Скитальцы

1

Плоть. Разум. Боль. Они разделились, и теперь одна мысль отличима от другой. Того, кто помог, убивать не хочется. Другие же – осталось немного. Но, в чём причина? Откуда ненависть? Это понять надо. А… не выходит. И плевать! Принять назначенную роль – не так уж страшно. Вселенная всегда ведь возвращает всё сполна, и ты, в таком случае, – лишь орудие.

Терзания одного пехотинца.

***

Завизжал зуммер, полыхнули сигнальные огни, и десантный челнок выплюнул в сторону планеты десять сотен капсул. Жаростойкие оболочки грелись добела и пачкали атмосферу дымными треками. Нас заметят – это точно, но так даже лучше. Пусть те, кто внизу, знают и готовятся, – грядут перемены, и обратного хода уж нет.

Сеять и опекать жизнь любой ценой – наша главная миссия. С тех самых пор, как Земля погибла, а заброшенные миры стали ценнее всего на свете.

Мы милостивы к выходцам из «прошлого», даже уважаем их. Однако, смеет ли кто отвергать истину? Нашу Веру? Она – рывок в будущее! А, кто не понимает этого и покоряется животной сути своей, – будет наставлен, спасён от гниения и страданий. Таков путь, так нас учили, и лишь это мы множим… далее.

Сразу после высадки мы молимся. Что бы ни творилось вокруг, – буйство стихий-то или атака кровожадных тварей, – защитный купол даёт время на молитву и оценку ситуации. Это безумно красиво, особенно, ночью, – сотня ярких полусфер, что переливаются миллионами разных цветов.

Ни один из воинов Церкви не ринется в бой без начитки заветного текста:

«Я свет в ночи. Я жизнь дарую и будущее. Храни меня, Боже, – я твой без остатка. В назначенный час Вечность примет меня. Будь со мной, о, Владыка! Я – орудие твоё!»

Сегодня воевать не требовалось. Всё вокруг заполняла тишина, лишь звуки лесной живности да слабое дыхание ветра нарушали покой. Мы разбили лагерь, и готовы были к любому исходу. Те, кому полагалось спать, приняли транквилизатор, – действие священных слов так просто не отменишь, – остальные же патрулировали местность, способные в любой момент обернуться карающей дланью Господа.

В мире и спокойствии миновало пару дней. Мы составляли карты местности, изучали всё вокруг. Иония оказалась прекрасной планетой,пригодной как для человека, так и для всего, что он привык видеть рядом с собой. Первые поселенцы прибыли сюда более трёх стандартных веков назад, и, видно, без связи с другими мирами всё же одичали.

Кружась на орбите, мы так и не обнаружили развитых городов. Мир этот был «чист», привычных следов активности двуногих в нём не наблюдалось. Что-то здесь пошло не по плану, ведь очень странно, когда народ, что построил звёздный флот и освоил дальние уголки Вселенной, скатывается вдруг до уровня туземцев. И вдвойне странно думать о них, как о тех, кто с человечеством никак не связан.

Раньше требовалась сотня-другая лет, чтоб добраться к Ионии. И представить трудно, чего натерпелись первопроходцы того времени. Страшная это участь – поколение за поколением не знать, кто ты и для чего предназначен, а о прежних безотходных технологиях и говорить нечего. Хоть и не в явной форме, однако, использование в синтезе припасов всей органики на борту – явный перебор. К счастью, теперь то лишь страницы истории.

Изобретение транспортала упростило жизнь – только так и началась настоящая экспансия, однако по той же причине сгинул и родной мир. Портал нужно открывать только за пределами Системы – остаточной энергии с избытком хватает, чтобы пронзить всё живое убийственной дозой гамма-излучения на миллионы километров вокруг. Жаль, обнаружилось это слишком уж поздно.

Мощь звезды в кармане, и мгновенные переходы длиною в вечность – вот меньшее, что можно сказать о нынешнем человечестве. А ещё… неведомые дали манят нас так же, как в век дерева и металла. Но беда в том, что метание энергии в пространство не делает из нас творцов. В деле этом, видно, требуются иные силы.

2

Я… чист. Хорошо сейчас, спокойно. Дышу, и не могу насытиться. Частички нового мира пронзают меня. Знаю это. Чувствую. Боль ушла, я и не помню, какова же она. Все долги уплачены. Я – новое начало.

Терзания одного пехотинца.

***

Сержа Клемпо искренне ненавидели многие. Точно никто и не скажет, отчего так сложилось, однако нелюбовь к парню множилась с первого дня его службы, а с момента прибытия на Ионию, бойцы вообще забыли о всяких приличиях. Люди мы такие или, может, от Сержа удача отвернулась, но итог был один – роль презираемого ничтожества досталась именно ему.

Я, как бортовой капеллан, имел в арсенале ещё и специальность психолога. Клемпо попал в ряды моих подопечных, и два часа в неделю я слушал его исповеди, а затем помогал всё это принять и осмыслить. Ситуация была под контролем, но лишь до тех пор, пока мы летали меж звёзд.

«Отец Каск… кажется, я… умру», – сказал он на последнем сеансе, а спустя день ступил на путь, о существовании которого никто и подумать не мог.

Парень что есть сил вопил почти сутки. Он страдал, а мы не могли понять, в чём же дело. Всё продолжалось до тех пор, пока я не прочитал молитву Мира. Пришлось активировать щит, чтоб Слова не подействовали и на остальных. Сержа связали поплотней, а в рот сунули кляп. Тишина в таком деле – обязательна. Мне понадобилось меньше минуты, чтоб обвалить и вокруг себя привычную реальность:

«Помоги мне, Великий. Одари благом своим. Душа моя и кровь, – лишь твои. Дай силы мне, Боже! Позволь служить вечно!» – На последнем слове взгляд мой потонул в иллюзиях, а губы сложились в улыбку. Я попал в мир, где хорошо и уютно, где любовь и радость – базовые элементы Мироздания. Молитва эта применяется только в крайних случаях, она помогает справиться с чем угодно, но выводит тебя из строя почти на сутки – совсем, как наркотики наших предков, – творцы или... скорее, тренера, видно, знали своё дело, когда занимались дрессировкой нашего мозга...

Меня аккуратно уложили на землю и активировали костюм, так я буду под контролем медпрограммы. Прозрачная оболочка с надписью «Офицер ранга 3. Преподобный Гарвин Каск» закрыла лицо, а замок шлема тихонько щёлкнул.

Сержа Клемпо обступили люди. Все они принялись осматривать «пациента», и ломать голову над тем, что с ним такое? У парня выпала часть зубов и начался экзофтальм. Правый глаз у Сержа почти полностью вышел наружу, а левый только начинал выпячиваться. Пальцы сжались в спазме так, что выступила кровь из ладоней. Мышцы рвались в судорогах, а кости тихонько трещали. Кто-то вообще способен понять, какие муки испытывал тот несчастный? Священный текст освободил его!

Сперва думали, будто боец подцепил какую-то местную инфекцию, но вся наша технологическая мощь с абсолютной точностью указывала на то, что Клемпо «чист» от болячек такого рода. Однако тело его продолжало калечить себя, Молитва лишь на время оградила бедолагу от боли.

3

Внутри меня – страх. И я цепляюсь за него… ведь только так вижу крохи себя прежнего. Я – меняюсь. Что-то давит, оттесняет… меня. Куда? И что? Я, чувствую всё до капли, и жду. Когда же это кончится?

Терзания одного пехотинца.

***

Спокойствию пришёл конец, когда вдруг заявились парламентёры. Их было пятеро, высокие и мощные, они не оправдали наших ожиданий. Притяжение планеты здесь раза в полтора выше стандарта, так что мы ждали приземистых и кряжистых людей с тяжёлыми костями и деформированным черепом.

Туземцы спокойно вошли в лагерь, никто и не думал им препятствовать. Чего бояться-то? Лёгкая одежда да сандалии из грубой кожи – и всё их облачение. Но безобидность происходящего оказалась иллюзией. Воины Церкви уверовали в свою избранность и законное право покорять миры. Бойцы смотрели на дикарей, и видели в тех лишь ребятню, что пришла хвастать перед взрослыми. Нельзя было думать на сей счёт так.

Разговор с аборигенами начался с довольно прозрачного предложения:

«Уходите! Мир этот не для вас!» – заявили туземцы. Бойцы после этого дружно хохотали добрых пару минут, пока в эфире не прогремел голос генерала:

«Всем заткнуться!» – рявкнул Клим.

Прозвучал приказ, – и все замерли, тишина нарушалась лишь шорохом опадающей листвы, даже лесная живность и та притихла.

Как стоит подбирать слова в важном разговоре, так и в данной миссии следовало делать всё правильно. Ведь «боги» спустились с небес, чтобы неразумных чад своих направить на путь «истинный», хотя и смотрелись весьма странно на их фоне. Святое воинство наше походило на варваров, тех самых, что ещё на заре времён радостно потрошили друг дружку, и всё это творилось с яростью истинных фанатиков. Нравилось им, отсталым, угождать своим лживым божкам.

Большинство наших бойцов были клонами из одного набора. Идентичные практически во всём, они стремились к демонстрации своего уникального «я».Тела парней покрывали татуировки и декоративные шрамы. Вера наша подобного не запрещала – раз душа воина желает чего-то, – значит, так тому и быть. Парламентёры же казались настоящими титанами в сравнении с любым из нас – красивые и мощные, они смотрелись, как тигры на фоне затасканных котов.

Мы понимаем друг друга – вот на что следовало обратить внимание! Одичалый народ ведь утратил бы и язык? Да и о других мирах они знать не должны… Но осознать всё это в полной мере на момент переговоров было невозможно.

Генерал Клим терпеливо держал паузу. Когда он собрался нарушить молчание, всё внезапно пошло кувырком.

К Сержу Клемпо приставили бойцов и включили защитное поле. Но всё это обернулось против нас. Никто не слышал криков и стрельбы, когда Серж рвал сослуживцев, да и произошло всё в считанные секунды. Сейчас уже очевидно, что Клемпо вовсе и не болел, лишь тело его отчего-то решило измениться, будто слово «человек» больше не имело к нему никакого отношения. Лицо вытянулось, превратилось в хищную пасть, человеческие глаза выпали, а на их месте появились другие, – ярко-жёлтые с узким тёмным зрачком, и сияла в них чистая злоба.

Бойцы, что были рядом с куполом, также ничего не успели сделать. Они лишь объявили тревогу и вспороли землю залпами лучемётов, когда Серж повредил генератор, а щит выключился. Существо, что ранее было воином Церкви, будто сошло со страниц книг древних мифов. Оборотень – вот первое, что приходило в голову.

Монстр перемещался слишком быстро, никто так и не смог сделать ему что-либо. Все наши военные новшества, похоже, не так уж эффективны… Существо покалечило нескольких вояк и скрылось в лесу. Не самый приятный исход, особенно, для пострадавших, а туземцы восприняли данное действо вообще по-своему.

«Ничтожества!» – воскликнул один из них. – «Так и не научились усмирять свою злость! Убирайтесь! Вам здесь не место!»

Владимир Клим был во всеоружии, но силу решил показать как можно проще и доходчивей. Используя ускорение сервов костюма, он вмиг оказался возле одного из «гостей» и ударил того в грудь. Генерал, видимо, хотел вырвать сердце или просто проткнуть жертву насквозь. Любой из нас не пережил бы и доли такого удара, но дикарь лишь сделал пару шагов назад и стал на колено. Лицо бедняги перекосилось от боли, однако он до сих пор дышал, а ярость льдинок его глаз лишь явно умножилась.

«Кончай их!» – орал Клим и палил из всего, чем снарядили его военные инженеры. Воздух вокруг пятёрки гостей светился и мерцал, а земля под ногами плавилась. Гул стрельбы спугнул птиц, они взмыли в небо и беспокойно кружили над местом казни. Их крики сперва звучали вразнобой, но в какое-то мгновение достигли порядка, высшей точки, а затем слились воедино. Этот тысячекратно усиленный вопль стал единственным, что теперь заполняло всё вокруг, каждую точку пространства.

«Стоять!» – приказал генерал, и всё прекратилось. Казалось, будто вечность миновала, но прошло чуть меньше минуты.

«Глупцы. Только крошить вы и умеете», – прозвучал будто отовсюду чей-то голос, и в следующий миг из облака раскалённого газавырвалось несколько размытых теней.

Энергия звезды в кармане...

Глупо ведь было считать, что это и есть вершина. Право нашего первенства – лишь фантом. Это мы – дикари. Ухватились за «дубину» потолще, да мним себя богами.А всё ведь совсем иначе…

Костюмы, щиты, лучемёты, то барахло, что считалось высшим достижением, теперь будто не существовало. «Парламентёры» потрошили голыми руками всех без разбору – тратили пару ударов, и шли дальше. Это было истребление. Механика и рутина – совсем, как на фабрике.

Бойцы старались, но потуги их походили на жалкие трепыхания. Как у зверька, что идёт в расход из-за мяса и шкурки.

Ты подвешен вниз головой, и лапки твои в стальном захвате. Ты извиваешься, хочешь цапнуть обидчика, ведь зубы твои остры, и не раз выручали прежде. Однако... всё это – бесполезно. Стальной руке плевать. А тебе предписано лишь ждать, когда один точный удар раздробит позвонок у основания черепа, и ты распрощаешься с жизнью.

4

За что мне такая жизнь? Я же один из них? Мы – братья. По оружию и… крови. Неужели этого мало? Похоже, да... раз меня терзают все разом, будто иначе попросту нельзя. Есть ли шанс хоть что-то поправить? Я – готов к переменам. Любым! Другой семьи ведь так и не обрёл. Но важно знать, поможет ли это?

Терзания одного пехотинца.

***

«Ты готов, и скоро станешь одним из нас», – первое, что я услышал, когда очнулся в селении туземцев. Генератор щита я потерял, оставалось лишь принять всё, как есть, что бы это ни значило.

У костюма моего до сих пор был контакт с сервером, именно так я смог изучить записи и узнать, что произошло вообще.

Мы столкнулись с тем, что прежде не попадалось, а действовали, как обычно, двинулись по «накатанной». Механика и рутина в этот раз не оправдали себя. Вселенная наконец проучила нас, щёлкнула по носу тем, что мы чтили превыше всего. Если с собою быть честным… Диктовать, транслировать свою волю – за это пришла расплата, «бумеранг» вернулся, и закон силы теперь познаётся нами с иной стороны.

У меня был целый день, чтобы изучить всё, что случилось в лагере. Похоже, я единственный, кто выжил, не считаяКлемпо. Ближе к вечеру и его приволокли в посёлок. Монстр-Серж теперь выглядел гораздо крупнее человека, он весь покрылся шерстью и походил на помесь земного волка с чёрти-чем ещё.

Я не чувствовал тревоги или страха, даже молиться не было нужды. Туземцы казались вполне мирными, и недавняя резня вдруг превратилась в полузабытое воспоминание.

