Скорбь

День первый. Секунды

Сладкий запах карамели смешивается с бензином генераторов.

Джон сжимает в потной ладони мятый бумажный стаканчик с газировкой. Ледяные кубики звякают в такт шагам — раз-два, раз-два, раз-два. Он останавливается у лотка с попкорном. Очередь — пять человек. Четыре. Три.

«Стой здесь, — приказывает он, поправляя на голове Дэниела синюю бейсболку. — Даже на шаг не отходи».

Дэниел кивает. Поправляет синюю бейсболку. Улыбается той щербатой улыбкой — не хватает переднего зуба, выбил месяц назад на горке. Джон тогда держал холодное полотенце, а жена смеялась: «Будешь как папа, без зубов к тридцати».

Очередь на попкорн — резиновая, бесконечная. Джон то и дело оборачивается. Вот Дэниел, вот его синяя курточка. Топчется на месте, рассматривает разноцветные фонарики гигантского колеса обозрения.

— Ваша сдача, — голос продавца глухой, как из-под воды.

Джон забирает пакет. Жар свежего попкорна обжигает ладонь через бумагу. Поворачивается к сыну.

Пустота.

Сначала — тишина. Не та тишина, что вокруг. Та, что внутри. Будто кто-то выдернул штепсель из розетки мира. Сердце не бьется. Воздух не идет. Глаза смотрят на пустое место у фонарного столба, и мозг отказывается переводить картинку.

Дэниел был здесь. Дэниел есть здесь. Должен быть. Он не мог исчезнуть. Материя не исчезает бесследно. Это закон физики. Джон учил его в школе. Материя не исчезает. Сердце делает кувырок. Сначала глупое, детское: «спрятался, шутник». Потом — холодная игла страха прямо в основание черепа. И ещё одна холодом — в сердце.

— Дэниел?

Только шум толпы, скрежет механизмов, чей-то истерический смех с американских горок. Пакет с попкорном падает. Сладкие зерна рассыпаются по асфальту. Одно катится особенно долго, замирает у лужи. Джон смотрит на него, и почему-то эта маленькая желтая кукурузина кажется самым страшным, что он видел в жизни.

Where is your little son lost, John?

— Что? — шепчет он. Оглядывается.

Никого. Только очередь у лотка. Только женщина с воздушной кукурузой. Только подросток в футболке панк-группы.

— ДЭНИЕЛ!

Крик вырывается сам. Не из горла — из позвоночника, из самого низа живота. Так кричат, когда падаешь в пропасть и понимаешь, что хвататься не за что. Когтистая хватка сжимает внутренности и медленно сдавливает.

Он бежит.

Ноги тяжелые, словно в бетоне. Каждый шаг — через силу, через вату. Время растягивается. Он видит, как пожилая пара медленно жует хот-доги. Видит, как девочка в розовом платье роняет мороженое. Видит, как капли падают на асфальт — одна, вторая, третья — и каждая занимает целую вечность.

«Стой здесь. Ни шагу».

А он отошел. Он отошел за грёбанным попкорном.

— Вы видели мальчика? — хватает за плечо первого встречного. Мужчина в ковбойской шляпе оборачивается медленно-медленно, как в замедленной съемке. — Синяя куртка. Вот такой. Дэниел.

— Не видел, приятель.

Мужчина пожимает плечами. Уходит. Его шаги — бум, бум, бум — как удары грома.

Джон бежит дальше. Карусель. Колесо обозрения. Тир. Лабиринт зеркал. Он заглядывает под каждую скамейку, за каждый аттракцион. Маленькие ноги могли уйти далеко. Маленькие ноги быстрые. Дэниел всегда любил бегать. Жена говорила: «У него СДВГ, Джон, это не смешно». А Джон смеялся. Говорил: «Он просто живчик».

Где ты, мой живчик?

