Скорлупа и комета

Апрель 1350 года. Восточные Альпы.

Кухня выглядела как настоящая утроба замка — приземистые своды, почерневшие от копоти балки, выскобленный до белизны дощатый пол. В углу гудел огромный очаг. Воздух казался густым от запахов дыма, чеснока и вареных овощей.

Люди сидели вдоль длинного стола, увлеченно ковыряясь ложками в глиняных мисках. Семь, может восемь мужчин. Одеты разномастно — рваные котты, стеганые куртки, залатанные рубахи. Один был в серой монашеской рясе. Когда мы вошли, никто не обратил на нас внимания. Только здоровяк с голым черепом, на котором багровел круглый шрам — ровный, словно выведенный циркулем — метнул в нашу сторону короткий, оценивающий взгляд.

Мой проводник сказал негромко:

— Вот вам новый попутчик. Звать Скорлупа. Он чующий.

Толкнул меня в плечо, направляя к столу, и двинулся к выходу. Я услышал, как хлопнула дверь.

Плотный мужчина с круглым, добродушным лицом, сидевший во главе стола, облизал ложку и усмехнулся.

— Чующий? Дело хорошее.

Отвечать я не стал — слова казались ненужными. Подошел к очагу. Пламя притягивало взгляд. Оно было понятным и безопасным, в отличие от остального. Лица, голоса, запахи — после года в каменном мешке мир был слишком громким и ярким. Он требовал реакции, на которую я был неспособен.

Босоногий монах, сидевший с краю, молча протянул миску. Густой фасолевый суп с копченостями. Я поднял взгляд: худое лицо, впалые щеки, выцветшие глаза. Следы тонзуры на темени. Он улыбнулся широко и беззубо, потом открыл рот, показывая обрубок языка. Кивнул на миску.

— Ешь, пока не передумал, — пояснил добродушный голос. — Наш Мартин, так уж получилось, дал обет молчания, но сохранил ангельское сердце.

Я взял миску. Голоден я не был, но отказаться не мог.

— Садись, Скорлупа, — мужчина во главе стола махнул рукой, указывая на свободное место. На кисти не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного.

Стол оказался неожиданно чистым — выскобленным, возможно, тем же скобелем, что и пол. Я сел на скамью и оказался в центре общего внимания — семь лиц, семь... шесть с половиной пар глаз. Горбун, здоровяк с голым черепом, одноглазый, толстяк с татуировкой на лице... Все одеты в серое, бурое, выцветшее — братство нищих, сбившихся в стаю. Единственным ярким пятном была синяя суконная безрукавка на том, кто заговорил со мной.

Мужчина с круглым шрамом на черепе сидел напротив меня. Он медленно и методично срезал коротким ножом кожуру с морщинистого зимнего яблока.

— Скорлупа, значит, — он почесал затылок рукоятью ножа. — А что чуешь?

Я вдохнул запах кухни.

— Чеснок. Яблоко.

Несколько человек усмехнулись.

Мужчина во главе стола, улыбнувшись, покачал головой.

— С таким талантом нам бояться нечего. Поздновато тебя к нам привели, да что уж теперь. — Он бросил ложку в пустую миску. — Кардинал, не дави на новичка.

Лысый Кардинал лишь хмыкнул и срезал очередную полоску кожуры. Кличка подходила ему: багровый круг на макушке и правда напоминал шапочку прелата, только надетую раскаленным железом.

— Меня звать Оладушек, — продолжил предводитель. — Добро пожаловать в братство Святого Копыта.

Странное название.

— И что это за братство?

— Паломники, сын мой, — Оладушек с нарочитым благочестием сложил ладони и поднял глаза к потолку.

— Мы идем в горы. К монастырю. — Он вытер рот тыльной стороной ладони. — А ты пойдешь с нами. Чуять.

Насмешка в голосе сменилась деловитостью. Он кивнул горбуну справа от меня:

— Коновал, глянь его потом. А то знаю я... — Он не закончил. Длиннорукий горбун дружелюбно кивнул мне, не переставая жевать. Лицо у него было простое, открытое, почти как у деревенского дурачка.

Я занялся едой, стараясь не поднимать глаз. Голоса вокруг на несколько минут слились в неразборчивый гул, пока на дальнем конце стола не поднялся шум. В пылу спора коренастый одноглазый парень повысил голос на соседа — толстяка, чьи щеки украшали грубые синие татуировки в виде распахнутых глаз.

