Скжаки

1

Быт человека всюду легко засасывает. И по-хорошему, и по-плохому тоже. В сущности же — по-плохому почти всегда. Быт — болото, ей-богу, болото.

Даже когда из трясины ты, скажем, выбрался — из как будто родной и знакомой с далёкого детства, из днепровской, как будто бы чистой, но в некий момент зацветающей зеленоватой мутью и начинающей смрадно гнить, распространяя коричневую гангрену на добровольно в неё погружённые части тел, а уж которые люди погружены недобровольно — тех за лодыжки хватая, чтоб не барахтались. Даже когда ты счастливчик, ты с чмоканьем вылез из самого нижнего дна Днепра, извлекая с собой всю семью, а вернее, лишь малые дети тебя и вытащили, ты успешно прошёл налегке по болотистой почве до самой Вислы, где случился привал — ведь нельзя же совсем без привала, правда?! — и ты ждёшь на привале момента, чтобы вернуться, ждёшь, что вот-вот заболоченный Днепр для тебя очистят, но попробуй очистить (зачистить) такую клоаку Авгиеву!

Ты замечаешь, короче, что долго ждёшь. Ты в ожидании, а ведь болото не дремлет, оно ежедневно проверяет свои ловушки. Стоит ногой простоять в ожидании нового шага, глядь — а ты снова в болоте по самое горло. Причём в чужом.

Говорят, эмигрантские версии быта — совсем злокачественные. Я скажу, почему. Ибо их контролируют существа из чужой низшей демонологии.

Нет, ну не только они. Многие могут и порываются контролировать — как в демонических, так и в людских сообществах. Впрочем, ведь чисто людских в нашем мире и не бывает: как правило, смешанные.

2

Ну вот такой вам пример.

Польша. Мазовецкое воеводство. Логистический центр у дубового леса. В нём — огромный ангар — он по размеру примерно таков, как городская площадь. Надпись над входом «Schumacher und Spranger» — название фирмы. Да, с абсолютно не польско-звучащими именами. В том ангаре — конвейеры — неисчислимое множество. Разнонаправленные, переплетённые, причудливо извитые, порою ветвящиеся и многоуровневые; их проектировал, видимо, сумасшедший дизайнер. Лента в конвейерах движется постоянно. Неизвестно откуда, неизвестно куда — как и наша жизнь. А вокруг — белый свет без теней. Постоянный, искусственный, матовый.

В производственном цикле задействованы и люди, и роботы. Те и другие, как правило, вовсе не местные. Роботы прибыли с запада, люди с востока. Впрочем, не издалека, из-за ближних границ. Роботы — немцы, рабочие в большинстве с Украины. Впрочем, эти рабочие только недавно осознали себя рабочими. Раньше-то были учителями-филологами, программистами, мелкими клерками, ведущими инженерами, профессорами вузов. Некая внешняя сила их всех уравняла — под применяемый в Польше евростандарт. Низок он или высок — тут уж дело вкуса. Но одинаков для разношёрстного множества облагодетельствованных недополяков.

Вот, к примеру, Олег. Не знакомы ли вы с Олегом?

Он, как и все понаехавшие учителя и профессора, ныне пакует её — бытовую технику. Собственно, весь его польский быт и вырастает из упаковки вещей для быта. Как и у всех, объединённых с ним общей судьбой конвейерного працовника.

Правда, в отличие от большинства из соседей своих по ленте, он как раз-таки инженер по образованию. Он способен окинуть своим профессиональным взором кое-какие технологические процессы. Описать производственную ситуацию, определить скорость ленты, норму коробок в час, вычислить вероятность ошибок, размеры штрафов, меру уместности требований бригадира — и за всеми подобными ценными вычислениями спрятать от осознания постоянную боль в кистях, непривычных к физическому труду.

Что, вы совсем незнакомы с Олегом? Давайте тогда знакомиться.