Каждое встречное лицо расплывается, теряет черты. Адреналин жжет вены, как кислота. Джон оббегает тир, лабиринт кривых зеркал, карусель с единорогами. Его голос срывается, превращается в хрип. Когтистая хватка становится сильнее, а сердце обрастает льдом.

Он видит его. Синяя куртка. Маленький мальчик, стоящий спиной, смотрит на фонтан.

— ДЭНИЕЛ!

Джон подлетает, хватает ребенка за плечо, резко разворачивает. Чужие испуганные глаза. Другая форма губ. Другая родинка на щеке.

— Простите… простите, я…

Мать подбегает, вырывает ребенка, прижимает к себе. Смотрит на Джона как на маньяка. Джон хочет объяснить, хочет сказать: «У меня сын пропал, понимаете? Ему пять лет, он в синей куртке, он улыбается без переднего зуба, вы не видели?». Он пытается прохрипеть слова о сыне, но женщина его не слушает. Убегает.

Tears, John. Tears, John.Bruised in the rain. With his overalls torn.

Голос тихий, ласковый почти. Но от него веет чудовищной безысходностью, отравляющей вены. Джон оглядывается. Вокруг — обычные люди. Никто не шевелит губами.

— Кто здесь? — шепчет он.

Никто не отвечает. Фонари лунапарка начинают казаться хищными, их свет — слишком желтым, слишком масляным. Он звонит в полицию. Дрожащие пальцы скользят по экрану. Не может набрать заветные три цифры. Пальцы не слушаются. Три попытки. Четыре.

— Мой сын пропал. Лунапарк. Пять лет. Синяя куртка…

— Сэр, нам нужны точные данные… Подождите на месте. Патруль выезжает.

Он ждет. Стоит у пустого места у фонарного столба. Смотрит на примятый окурок, на жевательную резинку, на лужицу газировки. Здесь стоял его сын. Здесь были его кроссовки. А теперь — нет. И это невыносимо. Воздух едва проходит в лёгкие. Он не может дышать.

Полиция приезжает через десять минут. Или через час. Джон не знает. Время теряет смысл. Оно течет как патока — густо, медленно, невыносимо.

— Опишите сына. Рост, вес, особые приметы.

— У него нет переднего зуба. Слева… — Рассудок играет с ним странные игры. Образ сына расплывается в памяти. — Нет, справа. Я не помню. Господи, я не помню, с какой стороны.

— Спокойно, сэр. Когда вы в последний раз его видели?

— Там. Он стоял там. Я сказал не отходить. Я отошел за попкорном. На секунду. На одну долбанную секунду.

— Сэр, не могли бы вы пройти с нами?

Джон идет. Ноги — чужие. Мир — чужой. Только синяя куртка мелькает перед глазами, хотя он знает, что это фантом, что сына нет. Но он все равно поворачивает голову. Каждый раз. Каждые три шага. Прошу, господи, просто вернись!

With one shoe off. And one shoe on.

— Что? — оборачивается он к полицейскому.

— Я ничего не говорил, сэр.

— Кто-то сказал… Мне… наверное, показалось. Извините.

Полицейский молчит. В его глазах — жалость. Джон ненавидит его за эту жалость. И себя. Особенно себя. Он во всём виноват. Он должен был сказать так, чтобы сын не ушёл. Держать его за руку. Да хоть к себе привязать. Что угодно. Он должен был… Должен!..

День первый. Часы

Они обыскивают парк. Квадрат за квадратом. Каждый угол, каждый туалет, каждую служебную будку. Джон идет с ними. Он не может стоять на месте. Если он остановится — значит, сдастся. Нельзя. Он не предатель. Он будет искать. Пока не найдёт.

— ДЭНИЕЛ!

Имя сына становится мантрой. Он выкрикивает его снова и снова. Горло саднит, голос срывается. Но он не может замолчать. Потому что если он замолчит — сын подумает, что папа перестал его искать. Если он остановится — сын пропадёт ещё больше.