— Ну конечно! — бросил он, отвечая на что-то сказанное ранее. — Уж твоя-то бабка ошибиться не могла. Локоть убери.

Толстяк, не прерывая трапезы, отодвинулся на ширину ладони и парировал:

— Узость взгляда — вот твоя беда.

В разговор вмешался третий — высокий, с длинным носом и близко посаженными водянистыми глазами. Он был одет так же бедно, как все остальные, но выделялся преувеличенно прямой осанкой, которая придавала ему неестественный вид.

— Не ссорьтесь, — голос у него был резкий и отстраненный. — Жеребец, ты требуешь невозможного. Природа не терпит пустоты, а Красотка стремится заполнить собой все доступное пространство.

Толстяк фыркнул, вытирая хлебом остатки подливы:

— В тебе говорит зависть, Часовщик. Тебе, сухому как жердь, недоступна основательность моего телосложения.

— Ты не основательный, — возразил Часовщик, — ты просто крупная мишень.

Я молча слушал, жуя разваренную фасоль. Привычные шутки людей, которые давно знают друг друга. Огонь в очаге начал оседать, угли подернулись пеплом. Я осторожно рассматривал этих странных людей — сейчас расслабленных и непринужденных. Мне не сказали, зачем мы идем в монастырь. Спрашивать я не собирался.

Разговоры за столом постепенно угасали. Остаток ужина прошел под стук кружек об стол и треск дров в очаге. Когда миски у всех опустели, Оладушек отряхнул крошки с колен и тяжело поднялся со скамьи.

— Выходим завтра, как рассветет. — Он посмотрел на меня в упор. В его взгляде не осталось ничего от доброго дядюшки. — Попробуешь удрать... лучше не пробуй.

Кардинал взглянул на меня особенно пристально, мне почудилось, что на лице у него мелькнула многозначительная ухмылка. Я опустил глаза в миску.

Чуял я не только чеснок. Устройство группы было понятно, лидер очевиден. Куриные кости в миске Кардинала складывались в знак Узурпатор. Скорее всего, когда придет время, он попробует бросить вызов Оладушку. В группе нет порчи. Изломанные, грешные люди, ничего особенного.

А вот в подземелье под нами я чувствовал что-то еще. Холодной силе, льющейся с небес, отвечало тянущее напряжение откуда-то снизу.

После ужина Коновал перехватил меня у двери. Осмотр был коротким и деловитым, как у торговца скотом. От горбуна пахло камфорой и полынью. Его узловатые пальцы прошлись по моей голове, раздвигая волосы, затем ощупали шею и подмышки.

— Чист. Ни вшей, ни бубонов, — буркнул он и отправил меня по узкой лестнице наверх. Никакой мебели, только соломенный тюфяк на полу и запах плесени. Комнату пришлось делить с братом Мартином. Монах преклонил колени у, предположительно, восточной стены, затем распростерся на полу крестом.

Я отодвинул свечу в глиняном черепке подальше от тюфяка и лег, не раздеваясь, только стащил с ног башмаки.

Этой ночью я не спал.

Лежал в темноте, слушая дыхание монаха. Когда Мартин наконец закончил свою немую молитву и потушил свечу, сквозь щель в ставне просочился лунный свет. Полнолуние.

Год в одиночном заключении изменил меня. Я не слышал голосов — лишь видел знаки там, где их не должно быть. Трещины в камне складывались в понятный узор. Тени от прутьев решетки рисовали знак на стене.

Я понимал: мир не покрыт письменами. Это мой ум ищет спасения от пустоты, превращая мироздание в текст. Чужеродный, неприятный, но иногда осмысленный. Моя личная форма безумия.

Но она сделала меня ценным. Я чуял людей — их страсти, страхи, намерения. Читал их в случайных деталях: как сложены пальцы, как падает тень, как ложатся складки ткани. И я чуял иное — то, что просачивается сквозь трещины мира. Порчу. Я был порчен сам, поэтому узнавал ее.

Комета.

Холодное давление сверху с каждым днем становилось все сильнее.

Меня вытащили из ямы именно за это. Отмыли, накормили, привезли сюда. Я понадобился тому, кто нанял Оладушка. Инструмент. Чующий.

Я перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться удобнее на колючей соломе.

Группа подобрана сознательно. Среди них есть калеки, но нет больных и стариков. Боеспособны, дисциплинированы. Не устраивают драк, подчиняются приказам.