3

Лента перед Олегом шла с постоянной скоростью — один метр в секунду. Он давно подсчитал эту скорость — в первую же смену. Он постоянно считал, что помогало не думать. Или, точнее сказать, думать, но в форме счёта.

Шаг ячейки был равен шестидесяти сантиметрам. Светодиод над рабочей зоной моргал один раз в 2,8 секунды. И коробка должна была быть собрана им непременно за три сигнала. Три — это верхний предел. Выше которого сразу пойдут проблемы. Сложно распределить содержимое между двумя, тремя, четырьмя коробками, между пятью — вообще невозможно управиться, «дать им рады». Тут и сирена включается — громко, раскатисто, будто посмеивается. А с потолка на потуги твои безразлично взирает белый холодный свет — именно белый, лишённый какой-либо человеческой теплоты, изливающийся словно лишь для того, чтобы полней уязвить растяпу.

Что у Олега чаще всего вызывает проблемы в работе — это команды по-польски от бригадира или начальника смены. Чтобы суметь распознать их на фоне шума, он поневоле критически замедляется и вопрошает себя: чего от него хотят? Верно, хотят не того, чтобы он застывал и задумывался, но добиваются именно этого.

Вот и сейчас:

— Szybczej! — вскричал бригадир. Что по-русски значит «быстрее».

Чтобы понять, что работать надо быстрее, Олег, как обычно, начал работать медленней. Ох уж проклятый языковой барьер!

Хорошо ещё, указание выдалось односложным и вообще не застопорило процесс. Ладно, он понял: шибчей, так будет шибчей.

Лента ничуть не ускорилась, шла так же ровно, как шла. Но ведь в слове «быстрее» самом по себе, кажется, есть уже нечто такое, что, так сказать, добавляет оборотов твоей работе. Может, тебе и не кажется, но бригадиру — точно.

Стало быть, шибчей. Олег достаёт с медленно тающей стопки плоский картон, ловко складывает в трёхмерную форму, защёлкивает ей дно, внутрь кидает запаянные кульки с товаром, приехавшие по ленте, направляет коробку на склейку и drukowanie даты, после чего она уезжает в соседнее помещение.

Что за предметы он складывает в коробки? Некий ужасно необходимый elektroniczny sprzęt для gospodarstwa domowego, заключённый в совсем непрозрачные полиэтиленовые пакеты, под которыми можно прощупать пластиковые корпуса самых причудливых габаритов и форм. Вроде, детали какого-то музыкального центра, правда, настолько новейшего поколения, что не похожего ни на ощупь, ни с виду на музыкальный центр. Наполнение для корпусов делают здесь же, на предприятии «Schumacher und Spranger», но далеко впереди по конвейерной ленте, где работают более квалифицированные pracownicy produkujący, а не pakujący, как сам Олег. Он никогда не пытался пробраться в зону продукции — ведь всё равно ничего не понимает в электротехнике, у него совершенно другой инженерный профиль.

Вот в другой стороне — куда он направляет по ленте закленную коробку — для него всё плюс-минус понятно. В помещении рядом её тщательно взвесят на электронных весах, далее снимут с конвейера и сложат вместе с другими такими же, ей подобными, в девять рядов на деревянной полете, зафолиюют, взвесят опять — с полетой, после чего отправят уже на склад, чтобы по мере наполнения складских помещений полетами перегружать их на фуры и вон вывозить с территории предприятия…

Впрочем, куда исчезает коробка, его вообще не касается. Ведь перед ним уже новый картон, близнец предыдущего, снова картону Олег придаёт объём, снова защёлкивает, забрасывает товар…

Эти движения сделались правильными где-то на третий день.

А вот на пятый впервые случилось это…

4

На участок его завезли нестандартные стопки коробок. Слишком много позиций выходило в одной ячейке. Он удивился, но пан на elektronicznym wozke сообщил, что всё tak i powinno być.

Он усомнился, взглянул повнимательней на монитор. В эти коробки теперь предполагалось укладывать не четыре единицы товара, как раньше, а целых девять. Разного веса и с разным размером — но в одинаковые ячейки.