Лунапарк закрывается. Фонари гаснут. Остаются только прожекторы полиции — белые, резкие, выжигающие тени.

— Сэр, вам нужно домой. Мы продолжим поиски.

— Я не уйду.

— Сэр…

— Я НЕ УЙДУ БЕЗ НЕГО!

Его скручивает. Не плач — спазм. Тело сгибается пополам, из горла вырывается звук, которого Джон никогда раньше не слышал. Так воют звери в капкане. Отчаяние затапливает его до краев. Полицейский кладет руку на плечо. Тяжелую, официальную.

— Мы найдем его. Еще не поздно. Первые три дня — самые важные.

Джон поднимает голову.

— Три дня? — переспрашивает он. — Вы думаете, ему осталось жить три дня?

— Я этого не говорил, сэр.

Но это написано у него на лице. Джон умеет читать лица. Он продавец в магазине электроники, он каждый день видит сотни лиц. И это лицо говорит: «Твой сын уже мертв, мы просто ищем тело». Это не может быть правдой. Это грёбанный кошмар. Так не может быть!..

Tears, John. Tears, John.

Джон вытирает лицо рукавом. Не плачет. Не плачет. Не имеет права.

Он едет домой. Не помнит как. Такси? Полицейская машина? Он открывает дверь ключом — три поворота, старый замок, вечно заедает.

В прихожей — кроссовки Дэниела. Маленькие, синие с желтыми шнурками. Стоят аккуратно, как учила мама: «Обувь у порога, грязь не тащим в дом».

Джон смотрит на них десять секунд. Двадцать. Минуту.

Потом падает на колени. Хватает кроссовки. Прижимает к лицу. Там еще есть запах — детский пот, трава, немного яблочного шампуня. Слёзы. Первые слёзы катятся по его лицу, заливая кроссовки.

Из спальни выходит жена.

— Джон? — голос сонный, еще ничего не понимает. — Вы так поздно. Дэниел уснул у тебя?

Джон поднимает на нее глаза. Он не может говорить. Слова — это убийство. Как только он скажет — реальность станет настоящей. Пока молчит — есть шанс, что это сон. Кошмар.

— Джон. — Жена подходит ближе. Смотрит на кроссовки в его руках. На его лицо. — Где Дэниел?

Молчание.

— Джон. ГДЕ НАШ СЫН?

Слова вырываются. Не целиком, ошметками, клочьями. Рвущим его сердце на части признанием. Он потерял их мальчика. Он просто потерял их маленького сына.

— Попкорн… очередь… я сказал стоять… отвернулся… его не было…

Жена не кричит. Она делает шаг назад. Второй. Третий. Упирается спиной в стену. Медленно сползает по ней, садится на пол. Ее глаза — само отражение смерти. В них пустота.

— Как это — «его не было»? — шепчет она. — Как это — «отвернулся»?

— Я не знаю.

— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ?

Теперь крик. Крик, от которого что-то лопается в голове. Она бьет его. Куда попадает — в грудь, в плечо, в лицо. Джон не уклоняется. Пусть. Пусть бьет. Это меньше того, что он заслужил. От этого даже легче. Немного. Но жене следует бить его сильнее. Ещё сильнее.

— Я найду его, — обещает он, когда она выдыхается. — Я обещаю.

Она смотрит на него. Впервые за все годы брака — как на чужого.

— Не обещай, — требует она. — Просто найди.

День второй.

Утро приходит слишком быстро.

Джон не смог уснуть. Он сидит на кухне, сжимая кружку с остывшим кофе. Смотрит на дверь. Ждёт, что она откроется и войдет Дэниел, заспанный, в пижаме с динозаврами, скажет: «Папа, мне приснился страшный сон, я потерялся в парке». Всю ночь так сидит.

Но дверь не открывается. Надежда тает.

