Сказочные и Мрачные. Шторм.

“Спрячь нас от мрака, защити от вечной мглы и охраняй наш берег до тех пор,
пока не вернется тот, кому суждено исцелить разбитое Сердце.
Служить тебе буду, и сын мой и его сын, и так пока не взойдет Солнце...”

О том, что ждет королевичей, не говорят вслух. Но Шторм с ранних лет замечает, как слуги отводят глаза, когда видят старшего — Грома, которому недавно исполнилось шестнадцать, как печалится матушка, когда узнает, что скоро приведет в Подлунный мир еще одного сына, как отчаянно она просит небо заступиться за ее детей.

Но небо отвечает: я не могу помочь, твои дети принадлежат другой стихии.

Шторм знает: он, все его братья и даже отец, широкоплечий грозный капитан, перед которым расступаются волны, отдадут свои сердца морю, когда оно того потребует. Все они в его власти, все, кроме маленькой Грозы.

— Я спасу вас! — говорит Гроза, когда они со Штормом сидят на берегу и ждут, когда на горизонте вспыхнут желтые паруса. — Я вырасту и найду способ успокоить море! — Гроза смешно морщит нос и жадно вглядывается вдаль.

Шторм не знаете еще, что она, правда, сможет. Что ради этого откажется от самого дорогого, разобьет свое сердце на тысячу осколков. Но уже сейчас, когда Грозе нет еще нет и десяти, он отчего-то верит младшей сестре.

Корабль отца — “Раскат” — возвращается на две луны позже, чем должен. Все это время матушка чернее тучи, сердится больше обычного, даже велит позвать Молнию, колдунью, что живет отшельницей в лесной чаще.

— Наворожи! — кричит их мать, Хозяйка острова, крепко сжимая длинную толстую косу, в которой появились седые пряди. — Наколдуй! Спроси у ветра, что с моим мужем!

Молния щерится, как голодная волчица, ухмыляется, но не спорит. Разжигает травы, звенит серебряными колокольчиками и затягивает древнее заклинание.

Крепость молчит. Ждет, что колдунье расскажет ветер. Слуги стоят вдоль стен Большого зала, будто каменные статуи, а Шторм, Гроза и младший — Дождь — притаились за тяжелым гобеленом, на котором вышит Первородный лес. Там их и находит Гром — старший брат. Взгляд его серьезный, беспокойный. Он смотрит на них, как на маленьких, но потом губы Грома растягиваются в кривой улыбке, и он забирается к ним.

Молния все поет и поет, и от ее скрипучего голоса по спине разбегаются колючие мурашки. Когда она замолкает, Шторму кажется, что время остановилось. Он видит, как побелела матушка, как она обхватила руками полный живот, в котором спит еще один сын.

— Вернется твой муж. — Объявляет Молния. Все облегченно выдыхают, и время вступает в свои права. — Пока сердце его тебе принадлежит, но когда придет время — морю его отдаст.

“Отдаст сердце морю..”

Шторму кажется, это одна из старых сказок, которые теперь рассказывают все реже. Отправляясь с Громом удить рыбу, он представляет, как однажды решит служить на каком-нибудь торговом судне, что иногда виднеются на горизонте и пытаются прорваться сквозь чудовищную бурю, охраняющую остров. Соленые брызги попадают на лицо, мерцает под водой русалочья чешуя, и Шторму кажется: он вырастет и полюбит одну из дочерей моря — с чарующим смехом и перепонками между пальцами — и отдаст сердце ей.

Молния оказывается права, и “Раскат” возвращается перед Урожайной луной. Капитан, наплевав на обычаи, не дожидается, пока команда высадится на берег — первым бежит в крепость. Он опоздал, он снова опоздал — не смог взять на руки ребенка, рожденного несколько лун назад.

Их двое. Лежат в плетеной колыбели и сладко спят.

— Мальчишки? — спрашивает он у жены, и когда та кивает, сердце в его груди надрывно ноет.

***

Грома находят на палубе “Раската”. Глаза его безумны. Он улыбается, когда косой дождь хлещет его по щекам, когда ветер разрывает паруса в клочья. Матросы пытаются схватить его, но Гром бросается на них с острым кинжалом, и кричит, что должен, должен уйти в море, оно зовет его, и Шторм, которого отец велит увести в крепость, понимает, что тоже слышит тихую песнь, доносящуюся из пучины.