Эти предметы да в эти ячейки — никак не укладывались. Он же заранее понял, что не уложатся. Даже пытаться не стал, просто представил объём. Пересчитал — убедился: объём предметов основательно превышал объём упаковки.

Перемудрили поляки. Слишком уж плотная компоновка. Невозможно же будет коробку закрыть без деформации!

— Błąd, — промолвил он тихо. «Блонд» — это значит «ошибка».

Никто не отреагировал.

А коробка уже раскрыта. И лента не ждёт.

Ладно… Раз так уж хотите… он начал складывать.

Первая из позиций вошла идеально. Вторая — уже с натягом. Третья — не помещается. Он ведь с начала знал!

И не поместится. Слышал здесь кто-нибудь о геометрии?

Он продолжал упаковку единственно лишь для того, чтобы потом с уверенностью заявить: вся бесплодность стараний мною подтверждена на практике!

И вот тогда-то с коробкой случилось это…

Глупость какая: третий предмет сделался будто мягче в его руках. Не на ощупь — геометрически мягче, что бы ни значило это антинаучное выражение.

Вот что случилось: углы словно отступили, грани же сделались как бы терпимее к недостатку пространства.

Третий предмет не помещался, но поместился. Сам, без жестоких деформирующих воздействий. Ну а за ним аккуратно в коробку юркнули и остальные шесть — вновь без малейшего напряжения.

То есть, готово, можно картон заклеивать?

Нет же, не может такого быть! Абсолютно не может.

Ведь Олег инженер, он понимает в вопросе, он закончил с отличием инженерно-строительный и десять лет проработал по специальности.

Голова понимает, что невозможно, а руки меж тем — творят это вот самое и невозможное, и непонятное.

В недоумении он отправил коробку на drukowanie. Что ж, уложил, как сумел, если что-то не так — не взыщите.

Ну а по ленте бежали к нему очередные кульки с предметами. Что оставалось Олегу? Снова раскрыть картон…

Первый предмет, второй… Та же ведь ерунда!

Остановился в задумчивости, вынул второй предмет. Перевернул, повернул… Тьфу, всё равно не сходится. Некуда, некуда здесь заталкивать третий!

Но ведь taśma не ждёт. Подбегают по ней новые девять предметов, и снова девять. Некогда думать, пора упаковывать, а не то ты совсем утонешь в летящих в тебя кульках без надежды на выход.

Что ж, он опять попытается вызвать чудо. Как говорится, впихнуть невпихуемое, ранящий ум и пространство безнадёжный третий предмет.

И опять получилось: коробка его приняла. Так, как вода принимает камень.

Не трансформировалась, не порвалась. Идеально закрылась.

Всё? Ну тогда и за третью коробку, пока не поздно.

Неужели успел?

Походило на то. Светодиод важно мигнул третий раз, провожая коробку в дальнейший путь.

«Но ведь это неправильно!» — протестовало в Олеге его инженерное образование. Не бывает такого, поскольку не может быть.

Как инженер, он же твёрдо знает: объём конечен. Даже у жидких, не то что у твёрдых тел. Знает понятие «коэффициент заполнения». Сам ведь рассчитывал, делая чертежи.

Невозможно!

Но знания инженера опровергала следующая ячейка.

С той же историей. Ибо в неё влезали предметы, которые вовсе никак не должны бы влезть. Издевательски, нагло не соответствующие.

А коробки, которым пора бы давно порваться — почему-то не рвались, держали.

С их стороны это некий… пространственный мазохизм!

И ведь обычный картон: Олег проверял на ощупь. И толщина, соответствующая стандарту. Это стандарт для упаковочного картона, а уж никак не для наполнителя бронежилетов.

После пятой коробки Олег позволил себе оглянуться.

Слева — поляк, работал себе спокойно. Девушка справа — тоже. Загружали коробки, точно такие же, как у Олега, не выражали на лицах малейшего изумления.

— Wszystko w porządku? — спросила девушка.