Восемь утра. Они едут в полицейский участок. Жена за рулем — Джон не может, руки трясутся. Она не говорит с ним. Всю дорогу молчит. Радио выключено. Только звук поворотников — щелк-щелк-щелк — отмеряет секунды.

В участке — другие лица. Не те, что вчера. Новые. Следователь — женщина с усталыми глазами, которых Джон уже ненавидит.

— Присаживайтесь, мистер Уиттакер. Расскажите все сначала.

И он рассказывает. Лунапарк. Очередь на попкорн. Сын у фонарного столба. «Стой здесь, ни шагу». Поворачивается. Пусто.

— Во что был одет Дэниел?

— Синяя куртка. Джинсы. Кроссовки синие с желтым.

— Какого цвета волосы?

— Русые.

— Глаза?

— Карие. Как у матери.

— Особые приметы?

— Нет переднего зуба. Слева. Справа. Я… — он трет лицо, пытаясь вспомнить. Почему он не помнит? Как можно забыть, с какой стороны у твоего сына выбит зуб? — Слева. Кажется, слева.

Жена смотрит на него. В ее взгляде — ужас. Не от того, что сын пропал. От того, что муж не помнит собственного ребенка. Он сам в ужасе. Но рассудок не желает работать по команде.

Следователь делает пометки. Вопросы продолжаются. Где именно стоял. Кто был рядом. Не видел ли подозрительных людей. Не разговаривал ли с незнакомцами.

— Нет. Нет. Я не знаю. Я уже говорил.

— Мистер Уиттакер, вы употребляли алкоголь в тот вечер?

— Что?! Нет! Я с ребенком был.

— Просто вопрос из протокола.

Допрос длится час. Или три. Или вечность. Джон выходит на улицу — солнце слишком яркое, слишком наглое. Как оно смеет светить, когда Дэниела нет? Как мир смеет продолжать жить как будто ничего не произошло?! Когда внутри выворачивается наизнанку ад.

Они едут в лунапарк. Днем он выглядит жалко. Облупившаяся краска. Сдувшиеся клоуны. Грязный асфальт. Джон подходит к фонарному столбу. Там все еще лежат рассыпанные зерна попкорна. Птицы склевали половину.

Он садится на корточки. Проводит пальцем по земле.

— Я здесь, сынок, — шепчет. — Папа здесь. Выходи.

Никто не выходит.

Жена разговаривает с владельцем парка. Показывает фото. Плачет. Владелец кивает, вызывает охрану, обещает проверить записи с камер.

— У нас нет камер в том секторе, — виновато отвечает охранник. — Старый парк, знаете, бюджет…

Джон хочет ударить его. Просто ударить в лицо — за то, что в его грёбанном парке нет камер там, где пропал ребенок. Но вместо этого он садится на скамейку. Смотрит на карусель.

Карусель медленно вращается. Лошадки поднимаются и опускаются. Дети смеются. Обычные дети. С целыми семьями.

Почему они смеются? Почему мир не остановился?

And where will your little son sleep, John?

Under the smokestacks. Under the heap.

— Отстань, — отчаянно хрипит Джон. От услышанных слов на глаза наворачиваются слёзы.

— Ты с кем говоришь? — спрашивает жена.

— Ни с кем.

Она смотрит на него. Долго. Потом отворачивается.

День третий.

Последний день. Джон знает это. Все знают это. Первые три дня — золотой час поисков, увеличенный до семидесяти двух часов. После — статистика падает. После — они ищут тело.

Он не спит вторые сутки. Глаза горят, будто в них насыпали песка. Он пьёт кофе, потом энергетики, потом снова кофе. Жена приносит сэндвич. Он съедает половину и не помнит, какой он был на вкус.

Сегодня они прочесывают лес за парком.

Добровольцы. Поисковый отряд «ЛизаАлерт» — Джон запомнил название, вбил в поисковик в три ночи, пока жена спала. Они пришли в ярких жилетах, с картами, с фонариками. Профессионалы.