«Следуй за мной», – сказал один из недавних парламентёров, и я пошёл.

В центре посёлка собралось по меньшей мере пару тысяч душ, а огни костров на холмах вокруг давали понять, что людей здесь гораздо больше. На помосте лежал связанный монстр. К Сержу неспешно подошёл человек, он поднял руку, и гомон толпы сразу стих. Даже сама природа решила вдруг подыграть – ночная жизнь леса и ветер, всё замерло.

– Этот несчастный – жертва! – начал он. – Плод злобы своего народа. Но они не умеют иначе! И праотцы наши были такими! – Человек замолчал, позволяя всем впитать сказанное. Когда люди вдоволь нашептались, он снова продолжил говорить:

– Мы поможем! Он вновь станет тем, кем должен. Сила наша в единстве! Давайте же очистим бедолагу! Пусть зло бывших собратьев оставит его!

Человек подождал, пока гомон согласия вдоволь нагуляется в толпе, и объявил:

– Мы готовы! Так начнём же!

Люди закрыли глаза и застыли на месте. Они плавно вдыхали и выдыхали, будто перекатываясь с одной волны на другую. Лишь трое наблюдали за происходящим – я, монстр и человек с помоста. Человек стал у огромного барабана и начал отбивать ритм. Медленно, удар за ударом, он постепенно ускорялся. Под низкие пульсации звука люди делали то вдох, то выдох. Грудь каждого вздымалась всё чаще и чаще. Вот барабанщик достиг пика, и стало не различить отдельных ударов. Всё смешалось. Низкий гул, будто от мощнейшего грома, теперь был повсюду. Но вдруг всё прекратилось. Люди застыли. Их лица раскраснелись и покрылись потом, а горячие тела, казалось, обожгут, стоит к ним прикоснуться.

Барабан умолк. Никто не дышал.Все слушали, как зарождается новый звук.Тысячи и тысячи сердец бились в унисон… Я слушал, и не мог понять, правда ли это?

Что есть моя вера в сравнении с их? Вот же оно – единение! Да такое, что можно лишь мечтать!

Люди медленно выдохнули. И это освободило ещё одну силу. Плотный туман укрыл землю белёсым одеялом, и ничего нельзя было различить под ногами, всё стало молочной дымкой.

Барабанщик стоял на коленях и тяжело дышал. Он смотрел, как тонкие щупальца тумана тянутся к монстру и оплетают его. Оборотень трясся, всё хотел освободиться от пут. Когда тело его полностью окутал туман, застывшую тишь пространства разбил вдребезги яростный рык.

«Вот и финал», – подумал я, и всё действительно кончилось. Туман развеялся в одно мгновение, и вместо чудища на помосте теперь лежал нагой Серж Клемпо. Он плотно поджал колени к груди и рыдал, не стесняясь.

Когда меня вдруг взяли под руки, я не сопротивлялся. Думаю, запросто можно было вырваться и сбежать. Я ведь до сих пор в костюме, и заряда в нём хватит на пару дней, а ещё... я могу позвать помощь, или даже предупредить тех, кто на корабле. Но, по правде, обо всём этом я и думать забыл... ведь давно уже принял решение.

Я стоял на помосте, а человек снова что-то говорил. Я не мог разобрать слов, даже не хотел, я лишь верил судьбе, и ждал финала.

Мы взываем к небесам, но ведь мним себе их покорёнными… А, какой прок от всей нашей мощи? Энергия звезды на «мелкие расходы» да обузданное пространство... Насколько значимы наши заслуги? Сознаём ли мы их? И что вообще с этого?А здесь ведь творятся и свои чудеса. Источник им – сами люди. А я… я лишь хочу стать частью чего-то настоящего.

Жизнь, цивилизация… они посеяны давно, и процветают.Помощь здесь не нужна, и нам здесь не рады... Истинно так... Но, кажется, мы и сами себе не рады. Кто знает, может, без таких и мир станет лучше?

Больше не было сил ждать. Ритм начал свой бег, и я спешил присоединиться. Я дышал снова и снова, и ждал одного – поскорей бы почувствовать, как сердце моё станет едино с мириадами других таких же, и плевать, если меня сейчас «переделают»– мир этот прекрасен, а я уже часть его!

5

Сегодня жизнь обретает смысл – отбор пройден, и я отправляюсь с Миссией. Это – удача, а ещё шанс стать чем-то важнее... обычного клона. Хочется верить, что так и сложится. Всё будет хорошо. Этот путь – верен.

Терзания одного пехотинца.

***

Я с трудом разлепил глаза. Вязкая дрёма никак не желала отпускать, видно, решила, что я навечно увяз в её владениях. Буйная зелень уходила в бледно-синие небеса, покачиваясь от слабого ветра. Я помнил, как взошёл на помост, и то, как волна восторга захлестнула меня, а затем унесла куда-то. Вот и всё… Вдруг я понял, – нельзя терять и минуты! Нужно действовать!

Вскочил я, видимо, слишком уж рьяно, – народ испуганно прыснул в стороны, как от заразного. Я бежал, и никто не пытался мешать. Цель обозначилась, и я готов был на что угодно, только бы достичь её. На ходу я тестировал костюм, благо, что его так и не сняли. Всё отлично! Ресурсов хватит с лихвой, чтоб добраться до челнока, а потом и до базы!

На месте нашего недавнего лагеря было пусто, лишь блестящие лужицы оплавленного грунта да разбросанный повсюду хлам напоминали о сражении. Хотя... вернее ведь бойне.

Я добрался до челнока, включил программу запуска и стал ждать. Вскоре шлюз захлопнулся, на пульте замерцал индикатор с надписью: «Приготовиться к старту», а спустя пару минут я уже тихонько стонал от впившейся в тело перегрузки. Я вывел судно на требуемую орбиту сам, оставшуюся же часть пути поручил автопилоту. Следовало отдохнуть и хорошенько подумать, как рассказать всё то, что произошло при первом «контакте». Командование наверняка уж изучило записи, и гарантированно готовит ответный удар. Но этого – не должно случиться! Так нельзя!

Вскоре челнок плавно затормозил и начал стыковаться со станцией – громадиной, что построили прямо в космосе множество поколений тому назад. Сколько душ здесь побывало? А сколько растворилось во тьме пространства, так и не познав предназначения? Сейчас здесь почти сотня тысяч персонала в сознании, и почти вдвое больше погружено в сон без сновидений. Наше развитие всё же не отменяет резерва кадров, правда, порой ждать своей очереди этим людям приходится не один десяток лет.

Память до сих пор извергает из неведомых глубин всё то, что скопилось за время гибернации. Как и всегда, ничего конкретного, – лишь тревога да страх до дрожи. А виной всему – крохотная частичка разума, что не спала, пыталась понять, что творится вокруг и почему. Она анализировала, стремилась решать хоть что-то, разрывалась от противоречий в попытках разгадать секреты странного мира, в котором оказалась. А первые часы после пробуждения всегда самые страшные. Мерзкий клубок сомнений и гадких трусливых мыслишек превращается в град камней, что валятся на тебя, стремясь обернуть разум в ничто. Только предустановленные программы и помогают пережить такое, а ещё… пара особенных Молитв.

Свет в челноке мигнул, затем ощутимо тряхнуло. Видимо, оператор спешил, раз решился испытать прочность компенсаторов, а не включить обратный ход. Я сбросил боевой костюм и остался в обычной бортовой робе. Нельзя давать и намёка на враждебность! Довольно злости!

Закачка воздуха в стыковочную камеру закончилась, и сразу же щёлкнули входные клапаны. Прежде, чем открылась дверь, я одел на руки браслеты и смиренно стал на колени. К несчастью, даже в этой «позе» есть шанс схлопотать дыру в черепе. С другой стороны – пожелай они смерти, так я б давно уж бороздил межзвёздное пространство в виде облачка невинной органики.

Дверь открылась. Проход на станцию закрывала бронеплита с окошками для стрельбы. Пробраться внутрь смогла бы разве что какая-нибудь мышь. Судя по калибру оружия в бойницах, за ограждением поджидала пара «автономок». Операторы управляют ими с безопасного места. Людей не послали, значит, есть подозрение и на что-то «биологическое».

– Привет, Гарвин! Как жизнь? – раздался голос из-за брони. Неофициальный тон командира – плохое начало, Кир Бартон позволял себе опускаться до «незатейливого» тона лишь в режиме «резки» собеседника на мелкие дольки.

– День добрый, адмирал, – медленно проговорил я, отсчитывая удары сердца и пытаясь не думать, что сейчас придётся умирать.

– Вижу, ты избавился от костюма. Это – не сработает, – четко и с расстановкой проговорил командующий.

– Знаю. Процедура. Я готов ко всему. – Для того, чтоб все убедились в моих мирных намерениях и беспомощности, я приподнял руки. Разблокировать браслеты сможет лишь тот, кто рангом выше меня хотя бы на ступень, в противном же случае капсула внутри сдетонирует, и конечности мои станут слегка короче. На долгие мгновения повисла тишина, окончательное решение пока не принято – они ещё думают, что со мной делать.

Адмирал изучал лицо на мониторе, всё пытаясь отыскать там хоть намёк на нечто такое, что можно принять за угрозу. Глаза давнего друга сияли чистотой, всё было, как и прежде, лишь чуть большая стремительность движений выдавала страх, да и только. Казалось важным, чтобы обязательства, наложенные Миссией и Протоколом, в итоге не разрушили всё то, что прошло сквозь время и пространство, преодолевая всевозможные тяжбы. Адмирал знал, чего стоит дружба, и искренне хотел, чтоб Гарвин выжил.

– Полезай в капсулу, – проговорил тихо Бартон, – и жди.

Не стесняясь, я выдохнул. И подумать не мог, что буду вот так бояться смерти. Или, может, дело лишь в том, на кого именно пал жребий провести меня через «процедуры»? Адмирал Кир Бартон, пусть и лучший друг, почти брат, лично занялся моей проверкой.

Я сбросил одежду, слегка замешкавшись из-за проклятых браслетов. Но просить снять их пока не стоило, – что последует за провокацией, и думать не надо.

Втиснувшись в биокапсулу, я закрыл глаза и начал читать молитву Мира. Телу моему предстоит настоящее испытание, такое, что после и жить не захочется. Но слова должны помочь, умирать ведь никак нельзя! Я получил в дар нечто бесценное, и теперь не вправе притворяться, будто жизнь так и останется прежней. Глаза мои видели чудо, а сердце и разум на время растворились, смешались с другими, став чем-то новым, единым. Единым и всемогущим. И знать не хочу, как это работает. Важно лишь одно, всё – правда.

Капсула заполнилась жидкостью. Беловатое мутное вещество обволокло меня, стало плотной оболочкой, твёрдой и нерушимой. Так казалось. Похоже, удача всё же где-то рядом. В растворе есть транквилизаторы, так что я и правда в коконе – из застывших, временно парализованных чувств. Теперь осталось одно – ждать, когда и сознание растворится.

В стенках капсулы открылись шлюзы для зондов. Всего миг, и десятки безжалостных игл вопьются в тело. Их задача проста – выяснить есть ли во мне хоть что-то чужеродное, такое, с чем «наш» человек родиться не способен.

Кроме прямого забора образцов, тело испытает целый спектр всякого излучения. По большому счёту, именно оно почти прикончит меня или, как минимум, прилично сократит срок жизни. Финальной же процедурой станет психотест, правда, до него ещё добраться нужно… Хотя, чего уж тут, концентрация наркотика достаточно высока, и любые предстоящие манипуляции восприняты будут спокойно. Абсолютно нейтрально. Я – не человек, а лишь материал для исследования.

Зонды плавно пронзили плоть, достигли нужных «координат», и теперь собирали информацию. В обычном состоянии это бы убило за пару секунд, мало кто способен вынести такое. Но знания о боли и страхах спрятались в самые недоступные глубины, я плавал в коконе бесчувствия и спокойно наблюдал за работой системы. Ток времени исчез, он растаял в моём созерцании. Вскоре тёмные пятна шлюзов вновь обернулись сплошной стеной, будто и не было их вовсе. Только после этого сознание скользнуло во тьму. Вот и всё, теперь останется лишь проснуться.

Слабый гул энергосистем убаюкивал. Он был заодно с вязким сном, что никак не желал уступать место реальности. Я давно уже был собою, выныривал из трясины беспамятства, а затем снова тонул в ней. Никак не удавалось убедить тело, что пора уж и действовать. В какой-то миг реальность, слабость и боль слились воедино. Перед глазами что-то полыхнуло, и лишь после этого я понял, что смотрю перед собой, не мигая, а слёзы катятся по щекам и шлёпают на пол.

Рядом стоял человек в синей форме, – медик. Он держал инъектор, видно, думая, не переборщил ли с дозой. Порядок! Доза – в самый раз! Раз сердце до сих пор не взорвалось в бешенстве, значит всё хорошо. Энергия и гормоны сейчас – то, что надо!

– Хочу есть, – кажется, прошептал я самому себе, а медик бросился бежать куда-то. Я попытался встать с койки, но так и остался на месте – тело отказывалось подчиняться. Целая вечность миновала, когда в комнату вдруг вошел человек и поставил передо мною поднос с едой. В животе заурчало, и сразу же опалило болью. Я едва вновь не свалился в обморок, но мотнул головой пару раз, и пульсации тьмы перед глазами отступили.

– Что за идиот принёс ему это? – разрезал сознание знакомый голос, и я увидел адмирала на пороге в палату. – Быстро убрать! Вода и минералы! Только это в ближайшие дни!

Человек с кухни покрылся крупными каплями пота и начал дрожать. Он попытался было сказать что-то, но, видно, так и не поборов страх, схватил поднос и, как мог, быстро смылся.

– Ты живой, – сказал адмирал, внимательно изучая моё лицо. Взгляд этот мало кто мог вынести, но я как раз отлично справлялся с такой задачей. Кир Бартон по своему обыкновению излучал власть, силу и уверенность. Всё в его внешности и манере держаться принуждало окружающих к одному – охотно повиноваться. Даже я порой ловил себя на подобном, чего уж ждать от других? А я ведь точно знал, что Бартон ненавидит эту свою особенность, он, кажется, полжизни потратил, чтобы найти тех, кто не подвержен такому влиянию. Он жаждал равенства или хотя бы его видимости, и подчинять своей воле людей ему даже бывало противно. И всё же… назначенную роль он отыгрывал, как надо, не позволяя простаивать своему таланту просто так. Он всегда шёл туда, куда его звали долг и обязанности. Этого человека, похоже, избрало само Мироздание, чтоб править себе подобными.

– Да. Живой, – промямлил я. – Должно быть иначе? – На мгновение в глазах Кира блеснула злость, но тут же сменилась усталостью. Зря я… не заслужил он такого.

– Это пришлось бы сделать в любом случае, Гарвин. Ты же знаешь, – проговорил он.

Протокол, понимаю. Безопасность Миссии и персонала – превыше всего. Но... что в итоге? Раз я под замком, а прямо здесь один из наиболее весомых персонажей современного человечества, значит, ничего они не нашли, и мучился я – зря!