Олег и кивнул.

Хоть, по правде сказать, в каком оно всё порядке? Но ведь не станешь доказывать девушке, что она нарушает физические законы: нужно ей больно знать о таких тревожных подробностях! Девушке незачем физику знать — и без того мила.

Но Олег-то не милая девушка.

Он знает и видит.

То, что он видит, вступает в серьёзный конфликт с тем, что знает.

Перед ним, таким образом, познавательная проблема. Хоть pracownik pakujący и не обязан её решать.

И к тому же он слышит — надо, конечно, прислушаться и хорошенько отвлечься от громкого шума машины, звучащего фоном.

Да, когда ставит на ленту заполненную коробку, в ней иногда (а возможно, что и всегда) что-то тихо постукивает. Будто предметы, уложенные Олегом, как-то по-новому там перестраиваются.

Или как будто их кто-то перекладывает изнутри.

Паранойя какая-то?

А однажды, когда он быстрей, чем обычно, сложил предметы, и бегущая лента уже уносила коробку, он улучил момент, чтоб заглянуть под конвейер — и увидел в зазоре между двумя металлическими опорами…

Трудно сказать, что увидел. Мелькнула тень. Маленькая, очень быстрая.

Точно не мышь. Слишком уверенная для мыши.

Выпрямившись, Олег встретился взглядом с Кшиштофом-бригадиром.

— To jest normalne, — сказал ему Кшиштоф и мимо прошёл.

Что он имел в виду, Олег недопонял. Но уловил в слове «normalne» самое главное. Всё, что вокруг происходит — нормально. Для них нормально. И, раз нормально, не надо искать причины.

Ибо зачем им причины, когда выполняется цель? Состоящая в том, чтобы ленте ничто не мешало двигаться дальше.

5

Вечером он попытался воспроизвести ситуацию на конвейере в остроумном домашнем эксперименте. Положил в обувную коробку деревянные блоки и кубики из конструктора младшей дочки — приблизительно совпадающие по форме и по размеру — ну, с предметами, загружаемыми на работе.

Не влезало. Как и должно было.

Дома, однако, никто не посмел отменить физические законы. Здесь, как-никак, живёт инженер. Не pracownik pakujący, обязанный тупо молчать, веря во всякие бредни, указанные начальством, а человек, технически образованный. Значит, способный отслеживать факты, несообразные с закономерностями, установленными наукой. Значит, достаточно авторитетный, чтоб воспротивиться антинаучному мракобесию. Стало быть, тот, при котором реальность ходит по струночке и хорошенько подумает, стоит ли ей нарушать тот или иной закон.

Это дома. Но вот на работе те же законы либо совсем не работают, либо же действуют как-нибудь по-другому. Вовсе без строгости, без обязательности, без всеобщности.

Но отчего это так? С какой такой стати?

Как ни ответь — пострадает гордость. Ибо закон, исполняемый только дома — он далеко не всеобщий уже закон. Он всего лишь насмешка над верой в науку физику.

А ведь наука, как думал Олег доселе, вовсе не зря отличается от религии. В ней должны действовать не догматы, а эмпирические критерии. Это должны, а на деле выходит что? То и выходит: критерии не подтверждаются. И научная истина вдруг зависает, как необоснованный тезис — важный лишь в меру того, что включён в догмат.

С этой последней идеей Олег не хотел смириться. Долго сидел на кухне, снова и снова высчитывая объёмы. Ничего не сходилось, ну хоть ты тресни.

А ещё под окном кто-то думать ему мешал — всё бродил, всё шуршал, всё похрустывал сучьями, изредка будто взрыкивал. Может, зверь какой дикий, ведь рядом дубовый лес.

Нет, пожалуй, не зверь мешал. Этак ведь и танцору мешали ноги. Будь Олег убеждён в решаемости задачи, не сомневайся в достоинствах собственного ума — и ничего бы ни капли не помешало. Но, увы, и его инженерный ум оказался совсем не востребован в Польше, и задача — из тех, что «со звёздочкой», на любителя…

В спальне проснулась жена Ирина, заглянула на кухню:

— Там кабаны опять. Роют, вытаптывают…

Олег не ответил. Да хоть бы и кабаны: ему-то какая разница.