— Мы найдем его, — говорит командир, женщина с короткой стрижкой. — Расскажите о сыне. Какой он? Что он любит?

Джон смотрит на нее.

— Он любит динозавров. Тирранозавра Рекса. Говорит, что он самый сильный. Любит радугу. Рисует радугу везде. На обоях в своей комнате нарисовал — мы с женой поругались, а потом решили не закрашивать. Любит сладкую кукурузу. Поэтому я и пошел за ней. Потому что он попросил.

Голос ломается.

— Он улыбается без переднего зуба. Я все-таки вспомнил — справа. С правой стороны. Я смотрел на него и думал: «Надо бы к стоматологу, но он боится». А теперь я не знаю, будет ли он вообще у стоматолога.

Командир кладет руку ему на плечо.

— Мы найдем его, мистер Уиттакер.

— Не обещайте, — говорит он, как вчера сказала жена. — Просто ищите.

Они ищут. Восемь часов. Джон идет вместе с ними. Ноги гудят, спина болит. Он зовет. Снова и снова. Дэниел. Дэниел. Дэниел.

В какой-то момент ему кажется, что он слышит ответ. Тоненький голосок: «Папа!» Он бежит, ломая ветки, падает, раздирает ладони. Сердце сжимается от вспыхнувшей надежды.

— ДЭНИЕЛ!

Тишина. Только птицы. Только ветер в кронах.

— Это была сойка, — говорит волонтер. — Они умеют имитировать.

Джон садится на землю. Смотрит на свои разодранные ладони. Кровь смешивается с грязью. А внутри снова мертвенный холод безнадёги.

Under the tent where the canopy leaks.

— Заткнись, — шепчет он себе или голосу, или всем. — Заткнись, заткнись, заткнись.

— Сэр, вы в порядке?

— Я в порядке. Я в полном грёбанном порядке. Мой сын пропал, ему пять лет, у него нет переднего зуба, и я в порядке!

Он встает. Идет дальше. В шесть вечера поиски прекращают. Темнеет. В лесу опасно. Командир говорит: «Завтра продолжим». Завтра, которое не наступит.

Джон смотрит на него.

— Ты же знаешь, — говорит он. — Ты же профессионал. Ты знаешь, что после трех дней шансов почти нет.

Он молчит. И это молчание — громче любых слов.

Дома жена плачет. Сидит на кровати, обхватив колени. Рядом — телефон. Она обзвонила всех — родственников, друзей, знакомых. Никто не видел. Ни к кому мальчик не приходил.

— Он просто испарился, — шепчет она. — Как будто его никогда не было.

Джон смотрит на стену. Там висит рисунок Дэниела — радуга и домик с трубой. Он помнит, как сын рисовал. Язык высунут, брови сдвинуты. «Папа, смотри, это наш дом, а это мы. Ты, мама и я». Он был так доволен своей работой. Их маленький художник.

Где ты, Дэниел?

Tears, John. Tears, John.

Он не плачет. Он больше не может. Горечь отравляет его вены и плещется в слезах.

День четвертый

Время срывается с тормозов.

Джон не спит. Пытается всего раз. Сон — это место, куда приходит Дэниел. Он стоит на пороге их дома, стучит маленькими кулачками, зовет: «Папа, открой, это я, я заблудился, но я нашел дорогу». Джон просыпается в мокрой от пота простыне, и тишина в спальне громче любого крика. И после не может успокоиться. Невыносимо просыпаться в мире, где сын бесследно исчез. Кошмары не во сне, они в реальности. И не заканчиваются.

Жена больше не плачет. Она ходит по дому, как тень, собирает листовки с портретом сына, разговаривает по телефону с волонтерами.

Полиция уже не приезжает. Звонят раз в сутки — для галочки. «Ведутся оперативно-розыскные мероприятия». Джон знает этот язык. Это язык «мы ничего не можем сделать, но не можем вам этого сказать».