– Прости. Не в себе я, – пришлось мне признаться. – И подумать не мог, что есть кое-что похуже выхода из гибернации. – Взгляд Кира Бартона резко скользнул куда-то вниз. Чувство вины своё он больше ничем не выдал. Видно «дела» со мной не окончены.

– У тебя мало времени, – адмирал говорил с трудом. Приходилось «чеканить», будто каждое слово – гвоздь, который надо вгонять с одного удара, без всяких «вторых» попыток. – Два года, не больше. Капсула почти убила тебя.

Что ж… за пару лет многого не успеть…

Как же я помогу им, тем людям?

Накатила волна усталости, да такой, что ещё чуть-чуть, и я запросто принял бы абсолютно любую реальность. Безысходность и крах всех планов, – вот, что с лёгкостью стирает в пыль любое твоё «сделаю всё, что в моих силах». Хотелось взять и разрыдаться, как какая-нибудь девчонка, но, вместе с тем, внутри клокотала чистейшая злость.

«Я ж «преподобный»... какая ещё злость?» – мелькнуло в сознании, и сразу же исчезло. И я вдруг понял, что всё изменилось. Раз и навсегда. А ведь странно, что я вообще сознаю это. Восприятие наше – штука странная, – понять, когда, что именно и почему начинает «сбоить» практически невозможно. И всё же с каждым мгновением крепла вера, что прежних «уставок» во мне больше нет. По меньшей мере, их значительной части. Будто подслушав мои мысли, вдруг заговорил адмирал:

– С тобой Слова не работают, Гарвин. – Я впился взглядом в лицо друга, пытаясь припомнить, когда же мне читали Молитву. – Твой разум игнорирует весь наш арсенал. Всё основательно проверено. И мозг твой точно не повреждён. Расскажешь, как так вышло? – Адмирал замолчал, давая время осознать значимость всего, что выложил.

Отныне я не подвержен воздействию Молитв. А ведь, и правда! Я же сам мог это понять ещё в капсуле, но, похоже, совсем ослеп от страха за свои телеса, – не отличил, что нахожусь лишь под действием обычной наркоты, а не Священного слова!

Я вдруг ощутил, как одновременно забурлили два абсолютно несовместимых чувства – печаль из-за утраты частицы себя и радость от внезапно свалившейся на голову свободы. И всё это сразу же стало вторично. Я понял, что тайна Единения сохранена! Они не знают ничего, что хоть как-то объяснило бы положение дел. И неведение – единственное, что не позволит им теперь сунуться на Ионию снова!

– Что со мной теперь сделают? – едва выдавил я из себя, понимая, что и близко не знаю, чего ждать вообще. Кир поджал губы и сложил руки за спиной. Он подошёл к иллюминатору и уставился в него, будто там можно было углядеть что-то, кроме пустоты. – Чего медлишь?! – сорвался я на крик. – Говори уже!

– Ты отправишься спать, – ответил адмирал. – Нужно доставить тебя живым. В сохранности. Исследовательский корабль уже на встречном курсе.

В сохранности, значит… Ничего, всё же ясно – я теперь останусь подопытным до последнего вздоха. А, как иначе? Ведь кто-то считай в одно мгновение убрал всё, что в меня закачивалось десятилетиями. Молитвы… Боевые программы… Слова… – это лишь гениально реализованная дрессировка, синтетическая вера, прописанная кем-то извне.

Я не знал, что сказать, думал лишь об одном, – как помочь тем, кто без единого сомнения истребил отряд моих бывших собратьев?

– Мне нужно поспать, – прошептал я, мешком повалился на бок, и мигом нырнул во тьму.

6

Мы берём себя всюду, куда бы не заявились. Себя истинных, полных лжи и зависти, а ещё страха. Страха столкнуться с тем, у кого имеется превосходство хоть в чём-то. Нельзя нам в иные миры, слишком уж рано.

Командор первого поселения. Запись #46 Дневника.

***

Свет бесконечно далёких звёзд мерцал, приковывал взор и манил к себе. Матау лежал и смотрел в небеса, его восхищала сама мысль о том, что кто-то способен попасть из одной точки Вселенной в другую. Он думал о предках, что явились сюда когда-то. Смелые были люди, – оставили дом, обрекли несколько следующих после себя поколений на страдания, и всё ради жажды странствий и любопытства. А не глупцы ли они в таком случае? Мысль проскочила, и сразу же развеялась. Уважение! Прародителей нужно чтить и помнить, – мы такие, как есть, лишь благодаря им! Так всегда поучал отец. А он – один из Великих, тех, что высадились на Ионии в самый первый раз. Странное это дело, – знать, что ты дитя того, кто живёт здесь с незапамятных времён.

Покой реки лишь изредка нарушался плеском рыбы, да едва слышным движением воды. Обычно ночная тишь действовала быстро, очищала и освобождала, помогала думать о самом главном. Но сегодня он не мог унять тревогу, извечное «а что, если?» вертелось будто маховик, что с каждым мгновением двигался быстрее и рос, неминуемо приближаясь к тому, чтобы заполнить весь мир вокруг.

Отец возник будто из тьмы. Он владел перевоплощением лучше из всех, кого знал Матау, и способен был принимать облик практически чего или кого угодно.

– Ты не особо старался скрыть себя, – бросил сыну Критон Переллс, и присел у костра. Последняя трансформация отняла много сил, – мысли его теперь то и дело подбирались к чему-то обязательно съедобному.

Матау ждал, пока отец насытится, – нельзя мешать тому, кто воссоздаёт себя исходного. Лучше следовать правилам с самого начала, чем вносить коррекции, когда что-то пошло не так.

Критон съел всё, что взял с собой сын, затем улёгся прямо на землю. Он закрыл глаза, погружаясь лишь в ведомые ему миры. Пара сотен ударов сердца, – и он вновь станет собой.

Странно это – видеть, как всё работает, и отец после этого кажется не таким уж «великим». Способным на многое – безусловно, но всё же он человек, и точно нуждается в «конструкциях», что помогают быть тем, кем надо.

Вскоре Критон поднялся и сел. Матау молча ворошил дрова в костре и всматривался в пляску язычков пламени. Густо-оранжевые сполохи танцевали в темноте его глаз, скрывая настроение и мысли, пряча то, чего не следует делить с другими, – сомнения.

Двое мужчин сидели на берегу по разные стороны от костра. Очень похожие друг на друга в осанке и движениях, они казались версиями одного и того же человека. Одна версия уже обрела вековую мудрость, вторая же – едва-ли перешагнула границу, что отделяет детство от взрослой жизни.

– Ты зря затеял драку, – проговорил мужчина постарше. – Эта оплошность не раз аукнется. – В тоне Критона не было осуждения, он лишь озвучил, что без последствий не обойтись. Человек в мире Ионии должен быть весьма осторожен с тем, что говорит и делает. Слова и поступки порождают вторичные эффекты – совсем, как камень, брошенный в воду. «Камень» уж давно может покоиться на дне, а кольца волн всё ещё будут ходить по поверхности, влиять на узор реальности, менять его.

– Тебя многие поддержали. Это хорошо. Но одобрение – опасно. Оно способно стать причиной твоих решений, а это – путь к падению, – проговорил Критон и умолк, давая сыну время подумать. Как же хотелось, чтоб хоть малая доля из всего, о чём он толкует изо дня в день, поскорей начала работать.

– Ты зря отпустил его, – сменил вдруг тему сын. – Бояться ведь нечего, – мы под защитой самой Природы!

Критон молчал, – мудрость и понимание не способны просто возникнуть в человеке, – требуется время и немалое желание. Матау слишком молод чтобы узреть, как любой закон силы в конце концов приводит к краху – абсолютному, стоит лишь подождать. А суть ведь не в том, кто кого способен отпинать, важно вот что, – понял ли ты, кем являешься и, если да, то знаешь ли способ, как это сохранить?

– Они были обречены, – прошептал Критон и уставился куда-то в бесконечность ночного неба. – Мы не готовы принять так много непосвящённых.

– Тогда, о чём мы толкуем, отец? Случилось то, что должно. Конец истории! – выпалил Матау, искренне не понимая, чем не угодил.

– Они страдали, а ещё боялись, – сказал Критон и теперь упёрся взглядом в лицо сына. – Каких последствий нам ждать от волн обречённости, что пропитала округу? – Матау молчал, отец прав, и гостей следовало умертвить так, чтоб те ничего не поняли. То представление он устроил зря.

– Завтра ты отправишься в Пустыню. – Глаза отца блеснули тревогой. – Ты и все остальные, кто убивал пришельцев.

Матау хотел было вскочить и сказать хоть что-то. Кровь шумела в ушах, а воздух вдруг стал липким и тягучим. Дышалось тяжело, но совладать с собою всё же удалось. Испытание, значит! Вот и пришла пора действительно стать взрослым. Возвыситься или умереть...

– Хорошо, – только и смог выдавить из себя парень.

– Это не наказание, – тихонько говорил Критон будто самому себе и смотрел в пламя, – ты давно готов, и должен выжить. Ты забудешь себя прежнего, сотрёшь саму память о том, кого видели в тебе люди, и сделаешь так, чтобы более это не влияло на тебя. Затем ты создашь себя заново и станешь «чистым». Я верю в тебя, и жду, когда вернётся тот, кто не ниже, чем ровня мне.

Матау не знал, что сказать. Мысли беспокойно метались, казалось невозможным удержать дольше мгновения хоть одну. Завтра начнётся испытание, – трансформация во что-то новое... если выйдет понять себя, а позже и принять, смириться. Очень немногих допускают к походу в Пустыню, и далеко не все возвращаются. В месте, где нет никакой жизни, связь с миром – чудовищна. Есть только ты и безграничная мощь Ионии. Каждая мысль или желание, даже самые мимолётные и пустяковые, – воплощаются. Только там можно понять, кто ты и какое место способен занять в этой реальности. Это – страшно, да, но, вместе с тем, – захватывающе!

– Хорошо, отец, – прошептал Матау. – Всё так и будет.

Критон смотрел в глаза сыну, и думал, суждено-ли хоть одному из отпрысков пережить испытание? Сколько их было? Десять? Двадцать? Он давно перестал считать… И, казалось бы, человек должен уметь подстраиваться, привыкать к чему угодно, но каждая потеря сына или дочери оставляла грубый рубец в душе. И, чем ближе были его новые дети к взрослой жизни, тем сильнее воспалялись старые раны. Если Матау не вернётся, Критон вскоре также отправится в Пустыню. Только так удаётся заглушить скорбь – слишком плохой она попутчик, когда ты под жадным прицелом чужого внимания. А ведь это оно укрепляет его. Внимание со стороны да… свои мёртвые дети. Отрицать это – нет смысла. А походы в Пустыню – лишь признак слабости, и коррекции в таком случае попросту неизбежны. Иначе не выйдет удержать в себе того, кто ведёт за собой и помогает выжить в этом странном мире. Вот она наиважнейшая роль – быть тем, кто действительно нужен людям. Но и они ведь, при этом, требуются ничуть не меньше, – он таков, как есть, благодаря им.

– Всё это однажды закончится. – Критон снова растянулся на земле и уставился в небо. – Наступит день, когда страх перед тем, кто сильнее, исчезнет. Освоить надо лишь пару вещей – почёт и уважение. Нельзя бояться, но нельзя и рассчитывать, будто кто-то боится тебя. Страх убивает всё, что мы способны дать друг другу. – Критон замолчал, продолжая выискивать неведомые дали, что раскинулись на ночном полотне.

Матау понимал, чего хочет отец, но… как же это осуществить? Как сделать так, чтоб люди отбросили ненависть к себе подобным, забыли о злобе и зависти, что вспыхивают в момент появления даже самого малого превосходства? Люди, вероятно, и не способны на всё это, и любое движение вперёд – лишь результат противодействия тому, кто сильнее.

– До рассвета ещё есть время, потрать его правильно, очисти ум, – прозвучали слова будто сквозь толщу воды, и вернули Матау в реальность. Он вновь погряз в мыслях, и, как всегда, удивлённо уставился на отца, пытаясь осознать сказанное. От тревоги и правда следует избавиться как можно быстрее. Чем она станет в Пустыне, – лучше и не думать.

Матау спешно сбросил одежду и сразу же скрылся во тьме. Он исчез, а Критон остался лежать у костра. Тихий треск раскалённых углей да шёпот речной колыбели – только это и осталось. Матау любит охоту и хищных зверей, и сегодня до самой зари он будет рыскать в поисках добычи. И снова проявление силы во всей красе... Но, что поделать, если сейчас только это и помогает стать чище, освободиться от оков, рамок, что созданы с помощью окружающего мира.

Среди звёздной россыпи медленно ползла светящаяся точка. Критон точно знал, что это корабль «пришельцев»… прародителей. Даже мелькнула мысль наведаться в хранилище и оживить на время всё то барахло, что раньше именовалось «техникой», связаться с «гостями», попробовать устроить диалог. И к чему же это приведёт? Ведь прекрасно известно, как реагирует двуногий на агрессию… Они заявились сюда, думая будто познали Вселенную, уверенные, даже верующие, что поступают верно. И он был таким когда-то много-много лет тому назад. Но однажды он стал частью мира, где возможно всё, – только пожелай! Именно это заставило его измениться, – проклятый бесконечный спектр возможностей… А люди ведь, как и прежде, не готовы. Они боятся, и не способны ясно мыслить, стоит лишь возникнуть одной тени угрозы, жалкого намёка этой тени! И последняя выходка Матау тому прямое доказательство.

Пришелец, которому дали уйти, – отныне Посланник. Критон так и не нашёл в нём ни страха, ни враждебности. Даже после той бездумной… неправильной расправы в лесу этот человек гораздо чище тех, кто родился на Ионии и успешно прошёл Пустыню. Роль его теперь слишком уж важна. Дар, что достался ему от народа Ионии, поможет всем, – и заносчивым «праотцам», и «потомкам», что решили стать ближе к Природе и самой Вселенной. Главное – чтоб этому дару дали возможность раскрыться…

Критон Переллс вдруг понял, что он и его народ перешли на новый этап. Теперь все они знают, что где-то там далеко действительно есть другие люди. Одно дело слушать сказки и предания о древних, другое дело – столкнуться с ними лицом к лицу. Но народ Ионии и близко не представляет себе, что это за «древние» и на что они вообще способны, когда вдруг желают чего-то. Резня в лесу вполне способна лишь раззадорить их, сделать осторожней, дать повод к новому витку событий, но уже на базе свежих входных данных. И так будет до тех пор, пока они не получат то, на что позарились. Критон чётко это сознавал, ведь помнил, частью какого механизма он был когда-то. Механизма, что перемалывает всё на пути лишь бы доказать самому себе, что достоин величия. Глупость… да и только.