Грома запирают. Матушка снова зовет Молнию, и та прогоняет слуг с кухни и велит принести шалфей и ромашку, крапиву и полынь. Она что-то шепчет, помешивая кипящий в очаге отвар. Запах трав пробирается под кожу, веки тяжелеют, и Шторм, который толпится за дверью вместе с любопытными слугами, пытается не уснуть. Песнь моря, которая его взбудоражила, становится все тише, и когда она, наконец, затихает, Шторм чувствует пустоту в сердце, и ему кажется: он готов отдать что угодно, лишь бы вновь услышать ее, волнующую и вечную.

На следующее утро в крепости стоит непривычная тишина: ночь выдалась тяжелой. Матушка не отходит от близнецов — Ливня и Града, — которые мирно спят в колыбели и еще не знают о проклятье, что нависло над ними. Молния осталась с Грозой, которой с недавних пор мерещится всякое. А капитан — с Громом.

Пробираясь в столовую, в которой царит беспорядок, Шторм садится во главе большого дубового стола, и когда перед ним ставят тарелку дымящейся похлебки, делает вид, что не слышит, как слуги говорят, что капитан велел связать обезумевшего Грома.

Никто так и не узнает, как Грому удастся сбежать. Долгие луны капитан будет винить себя: не доглядел.

— Твоей вины нет. — скажет ему жена. — Ты пытался его остановить, знаю. Слышала, как вы боролись.

А он сорвет с лица окровавленную повязку и, закрыв лицо ладонями, тихо заплачет.

— Не ходи туда! — говорит Шторм, застав Грозу перед высокими деревянными дверьми, за которыми лежит холодное тело их старшего брата.

Гроза изменилась за последние дни: щеки ввалились, глаза сияют, как после лихорадки, и Шторм готов Луной поклясться, что видит в них отражение звезд. Поговаривают, у нее проснулся дар. Она видит то, что другим неведомо, и все чаще звучит в стенах крепости слово, которое больше нельзя произносить вслух. Колдунья.

— Он приходит ко мне. — говорит Гроза, сминая бархатную ткань платья. С растрёпанными волосами, босая, она чуть меньше похожа на себя прежнюю. — Я уже всё видела. — снова говорит Гроза и открывает дверь, а Шторм не может понять, почему увиденное её не пугает.

Гром улыбается. Лицо его белое, восковое и безмятежное. Руки лежат вдоль тела, и Шторм замечает под ногтями брата багровые борозды. Грома уже омыли и нарядили перед погребением, прочитали над телом молитвы, и как только Солнце утонет в море и проснется Луна, на берегу разожгут погребальный костер. Шторм не может не думать, что под белоснежной рубашкой Грома — сшитая плоть. Хоть слуги и говорили очень тихо, он знает — брат вспорол себе грудь, вырвал сердце и отдал его морю. Глаза начинает щипать, в горле стоит ком. Гроза разговаривает с кем-то, кого Шторм не может видеть, и когда сестра улыбается, волосы на затылке встают дыбом. Ему хочется убежать, но он не может оставить ее одну с мертвецом. Он еще не знает, что они ходят за ней следом.

На какую-то долю секунды Шторм думает, что одна жизнь — не такая уж большая цена за судьбы тех, кто живет на острове. Все они будут в безопасности, их будет охранять море, получившее свою плату. Оно не пропустит чужаков, не позволит тем, в чьи сердца забралась тьма, причинить вред их дому, — и как бы мрачные ни пытались добраться до берега, у них нет никаких шансов.

И когда он снова слышит тихий, едва различимый напев, осознает, что теперь он — старший. И значит, это всего лишь вопрос времени, когда его самого понесут на погребальный костер.

***

— Уверен? Назад дороги не будет. — говорит девушка, которую он искал последние несколько лун.

Ночь темная и холодная, и плащ Шторма вымок до нитки, и он не может не думать о том, что на острове, который он покинул, матушка не может найти себе места и умоляет лесную ведьму наворожить, чтобы узнать — жив ли ее старший сын.

Кроме Шторма и девушки в доме никого. Да и можно ли эту лачугу назвать домом?

В небе вспыхивает молния, и, переступив порог, он падает перед девушкой на колени и умоляет забрать его сердце. Песнь моря не смолкает, скажет он, глядя на ее силуэт, освещенным пламенем очага, мне осталось немного, я стану следующим.

— Почему ты думаешь, что я в силах помочь? — спросит девушка, взяв его подбородок в свои ладони.

Руки ее холодные, и Шторм прильнет колючей щекой к ее нежной коже и соврет, глядя ей в глаза:

— Мне подсказали звезды.

И, поднявшись на ноги, притянет ее к себе.