Для боевого отряда слишком странный состав. Тайные дела? Я представлен как чующий. Это объясняет и оправдывает мое присутствие. Меня добавили в уже сложившуюся группу, в последний момент. Замена?

Миссия тайная. Иначе послали бы солдат.

За час до рассвета чьи-то пальцы сжали большой палец моей ноги. Я открыл глаза и увидел Оладушка. Его лицо лишилось всякого благодушия — мрачное, усталое. Скорее всего, тоже не спал всю ночь. Коротким жестом он указал на дверь и вышел. Я натянул башмаки и пошел за ним.

Слабый огонек римской лампы-люцерны в руке Оладушка освещал нам путь. Мы прошли через кухню — темную и пустую, с остывшим очагом — и поднялись по главной лестнице. Пройдя зал, заваленный пыльными обломками мебели, Оладушек толкнул неприметную дверь в углу.

Кабинет. Монументальный стол с темными кольцами от посуды и застывшими лужицами воска. Три свечи горели прямо на столешнице, прилепленные к дереву на скорую руку. Резное кресло на львиных лапах жалобно скрипнуло, когда Оладушек опустился в него. Позолота на подлокотниках давно облезла, оставшись лишь в углублениях. В углу валялся соломенный тюфяк, такой же, как мой.

На стене над тюфяком висела картина. Я вгляделся: тот же стол, отполированный до зеркального блеска, то же кресло с сияющей позолотой. Тот же кабинет, только обивка на стенах оказалась не бурой от старости, а темно-синей, с золотым тиснением.

Оладушек провел ладонью по лицу, стирая усталость, и коротко бросил:

— Ладно, Скорлупа. Без шуток. Что чуешь? Прямо сейчас.

Я демонстративно прикрыл глаза, хотя в этом не было нужды. Давление кометы было постоянным фоном, а вязкое пятно влияния под нами — таким же явным, как запах гнили.

— Тень. В подземелье, под нами. Живое. Комета сосет у него душу.

Уголок рта Оладушка дернулся. Он кивнул, больше себе, чем мне.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку кресла, вызвав новый жалобный скрип. — За что в яму попал?

— Не помню. Говорят, дьявола вызвал.

— И что?

— Он не пришел.

Оладушек кратко хохотнул.

— Ладно. Имен ни у кого не спрашивай, подробностями о прошлой жизни не интересуйся — не оценят. Оружием пользоваться обучен?

— Знаю тривиум и квадривиум. Читаю и пишу на латыни.

Оладушек смерил меня брезгливым взглядом.

— Тьфу. Свободен.

На рассвете Мартин вывел меня наружу. Под серым небом ветер гонял по двору остатки прошлогодней листвы.

Во дворе замка не было никого, кроме нас — братства Святого Копыта. Люди стояли у закрытых ворот, бессознательно держась подальше от холодных стен.

Горбатый Коновал держал за поводья двух тощих серых мулов. Часовщик подтягивал ремни вьюков, набитых припасами.

Немного поодаль, прислонившись к стволу старой липы, стоял Кардинал. На его плече лежала перекладина алтарного распятия — деревянного, почти в человеческий рост. Христос смотрел в низкое небо. Кардинал держал его с привычной небрежностью, как дровосек свой топор.

Монах на минуту скрылся в сарае и, вернувшись, сунул мне в руки широкополую шляпу паломника с оловянным значком — крест и расплывчатый силуэт святого. Такая же красовалась на голове Жеребца.

Оладушек вскарабкался на обломок стены, чтобы все видели его лицо. Ему пришлось напрячь голос, чтобы перекрыть порывы ветра.

— Слушайте один раз. Вопросов не будет.

Он обеими руками поправил воротник, плотнее запахивая ткань на шее, и медленно провел взглядом по группе — словно считая головы.

— Идем в горы. К монастырю святого Панкратия. Дорога простая: форт святого Иоанна, потом два дня лесом — до Быстрицы. Вдоль реки, до деревни Яблоневый Плес идем с мулами и колокольчиками. Дальше тихо, как нищие братья. Через перевал пешком. За перевалом — монастырь.

Кто-то хмыкнул у меня за спиной. Оладушек сделал вид, что не слышит.

— За неделю доберемся. Там у нас дело — растолкую позже. Пока шагаем к форту, там заночуем.

Он помолчал, почесал подбородок.

— Не выделываться. Мы паломники. Благочестивые, мать вашу. Не огорчайте меня.

Оладушек спрыгнул с камня и направился к мулам.