Светящаяся точка плавно скрылась за горизонтом. К глубокому огорчению, её отсутствие никак не помогало избавиться от тревоги о том, что теперь будет далее. Праотцы ведь точно вернутся снова, вероятно, даже быстрей, чем хотелось бы, если Посланник вдруг не получит шанс сделать хоть что-то. В прямом противостоянии тоже нет смысла, сама история ведь рвёт себе глотку в попытках донести это. Уничтожая своих врагов – ты опускаешься до их уровня… Но, что же дальше, если так? Лишь ждать и надеяться, что одной чистой душе под силу абсолютно всё?

Критон ясно почувствовал потребность снова отстраниться от мира людей. Он закрыл глаза и выровнял дыхание, фокусируясь лишь на движении воздуха. Прохладные потоки, наполненные ароматами местных трав, легонько щекотали ноздри, попадали внутрь тела, а затем чуть подогретые и более влажные вновь обретали свободу. Эти потоки – часть мира, они существуют так же, как и всё вокруг. Их можно отделить от всего прочего, идентифицировать, как нечто особенное, уникальное. Но, по-правде, уже спустя мгновение они ведь снова превращаются в неотъемлемую часть природы. И человек ведёт себя так же, – всё пытается занять ступень повыше, назначить себя венцом творения, а ведь смысла в этом нет изначально.

7

Этот мир – преисподняя. Он таился и ждал, и всё, чтоб показать одно, – какие мы гадкие.

Командор первого поселения. Запись #87 Дневника

***

Глаза открылись механически. Сон сразу же развеялся, казалось, что я, как и прежде, готов к чему-угодно, – будто одна из молитв до сих пор действовала. Вздор, конечно. О священном слове лучше позабыть.

Пока я лежу, – время уходит. Безжалостно и бесполезно. Катастрофа всё ближе, и встретить её придется всем вместе, дружно…

Как изменить это? Как убедить всех, что самое время оставить этот мир в покое? А всё, что случилось… сделать вид, будто и не было ничего – «закрывать глаза» люди всегда умели прекрасно. Но… что вообще может калека? Смертник, без пяти минут труп! Ещё и запертый в грёбанной коморке?

Я с трудом встал и добрался до двери. Ни один из известных мне кодов не подошел. Индикатор на замке злостно мигал красным, выдавая одно и то же сообщение: «В доступе отказано!» Зря старался – либо здесь другая система, либо допуск мой давно аннулирован. Скоты! Хладнокровные солдафоны! Вся жизнь по инструкции! Так и подохнут, выполняя прописанные пунктики!

Ноги вдруг резко подвели. Я держался за ручку, только поэтому и не рухнул навзничь, – лишь больно плюхнулся на задницу. Я сел поудобней и привалился к холодному матовому металлу. Накатила усталость, и глаза закрылись вопреки моей воле, – оставалось лишь слушать тихий гул корабля.

Зачем было меня отпускать? А для чего убрали все уставки? Сейчас, пожалуй, парочка из них пригодилась бы точно… Есть ли хоть какой-то смысл во всём, что случилось и происходит дальше? Один человек – ни на что не способен! Но всё же… они вручили свою судьбу в руки чужака, того, кто явился с миссией покорить их. И они видели сомнения, не иначе! Точно знали – во мне есть нечто иное… своя вера – та, что растёт и крепнет наперекор всему. А прочее, всё, что снаружи, – то лишь «слои» защиты, – от людей, что вокруг. Ведь они сомнут тебя и бросят подыхать на помойке, если вдруг не станешь «своим». Притворство – основа жизни, этого никто не отменял. Они видели меня насквозь, и с точностью понимали ту глубинную суть, что я сам же от себя прятал всегда. Знал он ней, и не давал волю, боялся за свою несчастную шкуру. Хотя, и не верил миру, в котором живу, а лишь ждал и надеялся, что однажды судьба даст мне нечто иное, настоящее. Дождался… И хорошо сейчас. Больно… но хорошо. Мне воочию явилось чудо, реальная сила. Та, что способна на всё! Впервые в жизни я не сомневаюсь ни в чём. Как же это прекрасно!

Сил накопилось достаточно, и я пополз к кровати, даже хватило запала кое-как встать и забраться в неё. Настоящий подвиг, для нынешнего состояния!

Совсем скоро меня должны забрать, вогнать в межзвездный сон, и отправить в лабораторию – разбирать на «винтики». Тело моё, почитай, будет отдано бездушному мяснику – делай, что хочешь! Странно всё это и страшно… но выбора нет. Есть только мысли. Мысли, слова и образы – вот мой мир нынешний, и никто его отобрать не сможет. Но… надо же сделать хоть, что-то. Для них… Для всех нас… Что?! Прокричать в пустоту?

Коммуникатор был у самой кровати, покидать своё лежбище, к счастью, не требовалось. Я лишь привстал, уперся лбом в стену и нажал кнопку записи. Нужно собраться – Вселенная дала шанс сказать последнее слово, сделать финальный ход.

***

Адмирал неподвижно сидел на кровати. Взгляд его был расфокусирован, а мысли копошились сами-собой, бесконтрольно перескакивая с одного на другое в попытках охватить всё и сразу.

Комната пустовала. Как давно забрали Гарвина, никто и никогда не узнает, – некоторые пункты «Протокола» исполняются автономно. В любом случае, бедолага уже в пути, и помочь ему не выйдет. Точка невозврата пройдена.

Осознание потери всегда давалось тяжело, а сейчас, когда смрад предательства дохнул прямо в лицо, – стало невыносимо. Видимо, давно пора бросить все эти попытки найти себе близких. Забот и без этого хватает. Но внутри ведь всё же скачут какие-то «чёртики»? Совсем, как и у обычного человека…

Гарвин был обречён с того самого момента, как решил лететь на базу. И дураку же ясно, чем закончится «такое» возвращение, но преподобного Каска это не остановило. Заявиться к «своим» отчего-то показалось ему отличной идеей. И принят он был со всеми почестями… И так же направлен далее.

Адмирал прикрыл глаза и замедлил дыхание. Нужно успокоиться – долг и ответственность пока никто не отменял. Терять друзей доводилось и раньше, так что всё это вполне знакомо, отличия – в деталях. А предательство… ну, нельзя же игнорировать базовые правила, по которым все условились жить?

Когда шум крови в висках поутих, Кир Бартон вдруг услышал тихий пульс коммуникатора. Тот дважды в секунду чеканил приглушённый звук капли, что разбивается о металлическую поверхность. Ещё и индикатор на корпусе оказался заклеен пластырем, иначе бы сразу стало ясно, что там есть сообщение! Сообщение Гарвина! Последняя воля…

Адмирал снял трубку, прижал динамик к уху и нажал кнопку воспроизведения. Слабый голос измученного друга стал единственным, что было важно сейчас.

«...Кир… я… понимаю, что ждёт меня, и принимаю это. Виновных здесь нет». – Да, никто не виноват – таков мир, и таков порядок, иного не дано, но… легко и радостно от этого ж не станет?

«Эти люди… превзошли нас. Они – чистые, знаешь… и единые… во многом единые, и я… не уверен, что могу подобрать верные слова, Кир… но, надеюсь, ты услышишь меня...» – Гарвин, о чём он толкует вообще? И чего хотел добиться? – «Я вверяю всё на суд твоей человечности. И разума, конечно… Ты – моя надежда».

Адмирал Бартон никак не мог понять, чего же хотел от него старый друг? В речи нет никакого шифра, но Гарвин говорит так, будто знает нечто важное, а делиться этим не хочет.

«Мы ведь и предложить ничего не можем. Кто бы мог подумать… В мире этом родилась новая цивилизация, и частью её нам стать не дано. Даже нельзя… Улетай с Ионии, Кир. Бери на прицел самые дальние координаты, и веди всех туда. Отрабатывать «стандарт» лучше в ином месте. Здесь мы лишние, и сделаем только хуже, если останемся. Ведь мы – лишь бродяги… Ты же знаешь… Считаем, будто ищем себе дом, но, на деле, боимся признать, что нужен нам он только для одной цели – служить точкой отсчёта бесконечных скитаний».

Едва дослушав запись, адмирал сорвался и побежал. Неотложное дело, думали все, кому пришлось вжаться в стену коридора, и были правы. Лишь спустя минуту удалось совладать с собой и перейти на быстрый шаг. Кир Бартон чувствовал, как внутри него разгорается мощнейшее пламя желания. Теперь он жаждал лишь одного – как можно скорее отправиться в путь. Несколько месяцев на обычной тяге, разбавленные безвременной пустошью и вязкой тишиной перехода через транспортал, и лишь затем новый мир. Новый и такой, что потребуются уйма сил и времени, пока он станет очередным трофеем двуногих.

Адмирал полностью сознавал, что происходит, – он под воздействием невиданного ранее внушения, и Молитвы в сравнении с этим – пустышка. Но осознание обстоятельств бесполезно, когда разум вопреки входным данным сфокусирован на действии, задаче, что вдруг стала важнее всего на свете. Теперь вопрос только в одном, – как долго это внушение продлится и что за это время успеет произойти? А разбираться в его механике предстоит уже как-нибудь потом… да и, скорее всего, кому-то другому.

Кир Бартон спокойно принял новый ход событий. Он редко врал себе, и точно сознавал, – слова Гарвина верны. Да, он многого не знал и не понимал. Чем именно «туземцы» так впечатлили старого друга, и как они смогли избавить его от предустановленных программ? Наверное, это уже и не важно, когда есть чёткое ощущение неправильности всего того, что творил ещё вчера…

Сколько времени нужно бродить средь чужих миров, чтоб осознать своё место? И есть-ли в этом хоть капля смысла? Ведь каждый раз происходит одно и то же! Кажется, давно пора сделать шаг в сторону и навсегда оставить попытки кроить историю на свой лад, – отныне это задача Нового человечества.

Мысль о своей бесполезности на мгновение кольнула в самое сердце, но тут же сменилась другой, – народ Ионии нуждается в помощи! Чтоб окрепнуть и раскрыться, им требуется время и невмешательство. Что ж… вот для «человека прежнего» и возникла свежая Миссия – уйти в тень и дать новорожденному поколению возможность дышать свободно. И, если на то будет воля Вселенной, однажды они снова встретятся. Может, и «праотцы» к тому времени научатся чему-то иному.

Кир Бартон добрался до командного пункта и занял своё место. Следовало обдумать всё, как следует – судьба людей в его руках. Отныне – никаких ошибок!

Адмирал откинулся в кресле и закрыл глаза. Он тихонько шептал Молитву, что позволит ему удерживать фокус и не отвлекаться на внешний мир. Ещё немного, и он даст ход новой истории.

8

Хуже страха воплощённого – лишь знание, что виной всему ты сам.

Командор первого поселения. Запись #95 Дневника

***

Дом был большим и просторным, – после тесных кают с кисловатым привкусом пота в воздухе здесь было до неприличия свежо и свободно. Сколько дней прошло, Серж точно не знал, – он только то и делал, что спал. Когда просыпался, то на столе уже стояла еда, и он жадно съедал её всю. Он был искренне благодарен хозяевам за гостеприимство, но пока ни с кем не виделся. Комнату он не покидал, сил едва хватало сходить в уборную.

В комнате имелось всё необходимое для жизни. Это, конечно, не системы жизнеобеспечения корабля, но всё же здесь присутствовали даже водопровод и канализация. Глиняные трубы выглядели корявенько, но свою функцию выполняли исправно, а большего и не требовалось. В окнах были вставлены мутные сероватые стёкла, и рассмотреть через них что-либо не представлялось возможным. На полу лежал грубоватый ковёр, сплетенный из желтых нитей. На столе и на маленьких полках возле двери в плоских матовых блюдцах стояли толстые свечи из светло-коричневого воска. Ими много пользовались, и у самого основания уже выросли приличные горки из застывших капель.

Всё вокруг казалось странным и ненастоящим, ничего подобного Серж никогда не видел вживую. Он родился и вырос в стерильном мире тугоплавких металлов и сверхпрочного пластика, а нечто подобное встречал только в фильмах о древнем человечестве. Стены оказались приятными на ощупь, – высушенные на солнце кирпичи из глины, отделанные эмалью, – вспомнил он слова из «документалки».

Последнее, что он помнил из прежней жизни, – визит к преподобному. Каск был добр, и, как обычно, помогал во всём. Хорошо бы с ним снова увидеться. А ещё Серж помнил, как чуть не умер, помнил боль и горечь, что росли с каждым днём. Но теперь их нет, и он свободен.

Где сейчас находится, Серж Клемпо не имел понятия, и даже не думал менять что-либо в этом плане. Он чувствовал себя живым, и боялся сделать лишнее движение, – если всё это сон, то нужно его растянуть на подольше.

В какой-то из дней он проснулся, и понял, что в комнате есть люди.

На стуле у кровати сидел парень и внимательно смотрел прямо в глаза. У окна стояла девочка лет десяти-одиннадцати, царапала что-то на стёклах и тихонько хихикала.

– Ты в нашем доме, – заговорил парень. – А это моя сестра.

– Называй меня «сестрица», я ж просила! – возмутилась она. – Мне так больше нравится!

– Хорошо-хорошо, – улыбнулся он. – Сестрица.

Девочка оставила своё занятие, и переключилась на гостя. Она бесцеремонно плюхнулась на кровать и начала болтать туда-сюда ногами.

– Ну расскажи нам что-то, – заискивающе сказала она. – У тебя ведь наверняка есть своя история.

– Мирта… сестрица, – парень старательно душил в себе смех, его явно веселило то странное слово, что так нравилось сестре. – Не надоедай ты нашему гостю. Со временем он сам всё расскажет. Так ведь?

Серж растерялся, и не сразу осознал, что две пары искренних и добрых глаз смотрят в ожидании, когда же он ответит. Ему и наедине с собой этот мир казался странным, а теперь здесь объявились люди и, что будет дальше, – вообще непонятно. Сердце трепыхалось от страха, Клемпо едва дышал. Неужели всё это сон? Глупая фантазия одного идиота. Вот и докатился он до «чёртиков», чудится теперь что-то совсем нереальное. Серж, будто наблюдая за кем-то другим, вдруг увидел, как его рука потянулась к девочке и ткнула ту пальцем в плечо. Мирта сразу повернулась, и доброты в её взгляде немного поубавилось.

– Не трогай меня! – фыркнула она. – Я тебе не мебель! Мисар, скажи ему!

Во взгляде брата на мгновение мелькнула тревога, но тут же он совладал с собой и легонько щелкнул «обидчика» по руке, – тот так и застыл с вытянутым пальцем в сторону Мирты.

– Вы… настоящие, – шептал Серж. – Настоящие.

– Ну, конечно! – сорвалась с места девочка, уже, видать, и забыв, что ей в плечо обидно тыкали пальцем. – Я Мирта, а это Мисар, мой брат. Мы пришли, думали, ты интересный. А ты – странный какой-то. Да, Мисар? И скучный.

– Он взрослый, – отвечал вместо Сержа парень. – Ещё и с другой планеты.