Они не будут говорить о том, что ее время на исходе, что в Королевстве уже знают, что она — другая, — ее выдал кто-то из своих, надеясь, что это спасет его жизнь, что скоро за ней явится стража и вспыхнет Праведный костер на городской площади.

— Раздевайся. — Велит девушка и ухмыльнется.

В полумраке глаза ее покажутся Шторму чернее ночи. Девушка высокая, стройная, а пальцы ее ловкие, и когда она берет в руки иглу, он не может уследить за ее движениями. Она шьет на его коже и поет древнее заклинание, рисует узоры, и после проводит по ним пальцами. Он теперь принадлежит ей, она его заговорила, пришила к себе, и когда она угаснет, он будет тосковать по девушке, чужой и незнакомой, сильнее, чем по морю, что его зовет. Когда море попросит отдать ему сердце — Шторм сможет сопротивляться, потому что его сердце связано договором с другим.

Сердце бьется быстрее и быстрее, и когда девушка, чье имя он никогда не узнает, убирает иглу, он снова притягивает ее к себе. В небе полыхают молнии, гремит гром, и капли дождя ударяются о черепицу на крыше. А он снова и снова касается губами ее губ, отточенными движениями развязывает корсет и совсем не обращает внимания на боль во всем теле. Теперь он ее, и в ее последнюю ночь в Подлунном мире будет с ней.

А потом просыпается солнце.

Шторм возвращается на корабль, и когда команда с любопытством и страхом будет разглядывать узор на его коже, он выставит подбородок вперед и положит широкую ладонь на рукоять кинжала, висящего на поясе.

— Домой. — Скажет он одному из матросов. — Пора возвращаться на остров.

Море гневается и свирепствует. Вздымаются до небес черные волны, с треском обрушиваются на палубу, и Шторму кажется, что никто из них не доберется до берега. Глупая затея, думает он, пытаясь спасти корабль от очередного удара, но губы ещё помнят ее поцелуи, ее шелковые волосы и стоны, раздающиеся в темноте. Он старается не думать, что сейчас она, должно быть, кричит, привязанная к полыхающему столбу, а толпа свирепствует: колдунья, колдунья! — потому что их научили ненавидеть тех, кто на них не похож.

Он просил ее уехать с ним, обещал, что спрячет ее на острове, но она только улыбнулась:

— Это всё колдовство. Приворот. Это, — Она коснулась узора на его груди, — сработает, только если меня не будет рядом. Это мой дар тебе, единственное хорошее, что я сделала в этой жизни.

Он с первой секунды знал, что буря не пустит ее на остров.

Нет, думает Шторм, сражаясь со стихией: море ревнует и злится, значит, получилось изменить судьбу.

Корабль чудом добирается до берега, и он впервые за долгие луны видит поседевшую мать, Грозу, в которой все больше неукротимой силы, младших братьев — Дождя, Ливня и Града. В крепости не смолкает смех и гомон, звучат веселые песни и полыхают на берегу жаркие костры.

А потом возвращается отец, седой и уставший, с каким-то безумным взглядом, и Шторм не узнает в этом старике бесстрашного капитана. Отец беспокойно оборачивается, глядя на берег, почти не слушает, что говорят за обеденным столом, и той же ночью навсегда уходит в море.

И когда за ним следует Дождь, которому и шестнадцати еще не исполнилось, Шторм понимает, что море так просто не сдастся: оно требует плату, требует, чтобы они сдержали слово, иначе оно не будет их защищать, и тогда те, в чьих сердцах живёт тьма, доберутся до острова, убьют каждого, кто не похож на них, сожгут эту землю дотла.

И он снова стоит на коленях перед колдуньей, в глазах которой отражаются звезды. Ее длинные волосы почти касаются земли, босые ноги в грязи, бархатная ткань платья покрыта колючим репейником.

Она протягивает ему белый бутон — цветок жизни.

— Мой подарок для будущего Короля. — говорит колдунья, сестра Шторма. — Море отступит, если наш остров вернется домой, вновь станет частью земли, которой когда-то принадлежал. Если во время обряда Родственных душ наследный принц выберет цветок жизни, я стану его невестой. Наши земли объединятся, и морю не нужно будет нас защищать.

Стоит Шторму взглянуть в глаза сестры, он понимает: она что-то задумала, она чего-то не договаривает.

Гроза храбрится, пытается казаться спокойной, но на самом деле она уже знает: будущий король выберет цветок.

И это страшит ее сильнее, чем мертвые, притаившиеся за спиной.