Молчание сменилось возней с тюками. Одноглазый Жеребец, упираясь коленом в связку одеял, с силой дергал веревку, бормоча себе под нос:

— Холодно ночами, поколеем все…

Никто не спорил. Похоже, его ворчание для братства Святого Копыта было неотличимо от скрипа упряжи.

Коновал привязывал колокольчики к ремням. Раскрасневшийся на холоде Красотка спорил с Мартином над бурдюком вина; тот молча потрясал перед его лицом пальцем, их дыхание сталкивалось в воздухе клубами пара.

Я стоял в стороне, держа руки за спиной. Подошедший Часовщик молча бросил к моим ногам предназначавшуюся для меня ношу. Здоровенный котел, холщовый мешок с сухарями и скатку парусины для походного шатра.

Несколько голов повернулись ко мне, и я молча стал навьючивать на себя груз. Ворота со скрипом распахнулись, открывая небольшую, окруженную чахлыми кустами площадь. Вокруг не было ни души.

Дорога петляла между невысокими домами — окна у некоторых были забиты крест-накрест досками. Попадались на глаза и выбитые двери. Ветер шевелил обрывок ткани, застрявший в закрытых ставнях. Здесь пахло дымом и уксусом.

Несмотря на ранний час, у одного дома семья грузила на повозку сундук и глиняную посуду, завернутую в тряпье. Двое взрослых сыновей таскали поклажу, женщина с ребенком на руках стояла в дверях. Мужчина, не поднимая глаз, проверял упряжь. Люди работали в молчании.

У перекрестка мы миновали двоих парней с кадкой: они торопливо выливали помои в сток, бросая на нас быстрые взгляды. Один из них открыл было рот:

— Лучше бы вам… — но второй дернул его за рукав, и оба скрылись за углом, оставив кадку на улице.

Сухая, сутулая старуха с корзиной, полной полынных веников, прижалась к стене, пропуская наших мулов. Перекрестилась и поспешила прочь, шурша юбками.

Мы шли молча. Колокольчики на упряжи звенели глухо, словно сквозь ткань.

* * *

К вечеру лямки от чертового котла врезались в плечи, как проволока, а ноги гудели от усталости. Короткий полуденный привал на краю поля не дал облегчения. Я не привык к таким переходам, в монастыре мои занятия проходили в богослужениях и работе в библиотеке. Предполагалось, что я должен принять постриг.

Слобода Грюнтау осталась далеко позади. Дорога пошла в гору, огибая поросший молодым сосняком холм. Над ней, на скальном гребне, темнели осыпающиеся стены форта святого Иоанна. Без лишних слов мы свернули к узкой тропе, ведущей наверх, к воротам.

Коновал ввел мулов под сводчатый проем входа, а за ними вошли и мы, укрываясь от крепнущего к вечеру холодного ветра. Внутри крепостцы оказался тесный двор, заваленный камнями от обрушившейся башни. Зато стены давали укрытие, а в углу был обложенный известняковыми плитами колодец.

— Йоханнесхорт уже лет сорок как брошен, — Оладушек оглядывал двор. — С тех пор как торговый тракт съехал на восток.

Пока Мартин с Кардиналом разбирали вьюки, а Красотка пытался раздуть огонь, Жеребец слонялся вдоль стен, тыча носком сапога в груды мусора. Он остановился у уцелевшего участка стены и нагнулся поближе.

— Эй, гляньте, "Пять шлюх ждут в Кельне", — хрипло крикнул он, тыча пальцем в выцарапанную надпись. — Вот у человека планы!

Никто, кроме Оладушка, даже головы не повернул. Он медленно подошел к стене и наклонил голову, читая. Потом расстегнул штаны и начал мочиться на тесаные камни. Закончив, повернулся к группе, поправляя одежду.

— Ладно, разбиваем лагерь.

Жеребец двинулся к костру на помощь Красотке, попутно ругая того за криворукость. Коновал с Часовщиком забрали у меня парусиновую скатку и занялись установкой шатра. Пока остальные занимались привычной работой, я подошел к стене, вглядываясь в кривые буквы. Ханс Мясник. Это имя ничего для меня не значило. Но я видел, что оно было важно для нашего предводителя.

Когда совсем стемнело, мы сидели у костра, разожженного в центре двора. Пламя отбрасывало дрожащие тени на осыпающиеся стены. Над нами, в проеме между башней и зубчатым парапетом, висела комета — холодная, ясная. Ее хвост был похож на бледный разрыв на ткани неба. Я чувствовал ее дыхание.