– Я… не знаю, что рассказать, – едва выдавил из себя Серж, не в силах отвести взгляд от детей. Неужели, всё реально? Неужели, нечто свыше сжалилось над ним, и даровало новую жизнь?

– Для начала назови своё имя, – сказала Мирта, при этом, не прекращая крутится на пятке. Она сделала несколько оборотов и остановилась, попыталась совладать с головокружением, но в итоге просто плюхнулась на пол. – Ты немой что-ли? Как тебя зовут?

– Серж. Серж Клемпо, – ответил он, и вдруг ощутил, что улыбается во весь рот.

– Какое странное имя, – бормотала девочка, и уже пробовала встать на руки. Она упёрлась ладонями в пол, оттолкнулась ногами, зависла в верхней точке и с грохотом рухнула. – Больно… да. – Мирта села, сложив ноги, и начала тереть локоть, – там уже красовалась бледно-малиновая ссадина.

– Может, хватит тебе беситься? – предложил Мисар. – Что о тебе подумает наш гость?

– Братец, – девочка вдруг стала серьёзной, – А тебе ведь пора уже и повзрослеть. Какой же он гость? Мы ж его приняли. Он теперь часть семьи.

Мисар вдруг повернулся к Сержу, но так ничего и не сказал.

– Так чего ж молчишь? – снова отозвалась Мирта. – Давай, рассказывай ему всё!

Старший брат внимательно изучал трещинки на полу, боясь вымолвить хоть слово.

– Так и знала, – тихонько проговорила девочка. Она вскочила с пола и подошла к Сержу вплотную. – Тебя дали нам вместо папы. Он умер.

– Отец не умер! Он ушёл и не вернулся! – вдруг выпалил Мисар, и добавил шёпотом: – Он, может, и живой.

– Его больше нет, – спокойно продолжала Мирта. – Это произошло прошлым летом. Папа провалил Испытание.

Мисар вдруг поднялся со стула, и молча вышел из комнаты. Девочка смотрела Сержу прямо в глаза, от ребячества и игривости в ней не осталось и следа, она казалась взрослой и безжалостной.

– Он всё ещё тоскует, – сказала она тихонько. – Тем, кто старше, потери даются тяжелей.

– Я… прости, – мямлил Клемпо. – Я не знаю, что сказать. Прости, Мирта.

Девочка вдруг присела рядом, и, что есть сил, прижалась к Сержу. Она упёрлась лбом ему в плечо, и закрыла глаза.

– Они не хотели тебе говорить сейчас, но они дураки. Я хочу, чтоб ты всё знал, это правильно.

– Знал что? – едва вымолвил Серж. Он никак не мог избавиться от комка в горле. Здесь происходит что-то странное, он это ясно понимал, но не мог сообразить, в чём же именно дело.

– Да я ж уже сказала всё, не слушаешь меня что-ли? – девочка вдруг повернулась, нырнула Сержу подмышку и обняла его своими тонкими ручонками. – Нам сказали, что ты готов ко всему.

Клемпо закрыл глаза, он не всё понимал, да. Но… какая разница… Здесь и сейчас – хорошо и спокойно. Здесь и сейчас – рядом с ним люди, в которых не видно и капли зла. Большего и не нужно. За одно это можно жизнь отдать…

– Ну всё, хватит тут сопли пускать! – Мирта вдруг вскочила с кровати, несколько раз прошлась колесом, остановилась у окна и стала рассматривать свои недавние художества. – И вообще, мне пора уже! – Она, было, сделала шаг в сторону двери, но затем снова скакнула обратно, что-то царапнула на стекле, и лишь затем смылась. Она хитро улыбалась, видно, считая, что сделала, что-то жутко остроумное. А Серж так и сидел ошарашенный всем тем, что на него свалилось.

Мирта старалась перескочить сразу через три ступеньки, и не заметила, как едва не снесла на своём пути мать. Та в последний миг успела вжаться в стену, и пропустить слишком увлечённую своим делом дочку.

– Мама! – вскрикнула девочка. – Он сгодится нам, как старший брат! – Затем перепрыгнула последние ступени, и добавила:

– В мужья тебе он, пожалуй, маловат. Хотя… знаешь-ли, это ещё как посмотреть. – Щеки матери вспыхнули на мгновение, затем она хмыкнула и покачала головой. Беспардонность Мирты, как и всегда, запредельна. Но спорить здесь бесполезно, такова уж она есть.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, сразу же вошли. Перед Клемпо стояла хозяйка дома, он сразу это понял. Она явно не относилась к тем, кого можно назвать хрупкой и застенчивой, сила от этой женщины исходила нешуточная.

– Я Лира, – представилась она. – С детьми ты уже знаком, верно?

– Да. Мирта и Мисар, – ответил Серж.

– Это твоя одежда. – Хозяйка раскладывала по полкам всё, что принесла с собой. – Раз ты теперь один из нас, то и одеваться будешь так же.

– Спасибо.

Повисла пауза, Лира копошилась с вещами, а Серж просто смотрел ей в спину. В какое-то мгновение хозяйка замерла. Одежда уже была разложена и пересмотрена несколько раз, тянуть время больше не было смысла. Она вдохнула поглубже и повернулась:

– Детям нужен мужчина рядом, – чеканила она. – Но это не значит, что я должна тебе что-то.

Серж хотел было хоть как-то оправдаться, но всё же промолчал. Ему показалось это лучшим решением, да и, что тут скажешь вообще…

Лира напоследок подошла к столу, чтобы забрать поднос с посудой. Серж всегда ел аккуратно, но хозяйка всё же нашла какие-то крошки, и теперь смахивала их в тарелку. Когда стол был наконец-то чист, она вдруг замерла и уставилась на окно, в то самое место, где что-то царапала Мирта. Лира фыркнула, на мгновение прикрыла глаза, а затем принялась тереть стекло тряпкой, но, похоже, без особого успеха. Вскоре она бросила эту затею, невозмутимо взяла поднос и вышла из комнаты с гордо поднятой головой.

Серж сидел и улыбался, ему отчего-то нравилась вся эта суета. Бойкая хозяйка, серьёзный Мисар и настоящая сорвиголова Мирта, все они казались очень хорошими. Да, может, и рано делать выводы, но Клемпо всем сердцем верил, что всё именно так. Они хорошие, как же иначе? И жаль, что таким людям пришлось потерять любимого человека – не заслужили они подобное. Вдруг Серж понял, что обязан взглянуть на старания Мирты, что так возмутили её мать. Он подошёл к тому самому месту, и вскоре обнаружил на стекле рисунок семьи. То были четыре карикатурных человечка – в центре стояли родители, девочка держалась за руку отца, мальчик же ухватился за руку матери – просто каракули, что нацарапала детская рука. Но там имелось и кое-что ещё – мужской силуэт обзавелся новыми деталями – на голове во все стороны торчали волосы, совсем, как у Сержа сейчас. Да, кажется, с Миртой скучать не придётся, подумал Серж, и направился к выходу. Довольно сидеть взаперти, пора изучить этот мир.

9

Порой плата за знание – это жажда забыть всё, как можно скорее.

Командор первого поселения. Запись #102 Дневника

***

Жизнь в селении бурлила. Как только Серж вышел наружу, на него сразу же обрушился гул голосов. Закружилась голова, а перед глазами заплясали тёмные сполохи. Пришлось сесть на какой-то камень, что так кстати подвернулся.

Клемпо будто провалился глубоко под землю, и теперь слышал лишь слабые отзвуки того, что происходило в реальности. К счастью, хоть зрение работало исправно. Хотя, едва ли можно считать нормой то, что всё вокруг замедлилось. Вот хозяйка, что приютила его, развешивает постиранные вещи. Кажется, она что-то заподозрила, и теперь смотрит в его сторону с тревогой в глазах. На соседнем дереве расположилась Мирта. Она улеглась на толстенную ветку, что отросла под прямым углом, и смотрит куда-то вверх, сквозь зелень кроны. Одна нога девочки свисает и двигается то вниз, то вверх. Внизу копошатся дети помладше, – они, похоже, помогают Лире со стиркой. Два чумазых мальца тащат корзину, что каждому почти по пояс, и на их лицах ни капли страданий или недовольства, – лишь упорство и фокус на действии. Ещё пара девчонок, с виду ровесниц Мирты, держат в руках пока ещё бесформенный мокрый кусок ткани. Видно, хотят развернуть или отжать воду.

Взгляд Сержа поймал рабочих, что укладывали камни брусчатки неподалёку. Загоревшие тела мужчин блестели от пота, у многих в руке был массивный молот из светло-желтой древесины. Когда он опускался на камень, до Сержа доходил не звук, а вибрация грунта. Кто-то из подмастерьев споткнулся, уронил ношу, и обработанные камни медленно поплыли к земле.

Вдруг перед Сержем возникло мохнатое существо, оно смотрело прямо в глаза и скалилось звериной улыбкой, неприлично яркий розовый язык вывалился наружу и загнулся книзу. Собака, вспомнил Клемпо, просто собака, которую он раньше встречал только на картинках.

Оцепенение прошло, и теперь мир вновь обрёл привычную глазу скорость. Клемпо хотел было погладить псину, но та в последний момент увернулась, попыталась цапнуть, и сразу же удрала, – отбежала шагов на десять, и принялась лаять, подлая. Запал у зверюги закончился быстро, она исполнила положенный ритуал, а затем, как ни в чём не бывало, развернулась и ускакала по своим делам.

– Мерзкая тварюга, – раздался голос позади Сержа. – От нее воняет, и она гадит под моё любимое дерево!

Мирта подошла и присела на траву возле Клемпо.

– С тобой что-то случилось? – спросила девочка.

– Всё нормально. Просто сижу. – Не мог же Серж жаловаться этой мелкой, что у него, такого взрослого и сильного, что-то там не так? Да и всё ведь уже вернулось в норму.

– Ага, да. И сидишь ты именно здесь, чтоб просто передохнуть, – съязвила она.

– Как же иначе? – ответил Серж, а украдкой уже смотрел, куда же он приземлился.

– Это единственный на всей лужайке горшок с цветами. – декламировала Мирта, будто прочитав мысли Сержа. – Мама будет ругаться.

Девочка улыбнулась, схватила Клемпо за руку и куда-то потащила.

– Пойдём! Покажу тебе всё! – вдруг с азартом заявила она, видать, уже не считая помятые цветы в горшке чем-то важным.

Мирта водила Сержа всюду дотемна. Лишь, когда на редких столбах уже засветились небольшие оранжевые сферы, она решила вернуть его домой. Селение оказалось настоящим городом, маленьким, но всё же городом, – продуманным до мелочей и наполненным людьми. Девочка показывала Сержа своим знакомым и друзьям. Многие открыто приветствовали его, обнимали, называли братом. Он не сопротивлялся, лыбился, как идиот и отвечал на простые вопросы, словом, делал всё, ли ж бы все поняли, что он ценит их заботу. Были и такие, кто вёл себя вежливо, но отстранённо, – уделяя ровно столько внимания, сколько отмерено незнакомцу. От таких Мирта его быстро уводила, видно, тоже чувствовала «холодок».

Девочка без умолку болтала. Так Серж узнал, кто и чем занимается, сколько у кого детей, зверей. Пока они гуляли, он так и не встретил ничего, что хотя бы отдалённо напоминало какое-то административное здание – везде были только жилые дома. В большинстве своём все они походили друг на друга, повторяя базовый для жизни функционал. Всё строилось сообща. Мирта с гордостью заявила, что даже она уже успела помочь аж пять раз при строительстве. Попадались и пустые дома. Мирта неохотно рассказывала, что да как, приходилось вытаскивать всё по капле. Чаще всего всё сводилось к тому, что члены семьи пытались пройти Испытание и больше не возвращались.

– Что это за «испытание», – спросил Серж. Отец Мирты ведь тоже не вернулся. – Зачем оно вообще?

Мирта на мгновение остановилась:

– Не знаю, – ответила она. – Говорят, оно помогает понять себя и стать сильнее. – Девочка вдруг подпрыгнула и поймала какое-то существо, что бесновато носилось прямо над ней. Да, ловкости этой это оторве не занимать. – Но, что это значит, я пока и знать не хочу. От Испытания этого пока только одни беды. Вот, как я думаю.

На самой окраине города Мирта выпустила свою добычу:

– Я спасла его, – говорила она с силой выталкивая его на встречу к небу. – Эти светляки очень глупые, и постоянно гибнут в наших фонарях. – Насекомое достигло высшей точки, и начало падать. У самой земли светляк, видать, вдруг допёр, что опасность миновала, и можно прекратить комедию с притворством, ведь никакой он не мёртвый. Насекомое громко зажужжало, покружило возле Мирты немного, мигнуло на прощание синеватым светом, и, удаляясь от города, скрылось в сумерках.

– Светляк? – спросил Серж.

– Ай, да это я так его называю, – отмахнулась девочка. – Да, и вообще, какая ж разница, как он там правильно называется? Можно подумать, кому-то от этого легче? – Серж улыбнулся. Кажется, у Мирты имелось своё мнение на любой счёт. – Всё! Нам домой пора!

Пора было вернуться ещё пару часов назад – Клемпо еле волочил ноги и тихо грезил о еде и кровати. А вот по Мирте и не скажешь, что человек прошел с десяток километров, – кажется, она была готова гулять бесконечно.

Солнце давно скрылось, но ярко-красное «послевкусие» всё ещё окрашивало горизонт, плавно растворяясь в неумолимо наступающей темноте. Теплые оттенки выцветали с каждой секундой, сменяясь плавно проступающим полотном из тьмы и звёзд. Пара часов пройдёт прежде, чем ночь вступит в полную силу. Далеко на западе Серж заметил мерцание огней. Костры то или ещё что – было не ясно.

– Там живут наши старики, – говорила Мирта, и тянула Клемпо за руку. – Хватит торчать тут! Домой пора! – Серж послушно сделал пару шагов, и девочка отпустила его, поняв, что больше он не стоит столбом. Только сейчас, он понял, что за весь день едва ли встретил такого человека, которого можно было бы обозначить, как «старый». Клемпо вспомнил лишь двоих-троих, что на вид годились бы ему отцы.

– Старики? – уточнил он. Странно всё это, ни о чём подобном Серж никогда не слышал и не читал нигде.

– Ага, – небрежно бросила Мирта. – Если хочешь, как-нибудь сходим туда. Ой! Нет! Что это я говорю такое? – вдруг забормотала она. – Это ж далеко как, да и скучные они все, эти старые. Хм, ста-а-ры-ы-е-е. – Девочка сама себе улыбнулась, похоже, прямо сейчас она как-то по-новому распробовала своё последнее слово.

Обратная дорога заняла всего минут двадцать. Удивительно, как быстро можно перемещаться, если не заходить к каждому второму в гости и болтать там о чём-то.

Дома их ждал накрытый стол. Лира и Мисар уже, видно, спали. Серж и Мирта набили желудки, – проголодались они, как настоящие звери, и ни о чём другом думать не могли.

