Скифский Журавль

В июле Синее болото было настоящим другим миром. Буйным, цветущим лугом посреди леса. Вся его топкая котловина вспыхивала сине-фиолетовыми факелами люпинов. Смотрела на это великолепие Анна, жена егеря Сергея, с биноклем на шее и блокнотом в руках. Орнитолог-любитель с дипломом биолога и душой фанатика.

— Красота-то какая…, а на краски для 54-го драгунского полка опять не хватит, — тихо причитала она себе под нос, аккуратно поправляя металлическое кольцо на лапке пойманного полевого жаворонка. — Одно кольцо — пятьдесят рублей. А один солдатик — триста. Несправедливо.

Это было её главное, тщательно скрываемое от коллег-орнитологов хобби. В маленькой комнатке дома на кордоне стояли полки, заставленные… Не блокнотами, не чучелами птиц, а аккуратными рядами оловянных солдатиков. Самыми обычными, серыми и невзрачными. Анна обожала превращать их в шедевры. Под кистью рождались алые мундиры британцев, синие шинели наполеоновских гренадер, зелёные куртки австрийских егерей. Это было её медитацией. И вечной статьёй расходов, с которой воевал семейный бюджет. Продавать? Нет! Это как ребенка продать — так думала Анна.

Её научная страсть была серым журавлём по имени Ласточка. Такая вот двойная птица. Вернее, «Grus grus, кольцо XC-782, спутниковый передатчик „Пеликан-М“. Именно эту птицу, помеченную ею два года назад здесь же, на Синем болоте, она выходила после того, как та сломала крыло о ЛЭП. Выпустила. И теперь следила за её маршрутом через спутниковый сервис, оплачивая подписку из своих же денег.

И вот, просматривая данные утром за чаем, она ахнула.

— Серёжа! Смотри!

Егерь Сергей, доедая бутерброд, подошёл и взглянул на экран ноутбука. Кривая маршрута, которая обычно уверенной дугой уходила из Ленобласти на юго-запад, к испанским зимовкам, вдруг совершила резкий зигзаг и остановилась. Совсем не в Испании. А в деревне Заречье, что в трёхстах километрах к юго-востоку.

— Сломался «пеликан»? — спросил Сергей.

— Нет, сигнал стабильный. Значит, передатчик цел. Но птица… птица не там, — в голосе Анны звучала паника. Наблюдаемый со спутника журавль был её детищем, её гордостью и главной научной надеждой.

Через три часа их «Нива» тряслась по проселочной дороге. Анна лихорадочно проверяла координаты.

— Может, браконьеры? — мрачно предположил Сергей.

— С передатчиком? Слишком рискованно.Не нужем им журавль. И зачем увозить так далеко?

Заречье… Такое название обычно дают, когда другие варианты уже заняты. Этв самая деревня встретила супругов покосившимися заборами и всеобщим запустением. Координаты привели к крайнему дому, где за плетнём мирно паслось козье стадо. Серые, белые, пегие, животные мирно перешагивали узловатыми ногами, равнодушно смотря на людей. А среди коз, важно вышагивая и поклёвывая зерно, и была Ласточка — взрослая, статная серая журавлиха. На ее ноге хорошо читалось металлическое кольцо.

Из дома вышла пожилая женщина в платке.

— Правильно мы к вам, баба Маша? — спросил Сергей, выходя. — Он уже примерно знал, кто может приютить птицу. По дороге связался с егерями из этих мест.

— Ко мне, ко мне. Это вы за Цаплей-то?

Оказалось, журавля нашли недавно на окраине деревни, со следами крови на крыле, но без явного перелома — вероятно, пулевое ранение или порез о проволоку. Баба Маша и её внук выходили птицу. Назвали Цаплей. И… приручили. Птица больше видела от людей доброго чем злого, вот и далась. Журавль жил в сарае, выходил гулять во двор и совершенно не боялся людей. Коз тоже.

— Забирайте, ради бога, — вздохнула баба Маша, когда Анна, дрожащим от волнения голосом, объяснила суть дела. — Жалко, конечно, привыкли. Но он же дикий, ему на воле летать надо. А у нас тут Лёшка, другой внук, с рогаткой шалит, да и соседские псы… как бы чего не вышло.

Отъезд был трогательным и нелепым. Ласточку-Цаплю уговорили зайти в транспортную клетку только после того, как баба Маша насыпала туда горсть ячменя. Внук Ваня, который водил птицу, прослезился.

Обратная дорога была тихой. Анна смотрела на клетку, где стояла её мечта, все же ставшая домашней птицей.