Красотка, запрокинув голову, мрачно бубнил:

— Моя бабка была грамотной, книги читала — является раз в сто лет, и всегда с бедой. Говорила: "Пост кометам, пестис венит" — после кометы приходит мор.

— Если бы сто, — ответил Часовщик, не отрываясь от разглядывания пряжки на ремне. — Лет сорок, от силы.

— Говорят, хвост кометы тащит за собой гнилой пар, — пробормотал Коновал. — Оттого и люди дохнут.

Мартин перекрестился. Оладушек усмехнулся, не поднимая головы:

— Хвост кометы — это дыхание звезд, miasma pestilens, что заражает воздух. Небо разлагается, и земля порождает чуму.

Он посмотрел на нас через пламя. Я промолчал, хотя ощущал нечто сходное: ядовитый, чужой взгляд, холод голодных созвездий, впитывающий в себя тепло нашего мира. Звездный яд потек по жилам, в ушах загудело. Это длилось всего мгновение.

Я моргнул — и вернулся к взрывам грубого смеха. Братство уже перешло к шуткам.

— Думаешь, сотни лучников хватит, чтобы сбить комету?

— Бомбарду! Такую, как при осаде Брешии, помнишь, Мартин?

— Нет, нет, — вмешался Красотка. — Запрячь сотню диких гусей в упряжку и посадить в нее Жеребца!

Жеребец нахмурился, но смех пошел волной; даже Оладушек улыбнулся, глядя в огонь.

Когда смех стих, он произнес с усталой серьезностью.

— А насчет благочестия я, пожалуй, не шутил, — сказал он, не отрывая взгляда от пламени. — Мы и впрямь паломники. И идем на поклонение святым мощам.

Он поднял на нас глаза.

— Мощам деда нашего государя. Герцога Генриха, что удалился от мира и окончил свои дни в монастыре святого Панкратия.

В воздухе повисло скептическое молчание.

— И зачем? — первым нарушил его Кардинал. — Мощей по всем церквям — как блох на собаке. Чем эти лучше?

— Молитвой герцога и его кровью, — резко ответил Оладушек. — Герцог Альбрехт убежден, что благодать, явленная через мощи его предка, сможет умилостивить Господа и остановить мор. А воля герцога, напомню, для нас — закон.

Я промолчал. Смотрел на металлическую рукоять кинжала, выглядывающую из-под поношенной бурой котты Часовщика, и думал. Перенос мощей святого, да еще из герцогского рода — дело громкое. Его благословляет епископ, возглавляет процессия клириков, это триумф, это политика. Наш Мартин — расстрига с обрубком языка. Кардинал, несмотря на свою кличку, больше похож на палача, чем на духовное лицо. И я — "чующий" еретик, извлеченный из каменного мешка. Так не бывает.

Жеребец зевнул так, что челюсть щелкнула.

— Ладно. Герцог платит — мы идем.

Часовщик пожал плечами.

— Кости они и есть кости.

— Не обязательно кости, — вставил Красотка, — Бывают и нетленные мощи.

Разговор был исчерпан. Оладушек, вставая, объявил:

— Дежурство. Три смены. Коновал — первая. Кардинал — вторая. Красотка — третья.

Одни тут же завалились спать, другие стали готовиться к ночи. Я забрался под полог, ухитрившись подвернуть кусок ткани под себя. Присутствие нашей немой и ядовитой спутницы я ощущал и с закрытыми глазами.

* * *

Дорога вела прямо вперед, в полутьме между старыми елями. Деревья стояли плотно, ветви смыкались над головой. Изредка слышались голоса невидимых птиц. Влажный воздух пах смолой и прелыми иголками. Мы шли уже несколько часов.

Утром, на тракте, мы встретили две телеги с беженцами — крестьяне, узлы, испуганные лица детей. Они тащились на юг, прочь от деревень. Мы не остановились, не распрашивали, просто свели мулов к обочине, уступая путь. Люди бежали от чумы. У развилки дороги мы свернули с тракта к северу — на тропу, уходившую в лес.

Теперь лес поглотил нас целиком. В колеях хлюпала грязь, мы шли между ними по утоптанной земле. Лужи здесь, кажется, никогда не высыхали, просто прибавляли в объеме с каждым дождем.

