Складка местности и времени

В детстве овраг был просто большим оврагом. Лощина за крайними домами, заросшая по склонам терновником и алычой. Летом там пахло нагретой глиной и полынью, воздух стоял плотный и тягучий.

Зимой мы катались на санках и лыжах, визжали, падали в снег, а потом отряхивались и лезли наверх, чтобы съехать снова.

А весной, когда снег сходил, обнажая серую, слежавшуюся прошлогоднюю траву, мы искали гильзы. Их было много — тяжелых, ржавых, с позеленевшими от времени донышками. Мы собирали их, гремели ими, как сокровищами, а потом слушали старших. Те говорили: во время войны здесь стояли немцы. Зенитная батарея прикрывала железную дорогу и переправу через реку. Стреляли по нашим самолетам.

Я тогда не вникал в эти «наши» и «не наши». Гильза была просто гильзой. Холодный кусок металла, приятная тяжесть в руках. Доказательство того, что когда-то давно здесь было очень громко и страшно, а теперь тихо и можно играть.

Сейчас снова громко. Сейчас «наши» как «не наши».

Сначала приходит звук. Низкий, вибрирующий, нарастающий где-то в недрах лощины. Такой звук могла бы издавать тяжелая машина, которая едет в полной темноте без фар.

Я выглядываю в окно — там пустота. Ни бликов на стеклах соседнего дома, как от обычной машины, ни отражений в лужах. Просто гул, от которого внутри грудной клетки возникает неприятная, зудящая тревога. Как перед грозой, когда воздух налит электричеством, но гроза всё не начинается.

Минут через десять — очередь.

Быстрая, сухая, злая дробь. Над лощиной вспыхивает свет — не электрический, а какой-то древний, желто-белый, на мгновение вырывающий из тьмы контуры склонов. И сразу в небо уходят трассеры. Горящие нити, тонкие и яркие, они вонзаются в темноту, туда, где с противным комариным зудом кружат беспилотники.

Всё длится несколько секунд. Иногда десять, иногда пятнадцать. И резко обрывается. Тишина наступает такая, что слышно, как где-то далеко хлопает калитка и скулят попрятавшиеся собаки.

Я не могу выйти. Комендантский час. Если патруль заметит — вопросы, документы, лишние разговоры. Это если сначала не обстреляет. А мне нечего им сказать. Что я скажу? «Я слышал, как стреляют призраки»...

Поэтому я просто стою у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрю в темноту, откуда только что били очереди.

На третью ночь я их вижу.

Сначала — просто как марево над костром, хотя ночь холодная. Воздух в одном месте оврага становится будто бы плотнее, темнее, начинает мерцать. И из этого мерцания проступают контуры. Узнаваемые, хоть и виденные мной только на старых фотографиях в школьном музее. Длинные стволы, щиты, крестовины. Зенитки старого немецкого образца Flak.

Рядом с ними — фигуры. В касках не нашей формы, в длинных плащах, которые кажутся выцветшими не от времени, а от выцветания самой реальности. Они проступают, как фотография в проявителе. Словно лощина — это не просто складка на земле, а складка времени. И сейчас её разгладили.

Я смотрю на них из-за стекла, и во рту сухо. Не от страха. От какого-то горького узнавания.

Всё повторяется.

Те же стволы, то же небо, та же ночная работа. Пришли помочь своим.

Теперь они бьют длинно, яростно, захлёбываясь очередями. Их трассеры летят по крутой дуге, оставляя в небе огненные пунктиры. Там, наверху, один из огоньков — маленький, тусклый — вдруг дёргается, начинает кувыркаться и гаснет. Потом второй. Лишь бы не на дом.

Мне не хочется, чтобы «нашим» помогали призраки чужой армии, которая пришла сюда больше восьмидесяти лет назад. Мне не хочется, чтобы вообще кто-то стрелял над этим оврагом, где я в детстве съезжал на лыжах. Где впервые поцеловал девчонку, когда катались на санках вместо школы, в день похорон Андропова.

Война — как ржавчина. Если она уже была в земле, она проступит снова. Сквозь асфальт, сквозь траву, сквозь новую жизнь, сквозь десятилетия.

Один из силуэтов внизу поворачивает голову в мою сторону. Лица не разобрать — только темный овал под каской. Но я чувствую взгляд. Он смотрит прямо на мое окно. Нет ни злобы, ни угрозы, ни даже человеческого чувства. У него только работа.
И это раздражает сильнее всего.

Как будто время — это просто механизм, который сам собой включает старые зенитные батареи, когда небо снова становится опасным. Просто рефлекс. Потому что когда-то они тут уже стояли.

Очереди стихают. Фигуры начинают блекнуть, таять, втягиваться обратно в тот темный узел, из которого появились. Стволы становятся прозрачными, орудия — бесплотными тенями на фоне ночного неба. Они уходят в своё время.

Я отлепляю лоб от стекла. На лбу остается холодное влажное пятно.

Через три часа цепочка жужжащих беспилотников спокойно проходит над лощиной, очень низко. По ним никто не стреляет, призраков нет, а живые зенитчики их не видят. Они взорвутся минут через двадцать, далеко, на своих целях.

На рассвете, когда комендантский час заканчивается, я иду в лощину. Пахнет только сырой глиной. Вмятины от опор — вот они, четкие, свежие. Я провожу по ним рукой. Следы тяжелых станин. Но вокруг — ни одной гильзы.

Я обхожу всё вдоль и поперек, разгребаю ногами прошлогодние листья. Пусто. А в детстве их были десятки. Земля как будто выталкивала из себя металл.

Может быть, гильзы остаются там, в их времени, и ждут, когда мы их соберём в своем детстве? А нам достается только шум, вспышки и эти вмятины, которые к вечеру, когда стемнеет, снова станут ровным местом.

Я курю на краю оврага, глядя на серое утреннее небо. Где-то далеко, в городе, снова гул — теперь уже обычный, дневной, транспортный. Люди едут на работу, открываются магазины. Пошла электричка. Промчался полицай с мигалкой, матерясь на каждом ухабе.

А ночью здесь стояли зенитки. Немецкие. Мертвые. Которые до сих пор делают свое дело.

Думаю, овраг устал не меньше нас. Он уже однажды всё это пережил. Он впитал в себя металл, огонь, крики, страх, холодные зимы и горячее железо. И вот теперь снова вынужден держать небо.

Я тушу сигарету о подошву и прячу бычок в карман — не сорить же там, где призраки стреляют. Ещё обидятся и собьют что-нибудь прямо у меня над головой, чтоб на крышу упало.

Хочется только одного. Чтобы овраг снова стал просто нашей лощиной.

Чтобы зимой там катались дети, а летом сыпалась в траву жёлтая алыча. И единственным гулом был гул ветра или поезда на дальнем переезде. А лучше чтобы снова заходили на посадку в аэропорт самолёты.

Но не эти машины без фар, не эти тени, которым не дали уйти вовремя, и не эта изжога в груди от понимания, что складка времени затянется, но ненадолго.

До следующей ночи. До следующей очереди в небо, которое давно должно было быть мирным.