Он сейчас думал совсем о друком. О главном. Он применил — попытался — системный подход.

Если в системе возникло… вернее, систематически возникает нечто теоретически невозможное, что это значит? А то это значит, что в системе есть кто-то, который работает помимо его расчёта. Или даже помимо любого расчёта в рамках саморефлексии данной системы. Больше того, этот кто-то, наверное, и в штате не числится. Но влияет на результат — и посильнее, чем штатные упаковщики, чем начальники смен, чем бригадир, чем директор фирмы.

Ибо настолько силён, что меняет закономерности самого бытия, каковые уже и влияют на результат.

— Спать ложись, — посоветовала Ирина. — Утро вечера мудренее.

Да какое там мудренее? На работу вот-вот идти…

6

Смена уже подходила к концу. Времени оставалось намного меньше, чем в одной стороне 90-минутной аудиокассеты. Именно так — через милые образы устаревших кассет с песнями родом из школьного детства — Олегу и было намного приятнее, чем в часах и минутах, измерять финальные отрезки времени перед желанной свободой.

Лента на этих финальных отрезках не замедлялась, но, тем не менее, создавала у него впечатление, будто бы движется несколько тяжелее. Ну, как будто она и сама уставала к окончанию смены.

Ясно, не в ленте дело. Просто Олег испытывал особые ощущения от восьмого часа работы. В это время и каждый предмет словно весит больше, и картон ощущается как-то тупее, хоть при всей его тупости по-прежнему режет пальцы, да и свет начинает давить не на глаза уже, а на виски.

Именно в этот предфинальный период Олег получил очередную совсем невозможную комплектацию.

Круче чем в прошлый раз: десять позиций, всё разного габарита. И уверения, что программа не ошибается.

Не ошибается, да: меняет физические законы.

Он уже знал: всё, что влезть не должно, непременно влезет. Всё невпихуемое впихнётся. Можно сказать, само, хотя и при его соучастии. От него что зависит? Не возникать, молчать — и собирать, собирать детальки в картоны, как ни в чём не бывало.

Он и молчал. Но от этого было ему только хуже.

Словно сам соглашался с обманом, направленным против себя.

В раздражении он собирал намеренно медленно. Не чтоб кому-нибудь что-нибудь показать, но чтобы хоть мало мальски удовлетворить тягу к упрямому поведению. Кроме того, хотелось… поймать момент.

И когда самый последний, десятый предмет лёг внутрь коробки, он специально не стал закрывать её сразу. Стоял и смотрел.

Простоял так столбом секунду как минимум — и ничего! А ведь любая секунда задержки бывает критической, так как Олег ну ни капли не виртуоз конвейерного труда.

И вторая секунда — опять ничего. Но на третьей…

Состоялся внезапно тихий… как будто сдвиг.

Даже не звук, хотя слово «тихий» намекает на слуховые эффекты. Более сложное ощущение от коробки. Будто бы в ней чуть уплотнился воздух, между тем как предметы без дополнительного человеческого участия сами нашли себе новое положение. Раз — и коробка с облегчением выдохнула.

Именно так это им и воспринималось.

Спохватившись, Олег резко захлопнул крышку. В этот момент и светодиод мигнул, намекая: пора отпускать коробку по ленте.

Беспокоится, гад! Но Олег был уж больно зол, чтобы любому сигналу униженно покориться. Нет, он не винтик технологичной системы. Он человек, надёлённый и собственной волей.

Он задержал, не отправил коробку дальше. Вместо того — безотчётно перевернул, вовсе не опасаясь, что что-то внутри нарушится.

Нет, не нарушилось, просто коробка слегка приоткрылась снизу.

И тогда он увидел.