На дневном привале Часовщик молча расстегнул одну из седельных сумок и достал оттуда легкий арбалет. Осмотрел его с привычной деловитостью, протер тряпицей механизм и повесил за спину. У Жеребца на поясе оказался короткий меч.

Я сидел у костерка, сосредоточенно пережевывая кусок вяленой говядины и блуждая глазами по еще не развернувшимся "улиткам" молодых папоротников на краю поляны. Сюда попадали солнечные лучи, и среди пожухлой прошлогодней травы уже виднелись первые зеленые ростки. Солнце стояло в зените. Я не сразу понял, что меня тревожит. Воздух был неподвижен, тишина сгустилась до осязаемой плотности. Наконец я осознал тянущее чувство чужого присутствия. Кто-то был недалеко от нас — к северу, невидимый. Поврежденный. Как я, или та тварь под замком. Он смотрел на нас.

Я глянул на Оладушка. Тот лежал на спине, сложив руки за головой и, кажется, дремал. Жеребец с Красоткой играли в кости, Коновал смотрел и давал бессмысленные советы. Я подошел к Оладушку и присел рядом. Тот приоткрыл один глаз.

— Справа, шагах в пятидесяти, что-то есть. Не зверь. Но и не человек. Меченый, как я.

Оладушек потянулся и удовлетворенно сказал:

— Это хорошо. Хорошо, что он там, и хорошо, что ты сказал. Если еще что учуешь — сразу ко мне, понял?

Взглянув на мое лицо, он сжалился и пояснил:

— Это наш, с нами и вышел. На людях ему показываться нельзя. Потом познакомлю.

После этого я стал внимательнее смотреть по сторонам, но лес казался совершенно пустым. Сквозь кусты на обочинах я видел только неподвижный частокол поросших мхом стволов. В них был скрытый ритм. Три косые линии вниз, две под восходящим углом вправо. Изогнутый росчерк тонкой рябины внизу. "Пес"? Чепуха, я не умею чувствовать присутствие людей или животных.

От меня скрыли существование одного из членов группы — это можно понять. Ему нельзя показываться на людях — его разыскивают? Или повреждение затронуло даже внешний облик?

К вечеру немой монах-расстрига естественно возглавил отряд, сменив Оладушка. Похоже, он знал эти места. Старые ели вскоре расступились, уступив место редкому сосняку на каменистых склонах. Тропа шла на подъем, петляя между валунов, покрытых серым лишайником. К закату Мартин вывел нас к широкой каменной плите, нависшей над обрывом.

Оказавшись у края плиты, он обернулся и выдал серию сложных жестов, глядя на Оладушка. Тот кивнул и перевел для нас:

— Ручей под скалой, там. Скорлупа, Жеребец — за водой. Коновал, погляди, мулов к воде получится подвести? Режем ветки на подстилку.

К темноте костер горел, и братство Святого Копыта тесным кругом сидело вокруг огня. Парусину шатра натянули наклонно между деревьями — вышла стена, закрывающая нас от ветра. Голоса и смех сливались в неразборчивый гул. Я не слушал.

Комета давила. Холодное внимание, направленное сверху — как чужой взгляд, пристальный, но безразличный. Голова гудела. Сопровождавший нас невидимый член отряда был к северо-востоку, шагах в сорока. Не двигался. И тоже смотрел — на меня? Я ощущал два источника внимания, сверху и сбоку.

Я поднял голову. И встретил взгляд Оладушка через пламя. Он смотрел на меня пристально, словно знал, каково это. Я сглотнул, потер лицо ладонями. Давление отпустило. Разговор вокруг костра вернулся — слова, смех, треск костра. Красотка делился своими богословскими взглядами.

— Мы же, братья, всю жизнь чужими делами занимаемся, не своими. На свои у нас времени нет. Потому и спасение души для нас — вещь невозможная. А вот рванет рядом с тобой бочонок пороха, оторвет тебе руки-ноги, тогда и будешь, волей-неволей, не чужие интересы блюсти, а свои. Отречешься от внешнего и обретешь внутреннее. Как Иов.

— Бестолочь, — прокомментировал Часовщик. — Иов уже был свят, когда с ним беда случилась.

— Или вот тяжкие грехи, — не смутившись, продолжил Красотка. — В житиях святых как? Покаялся кто и постриг принял, так не булку человек украл, а ватагу разбойников водил. Крови пролил реки. Потому и способен на глубокое раскаяние, перемену всей жизни. Вот дед нынешнего государя, что в монастыре затворился... Он же не семейную измену замаливал. Страшный грех, должно быть, был.