Клемпо пожелал девочке доброй ночи, и побрёл в свою комнату наверху. Лишь стоя у кровати, Серж понял, как же сильно он устал. Ноги предательски дрожали, взывая к милости, а в голове по кругу гонялась одна и та же мысль – поскорей закрыть глаза и свернуться в клубок под одеялом. Серж не стал дожидаться, когда взбунтуется его собственное тело, рухнул навстречу грубоватым простыням и провалился в сон нагулявшегося до одурения ребёнка.

10

В любом путешествии нужен «светлый» попутчик, иначе – делу конец.

Командор первого поселения. Запись #131 Дневника

***

Рано утром в комнату ворвался Мисар и сказал, что надо поспешить, если Серж хочет увидеть того, кто прошёл Испытание. Клемпо уже столько раз слышал и о каком-то Испытании, и об этой сказочной Пустыне, но так и не понял, что оно всё такое? Но, видать, дело важное, раз об этом постоянно говорят.

Он наспех собрался и перекусил. Мисар, хоть и молчал, в общем-то и не думая язвить или подгонять, но всё же играл роль напрягающего фактора, и вынуждал шевелиться живей.

Мирта напрочь отказалась куда-либо отправляться, – они ж скучные эти старики, ведь нужно идти именно к ним. А Лира же сделала вид, что очень занята. Позже Мисар рассказал, в чём тут причина – мать затаила обиду и не желала видеть своих родителей, считала, что те ушли слишком рано.

Серж принимал местный уклад, как есть, ведь сам вырос в казарменных условиях, и о стандартном понятии «семья» имел очень смутное представление из книг либо обучающих роликов. Говорили, что где-то среди их флота и в новых колониях дела обстоят немного иначе, но сам-то он ведь этого не видел, а единственными близкими людьми для него были собратья по оружию, к слову, каждый третий-четвёртый из которых, слишком уж сильно походил на самого Сержа. Женщин Клемпо, конечно, видел и знал о естественном способе появления детей, но, опять же, ни с чем подобным не сталкивался, как и те, с кем он находился рядом изо дня в день. От самого рождения и до последнего момента, что он помнил до болезни, вся его жизнь представлялась чередой «лагерей», переходы между которыми происходили по достижении определённого возраста. Что ж, здесь ситуация в чем-то даже подобная, с тем лишь отличием, что «лагеря» всего два.

Дорога к месту обитания стариков заняла почти час. Посёлок располагался у самых гор, и здесь всё выглядело куда проще, в сравнении с основным селением. Дома стояли хаотично и смотрелись гораздо более скромно. Из-за каменистой почвы нужда мостить дороги отпала, и среди низкой травы разбегалась сеть узких тропинок. Чуть поодаль виднелись участки земли с ровными рядками каких-то растений, кое-где даже трудились люди. В целом, жизнь кипела на каждом шагу. Практически у каждого дома что-то обязательно происходило. Кто-то чинил крышу или фасад, а кто-то рубил сорняки, что выросли по пояс. Конечно, попадались и праздно сидящие люди. Они безмятежно смотрели на мир, и явно не видели его, – мысленно они пребывали совсем в ином месте.

Отовсюду доносились запахи еды, и Серж понял, что голоден, а озлобленный рёв желудка стал тому подтверждением. К счастью, прямо в центре селения собралось не менее пары сотен душ, и там же стояли длинные палатки, в которых столы ломились от съестного. Мисар, очевидно проголодался не меньше, – он двинулся к одной из таких палаток, поприветствовал кивком старика, что стоял рядом, и безмолвно принялся поглощать всё подряд.

Когда Серж и Мисар наконец-то прекратили опустошать стол, они поняли, что остались в одиночестве. Все люди сгрудились у возвышения в центре селения, и слушали, как кто-то говорит.

– А-а-й! Проклятие! – ругнулся Мисар, прихватил с собой пирожок и побежал к остальным. Делать было нечего, и Клемпо двинулся следом.

***

С недавних пор Критон Переллс очень много времени проводил в одиночестве и как можно ближе к Пустыне. Здесь он по первому желанию мог снова слиться воедино с Природой. Это важно, – неконтролируемые изменения заявились в их хрупкий мир, и справиться с ними оказалось весьма непросто. Но стремиться нужно лишь к исполнению того, что требуется – без раздумий и сомнений, просто делать, что можешь, а, если выпадет шанс, – то делать и больше. Критон чувствовал, как слабеет от тревог, потому и избегал людей, – стоит им хоть на миг увидеть всё это, и делу конец, – скрытое многократно умножится. А этого допускать нельзя – мир Ионии шаток и слаб, но всё же дарит надежду. Только здесь человек вынужден наконец-то обратить внимание на себя самого – забыть о зависти и вражде, выкинуть прочь всякую чепуху, из-за которой всю свою историю люди только то и делают, что истребляют друг друга.

Пустыня стала Критону, пожалуй, вторым домом – истинным. Здесь множество раз он дробил себя, а затем собирал воедино. Сила этого места ужасала, но и восхищала, и лишь доказывала, как же ничтожен человек в сравнении с тем, что способна создать Вселенная. И пытаться понять это – безнадёжно. Уж трудно и сосчитать, сколько раз Критону казалось, будто он ухватился железной рукой за знание, а вскоре вновь приходил на пустоши для очистки или перекомпоновки себя. Мысль познать нечто, что гораздо больше тебя самого, нечто великое и всесильное, – лучше спрятать поглубже, или же забыть вовсе. Ты – лишь мелочь, пылинка, удел которой – научиться владеть хотя бы собой, для начала… если вообще хватит сил и отмеренного времени.

Живые земли от мёртвых отделялись здесь цепью невысоких гор. Изобилие и буйство зелени мерно сменялись желто-бурой палитрой и светлыми в мелкую трещину камнями. Узкая тропа, минуя гряду, выводила прямо к краю пустоши, но в неё ещё следовало углубиться. Испытание начинается с того момента, как глаз теряет способность различить, чем одна сторона света отличается от другой. Монотонная картина безжизненной поверхности планеты, дымчатые небеса да ветер, что гонит песчаный позёмок сероватыми змейками – вот те компаньоны, что терпеливо впитывают слёзы и боль, крики, ненависть и безысходность. Они способны принять абсолютно всё, помочь и отпустить тебя с миром. И всё же слишком многие, ступив сюда, – исчезают. Почему так – знает лишь сама Природа, но ясно одно – такие люди либо погружаются в освобождение и более не желают страдать, либо попросту не в силах вернуться в мир, где абсолютно всё зависит от них самих, они сдаются, выбирают лёгкий путь, отказываются от будущего.

Раздумья старейшины нарушил посланник, – молодой вертихвост. По размерам и форме схожий с земной сорокой, этот умнейший обитатель Ионии быстро свыкся с присутствием людей, и за столетия совместной жизни превратился в единственный надёжный способ доставки сообщений, правда, неотёсанным двуногим пришлось выучить язык этих птиц.

«Твой птенец в гнезде мертвецов», – так можно приблизительно перевести набор присвистываний и щелканий, что воспроизвёл хитрец, когда приземлился на плечо Критону. «Гнездо мертвецов» – так они называли посёлок стариков. И это ещё неплохое сравнение, вертихвосты всегда выбирают весьма странные понятия, чтоб обозначить то, что является чисто человеческим. С последним звуком птица замерла в ожидании награды. Но, как назло, карманы старейшины оказались пусты, – последнюю ночь он провел на пустоши, а утром подчистил все запасы съестного.

– Тройной должок, – вдруг проскрежетал человеческим голосом посыльный, больно ущипнул Критона за ухо и резко взмыл вверх. Далее последовала злобная песнь на его родном наречии о том, какие же люди грубые и отсталые. Критон улыбнулся, ему нравились эти странные птицы. В следующий раз придётся принести этой жадине лакомства аж в три его собственных веса, и, если этого не сделать, проказник растрезвонит своим сородичам, что был обманут и предан. После этого вся сеть сообщений выйдет из строя, и придётся потратить уйму времени и вкусностей, чтобы умастить их, как следует. С вертихвостами шутки плохи, – это каждый знает. Но и нельзя отрицать, что они всё же хорошие друзья человека, и всегда стремятся помочь, правда, сразу же требуя плату взамен. Что ж, так тому и быть, труд ведь должно ценить по-достоинству.

«Завтра. На этом же месте я отдам, что должен», – пропел на языке вертихвостов Критон и низко поклонился, – эти жадные хитрецы любят символизм и показуху. Не далее, как минуту назад птица казалась злой и раздражённой, а сейчас же вдруг резко приземлилась напротив Критона и исполнила ритуальный поклон, каких не видывали и короли в давние времена на забытой Земле. Это значило, что вертихвост принимает сложившиеся обстоятельства и всё ещё уважает человека.

Вертихвост снова прыгнул в небо, а Критон Переллс двинулся к селению. По пути, правда, пришлось уворачиваться от небольших камешков, что вдруг начали прилетать откуда-то сверху. Но проказнику быстро наскучила такая игра, он напоследок мерзко хихикнул булькающим голосом, и наконец удалился, – вспомнил, видать, что есть дела и поважней какого-то там человечка.

***

Мальчик возник из тумана у самого края Пустыни, он появился, постоял пару мгновений, и рухнул наземь. Было ясно, что он здесь после Испытания. Сердце старика бешено запрыгало в груди, – ведь этот юноша первый за много лет, кому удалось вернуться. Беллон оставил на время свою ношу, и быстро подбежал к парню. Тот лежал без чувств, но выглядел абсолютно здоровым. Он глубоко и мерно дышал – спит, понял старик. И ничего не случится, если мальчик полежит здесь ещё немного.

Беллон вернулся к свертку, бережно взвалил его на плечо и продолжил путь. Он шёл неспешно, шаг за шагом приближаясь к моменту расставания. Смерть настигла жену не там, где следовало бы – среди людей, всё ещё полных жизни. Узнай они всё, – и это натворит множество бед, но Беллону удалось скрыть случившееся. Он никому ничего не сказал, просто дождался темноты и сделал, что должен – забрал тело и двинулся к пустоши. Это – лучшее, что можно было предпринять сейчас, и это – правильно. Место и время смерти нужно выбирать самому, но Малла ошиблась, не почувствовала, как близок конец, а когда поняла это – было поздно. Так случается, ведь люди – всего лишь люди, и без ошибок даже сама жизнь не жизнь.

Если человек умирает раньше срока, – кто-то должен взять тело и отправится в Пустыню – выполнить за покойного положенный ритуал. Беллон именно этого и хотел, а ещё он не планировал возвращаться, и точно знал, что готов, и не сможет иначе. Жизнь без Маллы станет невыносимой, и он принесёт слишком много зла собратьям. Но всё изменилось, когда он увидел мальчика, что невредимым вернулся с Испытания. В одно мгновение Беллон наполнился сладкими воспоминания о том, как и сам он однажды пережил подобное. Но только лишь раз, повторить это снова он не решился. Страх тогда всё же взял верх над ним, страх лишиться Маллы и детей, никогда больше их не видеть. Ведь Беллон обычный семьянин, и радости его всегда были просты, ни о каком возвышении он никогда не думал. Да и не был он никогда тем, кто способен жертвовать чем-то ради общего блага. Но сейчас тот парень, что остался лежать позади, помог Беллону забыть на время свою утрату, освободил от скорби. А, если так, то ещё не время покидать мир живых, и здесь, видно, ещё есть дела.

Беллон остановился и положил ношу наземь. Он бережно развернул одеяло, и серебро волос рассыпалось блеском в свете синей луны. Он убрал локоны с лица Маллы и просто смотрел. Беллон любил жену до последнего её вздоха, и даже после. Он улыбнулся и провёл рукой по прохладному лбу. Она будто спала, лишь слегка осунувшееся лицо говорило, что жизнь покинула это тело. Беллон нагнулся и обнял тело любимой:

– Прощай, – тихо сказал он, поднялся с колен и двинулся к месту, где оставил мальчика, что вернулся живым.

Тело Маллы к утру незаметно растаяло, теперь никто и никогда не найдёт следы её пребывания в этом мире. Отныне есть только одна Малла, – та, что в памяти других людей и памяти своего верного мужа.

Парень оказался слишком тяжёл, а стариковская дряблая мускулатура уже и так прошла настоящее испытание. Беллон ещё раз проверил, что мальчик беспробудно спит, и двинулся за помощью. Похоже, придётся что-то выдумывать. Как он объяснит, что делал на краю Пустыни? Да ещё и отсутствие Маллы теперь обязательно заметят! Все знали, что они собирались уйти вместе, и никто не поверит, что Беллон так просто отпустил жену.

«Скажу правду!» – Подумал старик, надеясь, что никто вообще ничего не спросит, узнав о том, кто вернулся.

Когда мальчик был уложен в кровать, Беллон позвал птицу-посыльного и напел короткое сообщение: «Есть выживший после Испытания». Да, при каждой передаче от одной плутоватой птицы к другой, слова могут прилично исковеркаться. Смысл, конечно, сохранится, и всё же порой требуется недюжие смекалка и терпение, чтоб расшифровать послание этих шустрых пройдох.

Вертихвост проглотил горсть сладких орехов, поклонился и отправился разносить добрую весть. Старик Беллон смертельно устал, но стоял и смотрел во тьму, куда улетела птица, и просто улыбался.

– Малла, милая, – шептал он, утирая слёзы, – мы обязательно встретимся. Но сейчас, прости, – нужно пожить ещё немножко. – Старик развернулся и поковылял домой. Очень хотелось, чтоб поскорей наступило «завтра», ведь оно будет обязательно хорошим.

***

Обернувшись сперва горным тигром, Матау вскоре решил принять человеческое обличие. Сегодня в своих инстинктах он не чувствовал «звериного» задора, и форма эта казалась неловкой. Матау научился доверять чувствам, потому и не стал противиться желанию вернуть прежний облик. Он хоть и существенно расширял варианты применения, но на деле был гораздо слабей.

Матау бежал в сторону гор, попутно исследуя каждый участок своего тела. Он нарастил мускулатуру и сделал сухожилия толще, увеличил сердце и объём лёгких. Негибкие части он уплотнил до состояния камня. Разрез глаз теперь полностью заполнили зрачки. Плечи и голова покрылись густой шевелюрой, и прикрыли шею. Матау защитил и усилил плоть, и готов был к любой погоне.

Самец учуял странный запах, и насторожился, он оставил в покое дерево, с которого сдирал сладкую кору, и развернулся. Матау смотрел на добрых три центнера стальных мышц, покрытых броней из грубой щетины. Говорят, это первые люди привезли этих существ сюда, а местные климат, еда и сила тяжести сделали всё остальное. Данные потомки древних обитателей Земли по происхождению своему были достаточно мелкими, и прошли отбор для колониальной миссии лишь из-за способностей выживать и плодиться. Но на Ионии им выживать не пришлось – малое количество врагов и изобилие съестного превратили их в новую силу животного мира, с которой теперь вынужден считаться каждый.

