знаю. Но если та тебе не по душе, эта, возможно, придется по вкусу.

Анастази и Евгения переглянулись, и младшая сестра пожала плечами, выражая равнодушное согласие. Тогда Анастази сделала знак говорить, и егерь начал рассказ.

– В стародавние времена в долине реки Виль, где теперь стоит городишко Вильмар, росли непроходимые леса. Народу в долине жило немного. Все, что людям было необходимо, доставляла река, а в лес они старались не заходить без крайней нужды. Там замечали много странного и загадочного – то кто-то невидимый стонет и хохочет, то синие огоньки пляшут среди камней, а то старые деревья будто бы двигаются и шепчутся между собой во тьме…

Случилось, что в этих местах оказался юноша, сын королевского виночерпия. Он был красивый и богатый, да не знал удержу ни в чем, и вместе с такими же удальцами пожелал отправиться на охоту. Разве же можно запугать бабьими сказками того, кто почитает себя искусным и ловким охотником, а потому лишь смеется в ответ на предостережения?.. – тут Торн махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и Анастази поняла, что он намекает то ли на Кристофа Хаккена, тоже страстного охотника, то ли на сидящего рядом Венцеля. – Мол, ни вепрь, ни волк, ни рысь мне не страшны, а уж если случится повстречать в этих диких чащобах прекрасную деву, так я окажу ей уважение, какое в обычае оказывать дамам в моих землях...

Хадмут и Венцель разом хмыкнули, сдерживая смех. Пауль ущипнул Роми, та в ответ шлепнула его по голове, и лишь Утта осталась невозмутима.

– Сдается мне, этому красивому и богатому юноше недоставало главного богатства – разума, – вполголоса заметила Анастази, обращаясь к сестре.

– Так, моя госпожа, – кивнул егерь. – Однако сказано – сделано. Молодые люди допили вино, спели все песни, которые знали и пошли спать. А на следующий день рано поутру отправились на охоту. В азарте погони за стадом вепрей юноша уходил все дальше в чащобу, но не сразу заметил это и опомнился лишь когда понял, что не слышит ни криков загонщиков, ни лая собак, ни звуков рога. Лес был ему незнаком; куда следует идти, он не знал, и потому положился на удачу да на острый нюх своей собаки.

И вот его пес – то был славный зверь аланской породы, – насторожился и стал нюхать воздух. Юноша увидел, как приближаются к нему два сияющих пятна – одно серебряное, другое золотистое. Мгновение – и он уже видит перед собой совсем юную девушку. Глаза ее сверкают, будто изумруды, лицо столь прекрасно, что этого не передать словами, и струящиеся одежды из тончайшей ткани ничуть не скрывают очертаний нежного тела… а рядом с ней огромный волк с искрящейся золотыми сполохами шерстью.

Пес заскулил и лег брюхом на землю. Юноша и сам застыл как вкопанный, созерцая это видение. Девушка же обменялась с волком быстрым взглядом, словно говорила с ним без слов, а потом они оба развернулись и помчались прочь. И юноша бросился за ними, увлекаемый то ли безрассудной отвагой, то ли столь же безумным желанием, какое могут внушать мужчинам лишь лесные феи да русалки. Девушка бежала легко, не касаясь земли, и ее серебряные волосы развевались, как невесомая муслиновая накидка. Они бежали очень быстро, перепрыгивая овраги и поваленные деревья, по корням и кустам, через чащу и вокруг скал…

Наконец они достигли обрыва. Тут фея остановилась, а волк стал между нею и юношей, оскалившись и угрожающе рыча. Тогда юноша схватил лук и выстрелил в волка. Стрела попала тому прямо в сердце, и он упал; и одновременно с ним упала на землю сереброволосая девушка. Юноша бросился было к ней. Но потом повернулся к волку – нельзя же оставлять позади себя опасного врага, быть может, оборотня! – и застыл на месте, будто молнией пораженный: на земле никого не было. Оглянулся, ища взглядом лесную деву – а толку! И она пропала без следа.

Тогда юноша отбросил в сторону лук и стрелы, упал на траву и всю ночь оставался недвижен. В его сердце росла тоска, становясь больше земли и неба – и он уже знал, что отныне она никогда не утихнет.

Когда занялся рассвет, сотоварищи отыскали его – спасибо верному псу, который сумел вывести их на след, – и отвели обратно в селение. Однако юноша так и не оправился от своей печали и вскоре умер, перед тем рассказав эту историю священнику местной церкви и покаявшись во всех грехах – коих, видимо, было немало. А в Вильмаре говорят, что на том месте, где упали волк и прекрасная фея, выросли два тиса, и в особые ночи, когда духами позволено больше, чем обыкновенно, можно услышать, как воет волк, жалуясь на судьбу, и фея отвечает ему печальной песней. Так они оплакивают вечную разлуку…

IV.