Он сам идет в участок. Каждый день. Сидит в приемной. Смотрит на фото Дэниела на стене — среди десятка других. У всех детей одинаковые глаза. Потерянные.

— Мистер Уиттакер, мы работаем.

— Покажите мне дело.

— Не можем. Следствие.

— Я отец.

— Правила, мистер Уиттакер.

День пятый.

Жена идет на работу. Джон провожает ее взглядом. В нем нет ничего, кроме ненависти. Как она смеет? Как она смеет одеваться, выходить из дома, разговаривать с людьми о чем-то, кроме Дэниела? Он не понимает. Не может понять. Его мир умер с исчезновением сына.

— Ты должна быть здесь, — говорит он вечером.

— Я должна платить за квартиру, Джон. Кто-то должен работать.

— Наш сын пропал, а ты думаешь о деньгах?

Она смотрит на него. Долго. Потом молча уходит в спальню. Закрывает дверь.

Джон остается один. Он открывает ноутбук. Вбивает в поиск: «пропавшие дети статистика». Читает. Три дня. Золотой час. Если не нашли в первые семьдесят два часа — шанс на выживание падает до пяти процентов.

Пять процентов.

Он закрывает ноутбук. Идет в бар. Пьет. Не помнит сколько. Просыпается на скамейке в парке — не в том, лунапарке, в обычном, рядом с домом. На груди — чья-то куртка. Рядом — пустая бутылка.

День шестой.

Он идет в лунапарк. Один. Снова смотрит на то место. Снова садится на корточки. Снова шепчет: «Выходи, сынок. Хватит прятаться».

К нему подходит охранник.

— Сэр, вы здесь уже который день. Парк работает, вы мешаете посетителям.

— Мой сын пропал здесь.

— Соболезную. Но вы не можете…

Джон срывается. Кричит. Машет руками. Охранник вызывает полицию. Джона уводят. В участке составляют протокол. Жена забирает его. В машине молчит.

— Ты псих, — наконец говорит она.

— Я отец, который потерял сына.

— Ты псих, который бросается на людей. Дэниел бы не хотел…

— НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТО ХОТЕЛ БЫ ДЭНИЕЛ!

Он бьет кулаком по торпеде. Пластик трескается. Жена вздрагивает. Смотрит на него с таким выражением, которое Джон никогда раньше не видел.

Страх. Она боится его.

День седьмой.

Джон просыпается. Не помнит, как лег. Не помнит, пил он вчера или нет. Встает. Идет в ванную. Смотрит в зеркало. Оттуда смотрит кто-то чужой. Серое лицо. Красные глаза. Щетина — недельная, небритая. Мешки под глазами, как у покойника.

— Кто ты? — спрашивает Джон.

Отражение не отвечает.

Он выходит на кухню. Жена пьет чай. Ромашковый. Спокойно. Листает ленту в телефоне.

— Полиция звонила, — говорит она не глядя. — Ничего нового.

— Ты их просила проверить канализационные люки?

— Они сами знают.

— Ты просила?

Она откладывает телефон. Смотрит на него устало.

— Джон, его нет в люках. Его нигде нет. Он просто… исчез.

— Значит, он жив.

— Не знаю. Надеюсь…

Слова падают как камни. Джон смотрит на нее. В его голове что-то щелкает. Срывается. Падает в пропасть.

— Ты сдалась, — говорит он. — Ты похоронила его.

— Я пытаюсь жить.

— Ты предала его.

Она встает. Медленно. Ставит кружку на стол.

— Ты во всём виноват, — говорит она спокойно. — Ты отвернулся. Ты оставил его одного. Ты. Не я. Ты.

Она уходит. Хлопает дверью. Джон остается на кухне. Смотрит на рисунок Дэниела. Радуга течет, как воск. Домик кривой.

You're drowning in the grief. Of Jupiter's water.