То, что на внутренней стороне нижней поверхности перевёрнутого картона — именно там, где проходит сгиб, вдруг на глазах его проступила тонкая линия. Не напечатанная, не процарапанная. Словно бы чем-то продавленная изнутри.

Или продавливаемая?

Собственно, знак. И Олег сразу понял, что это знак. Хоть назначения этого знака как раз и не понял.

Круг, довольно неровный, как будто прочерчен ногтем. Через него — диагональная линия. А на последней — три маленькие насечки.

Он провёл пальцем по знаку. Линия шероховата. При этом картон не прорван. Не заводская, поди, перфорация. Всё очень мелко, но очень точно. Хоть не машинная точность — уж больно неровный круг. Ну и кому бы взбрело эти линии здесь продавливать?

Снова защёлкнул дно. Кстати, снаружи подобного знака не было. Словно он предназначен для кого-то, кто не снаружи.

Снова раскрыл — сам не зная, зачем перепроверяя своё наблюдение.

И ведь не зря. Знак на сей раз исчез.

Точно, исчез. Картон идеально чистый. Чтобы Олег теперь думал, что всё померещилось? Не померещилось. Он здоров. И вообще не предрасположен к галлюцинациям.

Замер. Поёжился. Хмыкнул. А лента шла.

Сзади его кто-то толкнул в плечо:

— Co się stało? Co robisz?

Ах, да. Надо цо-то робить…

Что ж, он закрыл коробку, перевернул обратно, отправил дальше. На автомате сложил и отправил ещё четыре, чтобы наметившийся завал не парализовал работу.

Но на шестой из коробок снова позволил вольность. Или, вернее, исследовательский подход. С выполнением требования методической чистоты наблюдения — или эксперимента.

Раскрывая картон, Олег специально осмотрел его до укладки. Убедился, что нет никакого знака ни на внутренней стороне дна коробки, да и больше нигде. Чисто! Ну что ж, вот теперь можно будет складывать.

Невозможный объём снова легко утрясся. Снова случилось внутреннее движение. Ну, раз так…

Резким движением он распахнул коробку. Знак был уже на дне.

Знак — тот же самый, разве что малость чётче. Круг, перечёркнутый линией, три насечки. И ещё… То, что Олег только сейчас заметил: а от круга-то вниз отходила ещё коротенькая черта. Ну почти что как хвост.

Отправляя коробку, Олег машинально взглянул под конвейер.

Там, в темноте, между двумя металлическими стойками, куда свет с потолка почему-то не добивал, что-то как будто бы шевельнулось.

Не человек — некое низенькое существо. Очень лохматое, с маленькими блестящими глазками. Олег не увидел его — дорисовал в уме. Ведь в темноте этих подробностей и не приметишь.

То, что блестели глаза… Может, и не блестели они в темноте. Просто смотрели очень внимательно и разумно. Не угрожающе, вроде, но как-то требовательно и остро.

В общем, Олег был не то чтобы изумлён, он едва-едва не отшатнулся от такого пронизывающего взгляда. Но припомнил, что всё-таки он инженер. Инженерам не след отшатываться от реальности.

Потому он заставил себя нагнуться чуть ниже.

И на сей раз реально увидел… Увидел руку, высунувшуюся из темноты. Да, не лапу, а руку, хоть руку и нечеловеческую. Тонкую, с длинными пальцами, серую от пыли. Эта рука взяла и коснулась днища коробки снизу. Аккуратненько так и уверенно — движением мастера, проверяющего баланс конструкции.

И исчезла.

Коробка уехала вдаль по бегущей ленте.

Олег выпрямился.

Сердце его билось ровно. Но подозрительно ровно.

Так… за работу…

Но он посмотрел на свои ладони. Там на коже остались следы от картона.

И один отпечаток. Странный такой. Круг? Перечёркнутый круг. На линии — три насечки. Словно бы кто-то знак с тех коробок приложил и к нему.

Он в испуге потёр пострадавшую руку о брюки.

След остался, не стёрся. Небось, на всю жизнь клеймо?