Едва Торн закончил свой рассказ, Венцель, уже давно прислушивавшийся к происходившему за стенами, поднялся на ноги и почтительно обратился к Анастази.

– А ведь, кажется, гроза стихает, моя госпожа… И я слышу рог!

Он подошел к двери, отодвинул засов и открыл ее, и в душное помещение ворвался трезвяще-свежий лесной воздух. Уже близко и совсем отчетливо слышался топот копыт, голоса и пение рога. Пламя вновь заметалось в очаге.

Торн и Хадмут не сговариваясь, тоже поднялись и поклонились дамам, прежде чем выйти. Пауль вскочил, готовый сопровождать госпожу. Анастази же, склонившись к Евгении, что-то быстро шепнула ей, и вслед за егерями выбежала из дома.

Багрово-рыжий свет факелов уже освещал поляну и нижние ветви деревьев, и мрачный чародейный лес, надвинувшийся было на маленький дом, отступил перед живым пламенем. Из леса выехали всадники – числом около двух десятков. Анастази узнала Альдо Хилькена – его алый плащ и журавля на его гербе. С ним был хагельсдорфский рыцарь Иоганн Вейм с сыновьями, а также воины, ловчие и слуги.

Но впереди всех ехал, разумеется, барон Герберт фон Пляттер.

Анастази, вместо того, чтобы сделать положенное число шагов ему навстречу, невольно отступила на шаг и растерянно взглянула на Торна. Тот замер, чуть подавшись вперед, и – странное дело! – в ее воображении напоминал волка, о котором только что рассказывал ей.

Только вместо золотой шкуры у него, наверное, была бы черная…

Когда он был настоящим? Когда грубо и односложно отвечал на обращенные к нему слова, когда глядел исподлобья угрюмо, точно дикий зверь в неволе? Или когда случайно коснулся ее башмачка, помогая сойти с лошади? Прикосновение было нежным, ласкающим, почти робким, и оттого что-то взволновалось и затрепетало внутри нее, как бывало, когда в ночной тишине замкового сада, под сенью деревьев, она дарила поцелуи юному барону Хаккену… Или нынче, когда с таким азартом и увлечением рассказывал свои истории?

Она снова быстро взглянула на него – и столь же поспешно отвела взгляд. Тем временем барон фон Плеттер поспешно соскочил с лошади и поклонился.

Рыжевато-русые волосы до плеч. Рябоватый, невысокий, коренастый, хоть и крепкий. Когда они стояли рядом, или друг против друга во время танца, было заметно, что Анастази почти на голову выше него.

Анастази смотрела, как он отдает в руки слуге поводья и перчатки и направляется к ней; и чувствовала себя нежным цветком пролески, которого после весенней оттепели вновь сковал мороз и засыпал снег.

И в это мгновение Пауль, по обыкновению оказавшийся рядом с ней, понял – ибо хорошо знал обеих сестер, – о чем она быстро сказала Евгении, прежде чем выбежать из дома. Она загадала, что тот, кого она встретит нынче, кто первым покажется возле дома, станет ее мужем… И втайне надеялась – была вправе верить после новостей, которые сообщила ей сестра, – что это окажется барон Кристоф Хаккен.

Пауль пнул попавший под мысок башмака камешек и выругался себе под нос. Евгения тихо позвала шута, и ему ничего не оставалось, как идти за ней.

…– Торн, скажи, ты отправишься за мной в мои новые владения, когда я выйду замуж?

Егерь не глядел на нее; как обычно, помедлив, прежде чем ответить, неторопливо пожал широкими плечами.

– Если повелит твой отец – то да, госпожа моя. Я отправлюсь за тобой.

Анастази только резко дернула длинный оконечник своего пояса. Ее не устраивал этот ответ – упрямая, она желала, чтобы все в мире подчинялось ее прихотям.

Герберт фон Пляттер приблизился и поцеловал руку, которую она подала ему не без некоторого колебания.

– Прекрасная госпожа, позволь мне сопроводить тебя и твою сестру в Золотой Рассвет. Высокочтимая госпожа фон Айсвельт, должно быть, не находит себе места от беспокойства.

– Благодарю, барон, – Анастази одарила его привычной, благосклонно-равнодушной улыбкой. – Уверяю тебя, если бы она знала, как хорошо мы здесь устроились, то поняла бы, что тревожиться совсем не следует…

Она оглянулась на Торна, но тот ничего не сказал, лишь коротко поклонился и отошел прочь – помочь Венцелю оседлать лошадей, взглянуть, как служанки в доме собирают вещи.