— Заткнись, — шепчет он. Хочется выть и реветь. Ломать и крушить. Умолять.

Let me open my teeth. And cradle you there.

— Я сказал, заткнись.

There's a bed for the boy. And a rope for the father.

Джон вскакивает с места и бежит прочь из дома. Эти стены убивают его своей тишиной. Немым укором его бездействия. Он делает недостаточно. Он не спасает сына. Предатель.

Четырнадцатый день.

Несколько раз их вызывают в морг. Опознать тело. Надежда мучительно умирает весь путь от дома. Сердце поднимается к горлу и разрывается на части. В голове гул и нескончаемая молитва — пожалуйста, пусть это будет не он. На столе мёртвый ребёнок. Чей-то чужой сын. Но облегчение режет по аорте ещё большей мукой. Не сегодня.

Джон снова в лунапарке. С каждым днём это место кажется всё более глумливым. Обшарпанная краска будто смеётся над ним. Улыбки клоунов видятся оскалом. Карусели становятся пыткой. Он пьян. Водка смешивается с остатками антидепрессантов, от которых двоится в глазах.

Он подходит к тому месту. Где стоял Дэниел. Смотрит на землю. Там до сих пор видно примятое пятно от маленьких кроссовок.

Джон садится на корточки. Проводит пальцами по грязи.

— Я здесь, сынок, — шепчет он. — Папа здесь. Выходи. Хватит прятаться.

Мальчик в синей куртке стоит за каруселью. Смотрит на него. Лицо в тени.

— Дэниел?

Джон встает, шатаясь, бежит туда. За каруселью — никого. Только старая, ржавая шестеренка, капает масло, как кровь.

— Ты не настоящий, — выдыхает Джон, прижимаясь спиной к холодному металлу. — Ты в моей голове.

— А где еще мне быть, Джон? — отвечает голос мальчика. Тот самый, щербатый, любимый. — Ты меня потерял. Теперь я живу у тебя в голове.

Сердце Джона останавливается на удар. Потом бьет с такой силой, что ребра трещат.

Двадцать первый день.

Полиция больше не звонит. Волонтеры разъехались. На столбе у входа в парк висит портрет Дэниела. Дождь размыл черты, сделал его лицо универсальным, принадлежащим всем пропавшим детям мира. Их знают в лицо в каждом морге. Но больше не звонят. Новые мальчики не поступают. Пытка опознанием откладывается. Пока что.

Джон срывает листовку. Прижимает к груди. Он возвращается домой. Жена сидит на кухне, пьет чай. Чай. Обычный ромашковый чай, как будто мир не рухнул.

— Ты знаешь, — говорит она спокойно, — я сегодня записалась к психотерапевту.

Джон смотрит на нее. Ненависть поднимается из желудка, заполняет горло, готова выплеснуться. Она жрёт его изнутри. Он ненавидит так сильно, как никогда в жизни. Не её. Себя. Она права — это только его вина. Только он виноват, что Дэниела с ними сейчас нет.

— Ты хоронишь его, — шепчет он.

— Я пытаюсь выжить.

— Предательница.

Она не отвечает. Только отодвигает чашку. Встает и уходит. Оставляет его одного в гостиной, где на стене все еще висит рисунок Дэниела — радуга и домик с трубой.

Джон смотрит на этот рисунок. На нём их трое. Они вместе. Они счастливы широкими кривыми улыбками. От этих улыбок становится больнее всего. Невыносимо.

Both orphaned by Heaven. Where no child is spared.

Шаги ведут к бару. Он достает бутылку. Не помнит, сколько пьет. Не помнит, как оказывается в ванной. Не помнит, когда достал антикварную бритву. Не помнит, как посмотрел в последний раз на фотографию сына — ту самую, где Дэниел в день рождения, весь в креме, улыбается щербатой улыбкой.

Пальцы дрожат. Бритва падает. Он поднимает. Снова падает.