Кабан опустил голову к земле и замер, приготовился к атаке. При лобовом ударе этот монстр способен мгновенно убить практически любого, требуется лишь немного скорости. А, если разогнаться не выйдет, то в ход пойдут клыки, что без труда вспарывают любое брюхо.

Матау наблюдал за монстром, и думал, как лучше с ним поступить. Вдруг где-то сзади треснула ветка, после чего кабан сорвался с места, и побежал вперёд. В это же время что-то пробиралось сквозь чащу, молча и методично двигаясь в сторону Матау. Вторая тварь! А они всё умней! Пока один занят лакомством – второй сидит в засаде и охраняет собрата. И с одним было бы тяжко, а с двумя – и думать нечего!

Матау прыгнул в бок, перекатился, вскочил и, что есть сил, побежал. Зверюги не отставали ни на шаг, как бы Матау ни вилял, они шустро меняли направление, и продолжали погоню, и всё без единого звука – чисто механическое преследование. Да, можно было трансформировать себя ещё, затем развернуться и показать, кто здесь хозяин, но Матау летел сквозь чащу, а сам вспоминал, как убивал людей, и те не могли ничего поделать. Скорость – слишком сильное преимущество, особенно, если умеешь правильно приспособиться. Они укрепили тела и сменили ток времени – вот и всё, и этого оказалось достаточно.

Убивать тогда было легко, никакой жалости или сочувствия. Чтение пришельцев обнажило чёрствые души, готовые лишь к тому, чтоб сминать всё и вся на своём пути. Таких даже людьми тяжело назвать. Слишком уверенные в правильности всего, что творят, они забыли себя… Разве сложится разговор с такими? Вот, о чём толковал отец, – выглядеть люди могут и одинаково, но считаться одним видом уже не вправе. И каждый ведь по-своему не готов был к той встрече. Они, напыщенные, слепо верующие в мощь и безгрешность, – не способны узреть нечто иное, новое, и, тем более, принять его. Народ же Ионии – попросту слаб, и вмиг растворился бы в грубом невежестве незваных гостей, и столетия стараний выжить в этом мире пошли бы прахом.

Вторая зверюга постепенно отстала, только любитель сладкого продолжал погоню. Он явно устал, и прилично потерял в скорости, но и Матау понял, что скоро достигнет предела. Следовало, как можно быстрей, что-то предпринять, правда, с одним лишь условием – сегодня никто не умрёт.

Матау сбавил скорость, и начал внутренний отсчёт, – увеличенное сердце отлично подходило для этого, оно стало центром Вселенной, единственным, что полностью определяет её существование. Силы были накоплены, а разум готов к любому исходу. Ток крови и дыхание замедлились. Мир вокруг стал плавным и тихим, практически мёртвым. Матау всегда нравилось, когда в одно мгновение лавина звуков вдруг оборачивается тишиной. Он развернулся, и двинулся навстречу зверю. Тот будто плыл, поочередно отталкиваясь копытцами от земли, сзади парили комья грунта и травы – можно было даже подойти и взять их при желании прямо в воздухе. Но требовалось ведь совсем иное.

Парень поравнялся с кабаном, вскочил тому на спину и прижался всем телом, а в следующий миг вернул прежний ход времени. Зверюга взвыла и замотала головой, пытаясь достать человека клыками. Всё было тщетно, ездок засел слишком далеко и прикипел намертво. Кабан рванул в ближайшие кусты, видно, надеясь, что двуногий наглец отвалится где-то по дороге. Матау прижался ещё сильней, и направил всё свое внимание на укрепление тела, осторожно пряча поглубже мысль о том, что зверь ведь может просто перекатиться и раздавить его в любой момент.

Ярость и обида взяли верх – зверь почти смирился с тем, что ему подсунула судьба, и просто бежал вперед, кажется, уж и позабыв о недавнем сражении. Вскоре он замедлил бег, а потом и вовсе перешёл на шаг. Кабан едва ковылял, его шатало из стороны в сторону. В конце концов, он поджал конечности и рухнул наземь, громко выдохнув. Зверь стонал, глаза его безумно вращались, пытаясь поймать того, кто сделал с ним всё это.

Человек отцепился и ловко спрыгнул наземь. Кабан дёрнулся и резко мотнул головой, но попытка всадить клык в плоть врага не удалась, он промахнулся. Матау медленно обошёл зверя по дуге и остановился напротив. Тот лежал, уткнувшись рылом в землю, облачка пыли вздымались при каждом вздохе. Что теперь делать с этим чудищем, Матау не мог себе даже представить. Он сел, скрестив ноги чуть поодаль, и просто наблюдал.

Дыхание зверя стало спокойней, он, видно, копил силы для рывка. Глаза прекратили бешено метаться, и с интересом изучали недавнего соперника. Может, раньше эти существа и были всего лишь едой для странствующего человечества, но сейчас здесь явно присутствовал приличный интеллект. Ну… или так казалось, и всему виной был слабый свет бледной луны. И всё же… ведь право на жизнь есть у каждого? Не ошибка ли считать, будто у кого-то это «право» стоит ступенью выше? О, что ж за невежество! Через какие дебри умозаключений нужно пробраться, чтоб прийти к такому выводу? Жизнь – есть! И она – абсолютна. Во всех проявлениях. А, если одно «проявление» мешает другому – значит, надо сделать так, чтоб пути их пересекались минимально.

На мгновение Матау показалось, будто отец где-то рядом. Но нет, тот не стал бы ему мешать, это точно. Причиной всему лишь мысль, что прозвучала в мозгу голосом старейшины. Он всегда учил чтить любую жизнь, и без крайней нужды не вредить ей. Природа знает своё дело, и разберётся во всём сама.

Матау медленно поднялся, и подошёл ближе. Теперь он был в каком-то шаге от хищного рыла, и при желании даже мог его коснуться. Но шутить с этим зверем не следовало. Он пристально следил за каждым движением, и даже на мгновение затаил дыхание, видно, думая бросаться в атаку или нет.

И всё же кабан лежал спокойно. Прямо сейчас где-то внутри него слепая дикость боролась с чем-то новым. Он не понимал, что это, но видел, как последнее побеждает. Зверь решил не противиться, – угрозы нет, и человек не опасен.

Матау стоял и смотрел на монстра у своих ног. Одно неосторожное движение, провокация, и существо обязательно его покалечит или даже убьёт. Слишком близко, и у него есть все шансы. Но зверь бездействовал, просто наблюдал. Матау не чувствовал страха, он будто пребывал в потоке, что мощью и прохладой навалился, и принуждает только к одному – сделать выбор. Отдайся на волю беспощадному течению или стой смирно, делай, что должен, будь ровней ему. Вот она сила, думал Матау, сила смирения, – то, о чём говорит отец. Тем, кого Природа одарила способностью делать выбор, должно быть осмотрительными, особенно, когда встречаешь такого же – способного действовать по собственной воле.

Ночной лес, жизнь вокруг, мир – все замерло. Волею случая или судьбы два существа приняли всё, как есть вместо того, чтобы рвать друг друга в клочья. Сами того в полной мере не сознавая, они привнесли в свой путь нечто необратимое – ощущение значимости и силы в ком-то ином.

Матау прикрыл глаза и улыбнулся. Навалилась усталость, будто он прожил множество жизней, но только здесь и сейчас открыл для себя действительно нечто важное. Он чувствовал свободу, знал, что более нет нужды ничего доказывать, особенно, – себе. Мир открыт для чего угодно. Нужно принять это и так же открыться.

Время замедлило ход, Матау, будто во сне, плавно поднял руки, и устремился вверх. Взмах громадных крыльев поднял облака пыли, и кабан закрыл глаза. Он резко вскочил и, сколько позволяло тело, поднял голову, уставившись на местного хозяина небес, что уже парил высоко над лесом. Тот покружил немного и поплыл в сторону мертвой земли. Зверь провожал взглядом недавнего соперника, пока тот не исчез во тьме. Что-то необычное сегодня случилось, и с восходом солнца он обязательно всё расскажет своим, а сейчас же – следовало подкрепиться. Кабан оставил мысли о странном человеке, что стал птицей, и всё внимание направил на букет запахов, что вязким током заполнял ноздри. Он разложил их на компоненты, выделил то, что ему было интересно, определил направление, и двинулся к намеченной цели, надеясь, что теперь уж точно никто не станет ему мешать, и можно спокойно заняться лакомством.

Местный повелитель небес был очень крупной птицей, при желании способной утащить даже человека. Однако впечатляющие размеры и мощь отнюдь не значили, что стоит бояться сего представителя фауны. Они редко залетали так далеко от моря, – здесь слишком тяжело прокормиться, – густые леса таят в себе много опасностей для такого великана, да и сама охота здесь не в пример хуже в сравнении с тем, сколько всего можно добыть в воде. Морские орланы встречались чаще всего в островной части планеты, где нет врагов, а вокруг, сколько способен охватить взор, бескрайние морские просторы.

Холодные влажные потоки воздуха омывали орлана, нежно касались легкого оперения, позволяя подняться всё выше и выше. Матау добрался почти до самых облаков, – густые и серые, они нависали сверху и казались сплошной стеной. А ведь за ними, где-то там далеко, – бесконечное число светил и миров. Что в них есть? И кто? А, что будет, когда мы случайно наткнёмся друг на друга? Если… Как же было бы хорошо прямо сейчас отправиться в этот путь, забыть всё на свете, окунуться в приключение, познать истинную даль. Встретить иную жизнь, не тревожиться ни о чём, просто попытаться… принять её.

Матау миновал гряду гор у пустоши, и облака постепенно рассеялись. Взору открылось безграничное пространство, усеянное мерцанием звёзд. Вдруг захотелось что есть сил рвануть ещё выше, приблизиться хоть на шаг к неизвестности, процедить её сквозь себя, стать с ней единым.

Громадный морской орлан, невесть откуда взявшийся в этих краях, яростно забил крыльями, поднимаясь выше и выше. Он хотел лишь забыть всё, что знал, и всё, чем был. Он – лишь одна из форм жизни, но сейчас он стал действием, процессом, желанием, стремлением к чему-то запредельно далёкому и недостижимому.

Силы закончились, а дышать стало невыносимо. Матау потерял контроль над телом птицы, и вновь принял свою прежнюю форму. Беспомощное тело падало навстречу планете. Потоки воздуха ледяными пальцами всё пытались поранить слабого человека, и он не сопротивлялся. Матау даже не дышал, он смотрел в ночную высь и испытывал лишь восторг. Это всё – жизнь. Жизнь и Вселенная. Как же красиво…

Он понимал, что вскоре сила тяжести размажет его по поверхности, но ничего не мог с собой поделать. Матау смотрел в небеса и мечтал впитать, вдохнуть в себя всё это великолепие. Глаза закрылись – вот и пришёл его час. Уже слышны запахи леса – земля близко. Вот и всё.

Было слишком далеко от края Пустыни, чтобы хоть кто-то заметил, как среди ночи небо озарилось слепящей вспышкой. Бледно-синий сполох рассыпался мириадами частиц, и они, слабо мерцая, разлетелись по всей пустоши. Если бы кто поднялся ввысь и посмотрел вниз, то этому наблюдателю показалось бы что небо и далёкие звезды теперь окружают его со всех сторон. Частички рассеялись по поверхности и светились, создав свой собственный узор.

Но бело-синие искры угасали, свет истощался, слабел, а когда он полностью иссяк, частички понемногу, осторожно пришли в движение. Когда они вдруг сталкивались, то сразу сливались. Едва уловимый шелест песка наполнил Пустыню. Ранее абсолютно мёртвое пространство превратилось в громадный организм, и он будто осознал себя, понял, что способен дышать и двигаться, способен жить.

У самого края пустоши, среди песка и камней постепенно сформировался едва различимый силуэт. Бледный и прозрачный, он становился всё более материальным с каждой частичкой, что растворялась в нём. Со всех сторон к уже явно человеческому телу непрерывно текли прозрачные сферы. Каждая из них, исчезая, приближала дело к концу. Это был обратный отсчёт.

В какой-то момент Матау понял, что лежит на земле. Он не дышал, будто забыл, как это делается, но всё-таки знал, что живой. Попытки пошевелиться или хотя бы открыть глаза – провалились. Похоже, мысли – единственное, что осталось в его распоряжении. Слух уловил слабый шелест – вокруг тихонько кипела жизнь. Очень бережно, что-то касалось тела, и каждый раз после этого он чувствовал себя немного иначе. Вспышками перед взором возникали картины прошлого, смешивались и менялись, а затем растворялись белесой дымкой. Это моя жизнь, понял он, и продолжил наблюдать за происходящим. Капля за каплей Матау восстанавливался. Воспоминания и мечты, моменты радости и злобы, надежды, ожидания и фантазии – всё это капля за каплей заново в него вливалось, мешалось и наслаивалось, формировало новый жизненный узор.

Время, как и мир вокруг – исчезли. Матау лишь снова и снова нырял в мгновения своей жизни, не в силах вспомнить, что существует что-то ещё. Но вот последняя едва заметная в сумерках сфера исчезла. Он вдруг понял, что сидит посреди пустыни и жадно хватает воздух ртом. Хотелось дышать снова и снова, тело никак не могло насытиться, требуя компенсации за то время, что ему пришлось бездействовать. Вскоре стало легче. Сердце понемногу утихло, картинка мира перед глазами обрела чёткость, а в мозгу начали возникать закономерные вопросы: что происходит и, что делать дальше?

Матау нашёл в себе силы, и неуверенно стал на ноги. Он проковылял шагов десять, и осознал, что на этом всё. Он рухнул наземь, даже не пытаясь как-то смягчить удар. В последний миг сознание легонько вспыхнуло, отметив, что совсем рядом есть человек. Но это уже не имело значения – и тело, и душа Матау слишком уж истощились, чтобы отвлекаться на что-либо, кроме отдыха.

***

Серж отыскал Мисара взглядом, и пробрался к нему сквозь толпу. На небольшой помост взошел старик, стал посредине и молчал, спокойно рассматривая людей вокруг. Когда народ притих, поняв наконец-то, что от него требуется, старик одобрительно кивнул головой.

– Вы всё знаете, – начал он, – ночью было пройдено Испытание. – Люди вновь начали гудеть, но старик продолжал. – Это – дар! Особенно, тем, кто готовится оставить наш мир. Вера в будущее, в саму жизнь – вот, что значимо. Оставляя своих детей, мы принимаем путь созерцания, взращивания надежд. У молодых же нет ни сил, ни мудрости для этого, их задача – быть здесь и сейчас, держать всё под контролем. – Старик тяжело вздохнул, и замолчал. Серж пробежался взглядом. Люди тихонько ждали, сосредоточенные и серьёзные, они смотрели на оратора.

– Мы связаны с миром и его безграничной мощью. Связаны неразрывно и навсегда, – снова заговорил старик, будто очнувшись от нагрянувших раздумий. – И мир этот не выносит размытых границ. Это – известно каждому. Нужно быть тем, кем следует, и делать, что должно. – Этот, мальчик, – старик подошёл к краю помоста, и указал рукой на парня, – стал не просто мужчиной, теперь он – наша вера в завтрашний день! Жизнь – важнее всего, друзья! Давайте праздновать!