Жеребец фыркнул, облизывая пальцы.

— Да как у всех. Может родную кровь пролил. Брата, племянника... Трон на крови держится.

— Или кровосмешение, — ехидно вставил Кардинал. — Или еще что, о чем в новых епитимийниках не пишут.

Пауза затянулась. Все смотрели на Оладушка, который слушал молча. Наконец он заговорил:

— Монастырь святого Панкратия, братья, строили не для покаяния. И не монастырь это сперва был. Орлиное Гнездо — убежище для герцогского рода. Лет двести назад его возвели по приказу основателя нынешней династии, Оттона Крестоносца. Чтобы род уцелел, если все рухнет.

— Но тайное убежище не построишь просто так, даже в горах. Строители помнят, каменщики болтают, пастухи из долин видят обозы. Убить всех — накладно. Оставить пустым — через двадцать лет крыша просядет, запасы сгниют.

Оладушек усмехнулся.

— Потому Оттон сделал иначе. Построил монастырь, привез монахов, устав дал строгий — никого не впускать, с миром не общаться. Народ видит святую обитель. А монахи все содержат в порядке. Крышу чинят, провизию обновляют.

— А какой грех замаливал дед нынешнего герцога? — не выдержал Красотка.

— Дубина, говорят тебе, — это не настоящий монастырь. Может, свергли его, а убивать не стали. Просто заперли, — ответил Часовщик.

— А как же мощи?

Плечами пожали двое — Часовщик и Оладушек, будто сговорившись.

— Герцог платит — мы идем, — ровным тоном заключил Оладушек, вставая и отряхивая штаны.

— Караулим по двое. Я и Мартин под утро, остальные сами разбивайтесь на смены. В свете костра не сидеть!

Меня поставили на вторую стражу, вместе с Коновалом.

Я завернулся в одеяло, пытаясь уподобиться гусенице в своем коконе. Снизу поднимался туман.

Казалось, я едва закрыл глаза, как меня потряс за плечо Жеребец — полночь. В нескольких шагах, набросив на плечи одеяло, потягивался Коновал.

Он кивнул в сторону догорающего костра, потом указал двумя пальцами на свои глаза и развел руки в стороны, очерчивая сектора. Я кивнул в ответ.

Горбун отошел к самому краю каменной плиты, где тень от нависающей скалы скрывала его полностью. С этой точки он видел всю нашу площадку и подступы к ней с севера.

Я, в свою очередь, отошел в другую сторону и замер между двумя валунами, накрывшись одеялом. Отсюда я видел место, где скрывается Коновал, наш лагерь и тропу, уходящую в лес.

Холод пробирался сквозь одеяло. Туман поднимался снизу и густел. Фигуры спящих превратились в бесформенные тени.

Я моргал, с усилием держа глаза открытыми. Наш невидимый спутник двигался. Неспешно, по широкому кругу. Сейчас — к западу, шагах в восьмидесяти. Полчаса назад я чуял его на севере. Обходил лагерь противосолонь, держась на одном расстоянии. Охранял?

Тишина. Треск остывающих углей. Сопение и храп из лагеря. Невидимка переместился к югу. Все тот же круг. Время ползло медленно. Я сжимал и разжимал кулаки под одеялом, разгоняя кровь.

Наконец из тумана выступила фигура — Кардинал, закутанный в плащ. Он кивнул мне молча. Смена. Я побрел к лагерю, не оглядываясь.

В предрассветный час сон тяжелее свинца. Мгновение назад меня не было, а потом чистый, беззвучный вопль — всплеск чужеродной тревоги, ударил прямо в мозг. Я вскочил, не понимая ничего, кроме одного: опасность.

— Тревога! — закричал я, и рванулся к кострищу, сам не зная зачем. Угроза была над нами и со стороны тропы.

Рядом со мной, как из-под земли, вырос Жеребец. Его единственный глаз метнулся по сторонам. С глухим ворчанием он с силой отшвырнул меня в сторону. Я грузно шлепнулся на землю, и в тот же миг со звонким щелчом из ствола сосны выросла темная стрела с дрожащим оперением.

Кто-то завизжал, лязгнула сталь. Оладушек закричал: "К оружию!" Мартин перепрыгнул через меня, его окованный железом посох свистнул в воздухе. Чья-то кость сломалась с таким хрустом, что у меня свело желудок. Я откатился за валун, сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. Успел разглядеть только одного нападавшего — он убегал в лес, к тропе. Что-то темное вырвалось из-за камней, сбило его с ног и утащило в темноту. Раздался короткий, оборвавшийся на самой высокой ноте вопль. Настала тишина.