В коридоре — крики. Жена. Она бьет в запертую дверь.

— Джон! Ты меня пугаешь! Открой! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Плитка под ногами холодная, как лед. Джон смотрит в зеркало. Там — чужое лицо. Мешки под глазами, серая кожа, взгляд безумца. Он не узнает себя. Он вообще не помнит, как выглядел до.

Swing from my limb. And render your tears.

— Прости, Дэниел, — шепчет он со слезами отчаяния. — Папа не уберег.

Лезвие входит в кожу. Джон проводит первую полосу. Вдоль вены. Боль приходит не сразу. Сначала — удивление. Потом — облегчение. Теплая липкая струя скользит по запястью, капает на белую эмаль ванны. Так даже легче. Он заслужил намного больнее.

— Джон? Ты там? Джон, открой!

Он не слышит. Или слышит, но эти звуки из другого мира, из той жизни, где еще существовало потом. Здесь, в ванной, есть только сейчас. И сейчас Дэниел стоит рядом, дергает его за штанину.

— Пап, не плачь, — просит мальчик.

— Я не плачу, сынок.

— Тогда почему у тебя лицо мокрое?

Джон проводит ладонью по щеке. Кровь? Вода? Он не знает. Лезвие бритвы холодное, острое, прекрасное.

Вечность.

Джон открывает глаза. Кажется, он снова уснул непонятно где. Накрытый чьим-то пальто.

Пахнет опилками. Сеном. Сладкой карамелью и попкорном. Недалеко играет шарманка, но мелодия неправильная — ноты съезжают, фальшивят, как будто кто-то вывернул музыку наизнанку.

Джон лежит на земле. На опилках. Рядом свалены в кучу сломанные лошади от карусели. Небо — абсолютно черное. Ни луны, ни звезд, ни облаков. Только эта бархатистая, живая тьма, которая дышит.

Он садится. В руке — конверт из грубой бумаги. На нем — его имя. Каллиграфический почерк, росчерки, похожие на когти.

Внутри — обожженный лист. Края обуглены, пахнет гарью и чем-то сладким, как горелый сахар.

«Где твой сын будет спать, Джон?»

Подпись: Л.

Джон переворачивает лист. С обратной стороны — билет. Красно-золотой. На билете — клоун. Но глаза у клоуна не нарисованы — черные дыры, в которые заглядывает сама бездна.

«THE DEVIL'S CARNIVAL. Вход только по приглашению».

Где-то вдалеке смеется ребенок. Тоненько, заливисто — как колокольчик.

Джон вскакивает.

— Дэниел?!

Он бежит. Мимо пустых палаток, мимо карусели с мертвыми лошадьми, мимо фонтана, где вместо воды — темная густая жидкость, похожая на деготь. Мимо зеркал, в которых отражается не он, а кто-то другой — с горящими глазами и бритвой в руке.

Смех приближается. За очередным шатром — тень. Маленькая. В кепке. В синей куртке.

— Дэниел! Сынок! Я здесь! Я нашел тебя!

Джон заворачивает за угол.

Там — зеркало. В полный рост. В старой позолоченной раме, с потускневшим стеклом.

Он смотрит в него. Видит себя. Но теперь — узнает. Потому что глаза у того, кто стоит перед ним, — это глаза человека, который прошел через ад. Который потерял всё. Который готов снова потерять всё, лишь бы вернуть то, что любит.

— Добро пожаловать, Джон, — шепчет ветер.

И где-то в глубине карнавала зажигаются огни. Красные. Как кровь. Как обещание. Как билет в один конец. Джон сжимает билет в кулаке. Он не знает, куда попал. Но знает одно: Дэниел здесь. Где-то за этими шатрами, за этими кривыми зеркалами, за этой фальшивой музыкой.

И он найдет его. Даже если для этого придется продать душу.

Добро пожаловать на Карнавал Дьявола, Джон.

Представление только начинается.