– Жизнь – важнее всего! – радостно подхватили люди последние слова и вдруг резко ожили. Все они улыбались и выглядели счастливыми, кто-то уже пританцовывал, под лишь ему ведомую мелодию, а кто-то тихонько стоял и плакал, не в силах обуздать волнение.

Да, мальчик действительно слишком важен, особенно теперь, когда нагрянули праотцы из старых сказок. Беллон ещё раз окинул взглядом людей и улыбнулся.

«Хорошо ведь. Жаль, Маллы нет рядом, чтобы разделить всё это», – думал он. На самом краю своего пути жизнь сперва страшно ранила его, внезапно лишив любимой, но тут же наградила и чем-то хорошим.

– Что ж… похоже, таков баланс, – прошептал он самому себе, сошёл с помоста и поковылял домой. Много работы предстоит, и лучше поспешить – день короче, чем кажется.

Часть людей разбрелась кто-куда, но большинство всё же осталось. Они разделились на две группы – те, кто без раздумий двинулся к столам с угощениями, и те, кто сгрудился возле парня, о котором говорил старик. Серж и Мисар же сбегали за едой, и устроились чуть поодаль от тревожных скоплений зевак. Здесь почти у каждого дома имелся свой собственный стол с лавками, так что можно было спокойно есть и наблюдать за тем, кто прибыл из пустыни.

Среди людей грозно высились две фигуры, отец и сын, понял Серж. Они были почти на голову выше всех, и в их явно очень развитых и мощных телах чувствовалась невероятная сила.

– Тот, что постарше – один из старейшин, – комментировал Мисар. – Второй – Матау, его сын. В последнее время его вообще не было видно. Теперь ясно, что за дела.

– Так ты их знаешь? – спросил Серж.

– Ну, конечно! Все старейшины всегда на виду – они часто ходят среди людей, – говорил Мисар. – В них много мудрости и силы. Говорят, Критон один из первых, кто прибыл сюда.

«Как же такое возможно?» – думал Серж. – «Вероятно, это лишь суеверия, часть местной культуры. Но было бы интересно пообщаться с такими людьми».

Старейшина и сын выглядели очень счастливыми. К ним подходили разные люди, кто-то со священным трепетом брал руку парня и фанатично касался ею своего лба. Некоторые лишь стояли рядом, не в силах сказать что-либо. Многие крепко обнимали великанов, а те радушно отвечали им тем же. Словом, царила атмосфера, будто с небес сошёл мессия, и притронуться к нему теперь волен каждый, в ком имеется такое желание.

Мисар здесь бывал и раньше. Он водил Сержа по селению стариков, с некоторыми, явно знакомыми, останавливался поговорить. И так в общении, и постоянном движении день незаметно подошел к концу. Солнце медленно плыло к горизонту. Облака на западе окрасились в ярко-оранжевые тона, они пылали и приковывали взор. Серж, видавший открытое пространство планеты всего-то пару раз в своей жизни, замер и прекратил дышать, когда узрел всё это великолепие. Здесь с ним такое частенько случалось – всё никак не мог привыкнуть к новым условиям.

– Пойдём, – вдруг воскликнул Мисар, – покажу тебе Пустыню! А то ведь уже пора возвращаться.

– Пойдём, – промямлил Серж, полностью поглощённый силой природы, что не прекращала поражать его до глубины души.

Они двинулись в сторону гряды, как раз туда, где прямо над головой громоздились вспыхнувшие облака. Казалось, будто невероятной высоты волна катится, поглощая на своём пути всё и вся. Волна занимала пространство, насколько хватало глаз, и ушла ввысь, накрыв даже горы. Живой огонь бурлил и распалялся ветром всё сильней, Сержу начало казаться, что он чувствует тепло, исходящее сверху, будто вдруг возникло новое солнце.

В раздумьях о красоте живого мира Серж не заметил, как Мисар провёл его к самому краю пустоши. Всё пространство до горизонта было абсолютно безжизненным. Мёртвая пересохшая земля грубо отзывалась на каждый шаг – она будто скрежетала, когда мелкие гранулы крошились под ногой. Слабый ветерок беспрерывно гнал потоки пыли, однако и не думая отрывать их от поверхности, что впитала за день энергию солнца, а теперь щедро отдавала её обратно. И не было нужды касаться земли – пульсирующие волны тепла непрерывно омывали тело. Серж закрыл глаза, и представил, что стоит посреди океана, а тёплые воды плещутся вокруг него, даруя покой и радость.

– Смотри! – вдруг вскрикнул Мисар. – Там человек!

Укол раздражения разрушил иллюзию, но, к счастью, сразу же исчез. Вдалеке действительно виднелся силуэт. Человек медленно плёлся вглубь пустоши, сбиваясь на каждом третьем шаге, и делая паузы, чтобы отдышаться.

– Наверное, ему нужно помочь, – предложил Серж.

– Может и так, – тихо отвечал Мисар, а сам думал лишь о том, как год тому назад, его отец вот так же шёл, вероятно, здесь же.

Человек в очередной раз споткнулся и рухнул на колени. Он так и сидел какое-то время, а потом вдруг поднял руки, будто взывая к небесам. Сержу в какой-то миг даже послышались обрывки слов, что выкрикивал бедолага. Вскоре он замер, а потом упал навзничь. В следующий же миг – человек будто растворился. Он попросту исчез.

Серж и Мисар было сорвались всё же помочь несчастному, но их остановил голос:

– Не надо туда ходить, – приказал им старейшина, отец того, кто прошёл испытание. – Вы явно не готовы, и лишь зря положите свои жизни.

– Куда он пропал?! – воскликнул Серж. – Что происходит?

– Беллон, сын Аралии и Малиса, любящий отец и муж, он воссоединился с Природой, – тихо промолвил старейшина Критон. – Это был хороший и нужный человек, что сделал в своей жизни больше, чем ему представлялось. Он был чист и ясен в помыслах, а хаос и злоба обычно не касались его.

Клемпо чувствовал, как от старейшины веет силой, будто стоишь рядом с громадным горнилом, что гудит и стонет от ярости и мощи укрощённого пламени. Серж уже испытывал нечто подобное – очень и очень давно, когда он, ещё совсем юный попал на аудиенцию к адмиралу. Эти люди парализуют других одним своим присутствием, и нужно время, чтобы привыкнуть к такому.

– Вам пора домой, – бросил старейшина и спокойно двинулся в ту же сторону, где только что исчез незнакомец. Критон сделал пару шагов и развернулся.

– Тебе следует принять решение отца, иначе, погибнешь, – сказал он, глядя в упор на Мисара. – Ты же, – обратился он к Сержу, – тебе повезло родиться светлым, парень, и люди тебя не испортили. Думаю, однажды, ты сможешь стать лучшим из нас.

Критон обычно не вмешивался в жизни людей, – каждый должен решать всё сам, – но сегодня необычный день, редкий, – равновесие дрогнуло, и, раз слова текут сами-собой, то так тому и быть.

Старейшина отошёл ещё немного, и развоплотился. Он растворился, стал всем и ничем. Отсутствие формы отнимет в итоге все силы, но сейчас, это лучшее, что может быть, – слишком уж он взволнован возвращением сына, и следует привести себя в порядок.

– И этот тоже пропал, – задумчиво проговорил Серж.

– Нам и правда пора, – ответил Мисар. – Скоро стемнеет, и надо поспешить.

Парень, не дожидаясь ответа Клемпо, двинулся обратной дорогой. Серж ещё раз окинул взором пустошь. Ему не хотелось покидать это место, но, может, и правда, пока не время… Время для чего? Что значили все те слова? Он вздохнул, повернулся, и поспешил за Мисаром, уверенный, что однажды обязательно пройдёт это мифическое Испытание.

Эпилог

Феномен жизни нельзя оправдывать. Лишь смиренно приняв эту мысль, мы найдём своё место во Вселенной.

Командор первого поселения. Запись #158 Дневника

***

«Нет ничего чудовищней и прекрасней веры. Как и любой другой созданный человеком инструмент, она помогает решать множество задач, но и порождает нечто новое, вывернутое наизнанку – то, что полностью противоречит исходному предназначению. Мы – должны делать всё для выживания, а слепое желание защитить свою идентичность – явная тому помеха, особенно, из-за готовности принять смерть. Но, что же делать? Как избежать такого? Сейчас человечество в весьма странном положении. С одной стороны находятся люди Ионии, у которых, вероятней всего, выбор очень и очень ограничен. Вполне реально, что Вселенная дала им лишь две «опции» – приспособиться или погибнуть. Но такая модель «веры» должна подкрепляться ещё и условиями среды обитания – абсолютами, законами мира. А с этим проблемы, ведь ничего узнать так и не удалось. С другой же стороны находится человечество старое, и оно способно игнорировать внешние факторы по причине слабой их или же неявной опасности, и верить в любую чушь, что приглянулась. А, порой вообще можно выбирать сторону, исходя из примитивной симпатии к тем, кто эту сторону олицетворяет. Истинная же глупость, вершина идиотизма – покорно отдать жизнь за веру, что принял лишь из-за харизмы и лидерских способностей её представителей. В целом же, стремление к идентичности – неизбежно, это следует принять, как есть, и прекратить тратить силы на поиск причин. А вот страх потери идентичности – однозначно подлежит устранению. Человек, почему-то выбрав некую «конструкцию», часто считает, что имеет превосходство над теми, кто находится за её пределами, и волен, как минимум, принуждать остальных стать ему подобным. И в этом месте допускается роковая ошибка, грубая подмена!

Задача веры (любой!) – создать «константы», что помогают человеку не утонуть в хаосе бесчисленных возможностей выбора. И всё! И отстаивать её нужно лишь в том случае, когда чужая «система» угрожает существованию именно жизни. Ведь в этой части мир довольно прост – люди хотят уникальности, и спектр возможных идентификаций, в таком случае не имеет границ. Сколько людей – столько же возникает и разных «конструкций», с помощью которых можно принять этот мир. Так, может, всё, что требуется – это лишь воспитание самодостаточности? Вера и образ жизни – это выбор, решение, сознательный путь, и право влияния, в таком случае, имеет лишь тот, кто ему следует».

Адмирал Бартон поставил дату, ещё разок пробежался по тексту и закрыл дневник. В торце одной из плит теплоизоляции имелась вырезанная ниша, он сунул туда записи, вставил плиту в паз и вернул элемент обшивки на место. Теперь всё выглядело, как и прежде – обычная, серая казённая стена у входа в каюту. Никто бы и не подумал искать что-либо здесь, ну и вообще ведь он всё же главнокомандующий! Кроме того, спустя почти две сотни стандартных лет, нравы уже совсем иные – от прежнего фанатизма не осталось и следа. Много поколений сменилось… И всё же… слова с таким количеством вопросов и сомнений лучше держать подальше от чужих глаз.

Тяжелее всего было первые лет десять. Трагедия на Ионии превратилась в страшную сказку, и звучала теперь каждый раз, когда их корабль стоял на пороге нового мира. Однако, понемногу, раз за разом, Кир Бартон избавлялся от тех, кто при каждом удобном случае напоминал ему о важности возмездия. Адмирал оставлял таких вместе с колонистами и летел дальше. Кому нужно отмщение, когда Вселенная истинно безгранична, и места здесь хватит на всех? В конце концов, рядом с адмиралом остались лишь те, кто принял эту позицию, и теперь с азартом рвался вперёд на свидание с неизвестностью.

Миры заселялись и начинали свой путь развития. Часть из них наверняка погибнет из-за болезней или катаклизмов, а, может, где-то снова возникнет и «третья» сила. Всё это – не имеет значения. Максимально рассеяться по разным мирам – единственно возможный выход, и содействие этому – достойное дело всей жизни, часть истинно большого пути. Однако, у кого-то может возникнуть вполне резонный вопрос: стоит ли сохранять связь между людьми, что разбросаны на расстояния в сотни и тысячи световых лет? Даже возможной ценой упадка цивилизации исходной – нет, не стоит. Любые контакты следует исключить – ведь слепо опираясь исключительно на обломки старого «корабля», ничего нового построить не выйдет. А человечество отчаянно нуждается в чём-то новом – тут сомнений нет. Вот почему координаты свежих колоний сразу же подчищаются – никто и никогда не узнает, где побывал корабль Кира Бартона, и что за миры успел «засеять». Но скоро всё кончится, генетического материала, людей и оборудования осталось всего на несколько миссий. А, что потом, адмирал очень даже чётко себе представлял – он хотел вновь вернуться на Ионию, открыть тот мир заново, и попробовать завести иной разговор. Ведь ясно же, что много лет тому назад диалог с первыми представителями человечества нового начался со слов с неверным «тоном». Сейчас же всё иначе, и, кто знает, может, из этого получится что-то хорошее?

У Кира Бартона в распоряжении оставалось всего несколько месяцев до следующей гибернации. Год жизни, и пять лет сна – такую модель он выбрал для себя, когда понял, что будет делать и как. Года вполне достаточно, чтобы привести дела в порядок, а пяти лет – слишком мало, чтобы тебя полностью забыли. Но, кроме этого, приходилось погружать в сон ещё и часть команды – на случай, если вдруг возникнет бунт, и кто-то попытается изменить всё на свой лад. Да, адмирал, чётко сознавал, что является диктатором в чистейшем виде, но также и понимал необходимость подобных мер. Человечество слишком консервативно по природе, чтобы вот так запросто отказываться от прежних взглядов. И во всех решениях человека легко углядеть «хвост» искажённой и трактуемой на любой лад своей странной истории. Но, впрочем, делу-то уже конец – что было нужно, уже почти сделано, осталась пара финальных штрихов.

Адмирал вдруг вспомнил старого друга, кристалл с его последней волей также хранился в надёжном месте. Кир Бартон слушал ту запись в последний раз, когда узнал о смерти Гарвина. Преподобный Каск умер по дороге к базовому кораблю – от полученных в ходе исследования повреждений не спасла даже капсула гибернации. Но… может, всё и к лучшему? Кто знает, что бы им удалось вытащить из Гарвина? А так, тот случай на Ионии обозвали экстремально недружелюбной средой для освоения, и быстренько забыли. Да и весь флот уже тогда был рассеян слишком сильно, и снарядить новый корабль на повторную миссию попросту стало нецелесообразно, а судно же под командованием адмирала Бартона, – бесследно исчезло. Потеря одного из сеятелей – настоящая трагедия, но рисковать другим таким же – никто не собирался. Есть граница, после пересечения которой, чья-то жизнь вдруг превращается в такой же ресурс, как воздух, вода или топливо. Эту способность двуногих – не отнять. Однако, как бы там ни было, чудовищной ценой, но человечество сумело сохранить свой вид и щедро расселить его по известной Вселенной, и сделано это в итоге так, что впереди всех ждёт абсолютно непредсказуемое и своё собственное уникальное будущее.