— Что будем делать? — спросил Сергей. — Жрыся помнишь?

— Реабилитировать. До весны. Надо заново научить ее бояться людей, вспомнить, что она — журавль, а не большая домашняя курица.

Работа закипела. Ласточку поместили в большой вольер на окраине кордона, куда Анна приходила только для того, чтобы незаметно оставить еду — рыбу, лягушек, зерно. Девушка наблюдала через бинокль, как птица постепенно дичает, начинает настораживаться при виде человека. Зимой вольер стоял в пустом питомнике для диких животных в областном центре — там же, где жила Жрысь. Впрочем флюиды приручаемости через клетку не распространяются. Иногда Анна, заходя проверить журавля, видела на соседнем вольере упитанную рысь и качала головой: «Вот тебе и дикая природа».

Весна пришла ранняя и дружная — снег сошел мгновенно. Синее болото освободилось ото льда, люпины ещё только набирали силу, но воздух уже гудел от возвращающихся стай. День выпуска Ласточки был солнечным и ветреным. Анна и Сергей открыли вольер. Журавль вышел не сразу. Он долго смотрел в небо, где клином пролетали его сородичи. Потом сделал несколько неуверенных шагов, расправил крылья и, тяжело взмахивая, пошёл на взлёт. Полёт был сначала низким и неуклюжим, но с каждым метром он набирал высоту и уверенность. Вскоре он стал маленькой точкой, а затем и вовсе исчез в лазурной вышине.

Анна вытерла предательскую слезу.

— Всё. Полетел домой.

— На гнезда? — уточнил Сергей.

— Надо надеяться.

Девушка следила за сигналом ещё неделю. Ласточка кружила над областью, будто вспоминая дорогу. И вот, спустя семь дней, сигнал стабилизировался. Прямо на Синем болоте. Анна, не сказав ни слова Сергею, пошла туда одна.

Синее болото шумело шепотом камыша и пьянящим запахом люпинов. Анна шла осторожно, по знакомой тропке, сверяясь с GPS-трекером. Сигнал вёл сначала к воде, а потом к одному из немногих сухих бугров, поросшему молодой сосной. Именно под этой сосной, судя по карте, сейчас сидела Ласточка.

Девушка подошла, затаив дыхание. Но журавля не было. Видимо, спугнули. На бугре виднелось лишь крупное, аккуратное птичье перо. И что-то блеснувшее рядом у корней сосны.

Анна наклонилась. Сначала подумала — консервная банка. Но, отодрав прилипший мох, ахнула. В её руке лежала тяжелая, прохладная фигурка из тусклого, но явно жёлтого металла. Скифский олень. Стилизованный, с вытянутыми вперёд рогами и подогнутыми ногами, покрытый вековой патиной, но сохранивший чёткость линий.

Девушка стояла, не веря своим глазам, сжимая в ладони кусочек древней истории. Болото хранило не только птиц. Оно хранило и это.

Вечером Анна положила находку на кухонный стол перед Сергеем.

— Вот, — только и сказала.

Сергей свистнул, взяв в руки тяжёлого оленя.

— Ну что ж… Поздравляю. Теперь у тебя есть самый редкий и самый древний солдатик. Кавалерист… или как его назвать. Его только раскрашивать не надо.

Анна молча смотрела на фигурку. В её голове проносились цифры: «полгода подписки на спутник… новая партия колец… краски VallеХА, которых почти нет в области… тот набор наполеоновских кирасир…»

Через месяц в их доме появилась большая упаковка. В ней лежали два десятка оловянных заготовок, тридцать баночек редких красок, кисти самого лучшего качества и книга по униформе российской гвардии 1812 года.

Сергей, заглянув в комнату жены, увидел, как она, сгорбившись под лампой, с хирургической точностью выводит кистью алый лацкан на мундире Преображенского офицера. На её лице было выражение абсолютного, безмятежного счастья.

— А оленя-то не жалко? — спросил он. — Ты ж его нашла…

Анна оторвалась от работы, её глаза блестели.

— Нет. Он две тысячи лет пролежал в земле, чтобы я сейчас могла сделать вот это, — она показала кистью на стройные ряды уже раскрашенных солдатиков на полке. — Он выполнил свою миссию, и теперь в музее. А я выполняю свою — здесь.

Девушка снова наклонилась над столом. А за окном, над синим морем люпинов, с мелодичным курлыканьем пролетал клин журавлей. Один из них, возможно, был Ласточкой. И все они были дикими. Свобода… Как и она теперь — свободна творить свою маленькую вселенную на кончике кисти.