— Перекличка! — голос Оладушка. Спокойный, немного запыхавшийся. — Здесь Оладушек, у меня один труп.

— Коновал! Никого не вижу!

— Жеребец! У меня один.

— Часовщик. Тело должно быть вон в тех кустах.

— Красотка! Никого.

Два хлопка в ладоши. Мартин.

— Кардинал! Пусто.

— Скорлупа. Никого, — мой голос прозвучал странно для меня самого.

— Отлично. Скорлупа, хорошо сработал, хвалю. Тела к костру. Мартин, Кардинал, пройдитесь осторожно вокруг.

К костру притащили троих, бросили в пламя еще веток, раздули огонь пожарче.

Оладушек опустился на колено, откинул полы кожуха ближайшего — молодой, в рваной серой рубахе, грязные ногти, на шее кожаный шнурок с медным крестиком. Колотые раны на груди и животе. Второй был постарше, с побитым оспой лицом. Череп проломлен, рука перебита у локтя. Третий — почти мальчишка, глаза все еще открыты, из груди торчит арбалетный болт.

— Крестьяне, — сказал Коновал. — Неделю, может, как из деревни.

— Разбойники, — отозвался Оладушек. — Разбойники теперь все.

Он поднялся, вытер ладонь о плащ и бросил взгляд в темноту, туда, где тропа терялась среди елей.

Мартин и Кардинал вернулись, волоча четвертого. Седой, почти старик, в латаном кожухе. У того было перегрызено горло. Часовщик, присев у костра, осмотрел принесенное оружие.

— Рогатина, старый меч, лук, дубина, — перечислил он, бросив на тело мальчишки охотничий лук. — Интересно, где у них лежка.

— Специально искать не будем, если только по пути не наткнемся, — устало сказал Оладушек. Один черт, ничего у них не было. Давайте пока оттащим их в сторонку.

Разбуженный костер догорел к рассвету. Тела наскоро забросали землей и камнями в неглубоком овраге. Мартин преклонил колени. Механически перекрестились Коновал и Часовщик. Больше никто не проявлял внешнего благочестия.

Поднявшись с колен, Мартин подошел к Оладушку. Медленно, с привычной точностью, показал короткую серию жестов — ладонь вверх, четыре пальца, движение в сторону севера.

Оладушек кивнул.

— Как близко? — уточнил он вслух.

Монах поднял четыре пальца, добавив легкое пожатие плечами.

— Тут, часах в четырех пути отсюда, — перевел Оладушек. — Что-то вроде хутора с постоялым двором. Может, там нам что скажут.

Мы тронулись, ведя за собой мулов. Тропа сперва шла между серых валунов, потом стала клониться книзу, возвращая нас в темный еловый лес. Между стволами еще клубился туман, но уже таял, оседая вниз. Воздух стал теплее и суше. Под копытами хрустели ветви, редкие капли падали с хвои — лес снова сомкнулся над нами.

Четыре часа спустя тропа вывела нас в редкий, чахлый сосняк, а за ним — на прогалину. Впереди лежало невспаханное поле, заросшее бурым сухостоем, сквозь который местами пробивалась жалкая зелень. Поселение было крошечным: два дома, да несколько покосившихся хозяйственных построек. Больший из домов, должно быть, служивший и жильем хозяев, и трактиром для путников, стоял почерневшим остовом. Стены обрушились внутрь, из-под груды обугленных балок торчала печная труба. Второй дом, поменьше, зиял пустыми глазницами окон. Ни дыма, ни скотины, ни людей. Только ветер гулял по пустому гумну и шелестел прошлогодней сухой полынью.

— Вот вам обед и ночлег за малую плату, — вздохнул Коновал.

— Думаю, тут они и жили, до пожара. Наши разбойнички. Семьей, — сухо прокомментировал Часовщик.

— Похоже, — кивнул Оладушек. — Братья, колодец проверьте, живой он?

Сам он направился к сгоревшему зданию, осторожно ступая по пепелищу. Дом был одноэтажным, но просторным. Крыша, будь она соломенной или из дранки, прогорела дотла, открыв вид на черные балки.

— Старый пожар, — констатировал Оладушек, пнув сапогом обугленное бревно. — Месяц-два. Пепла нет, не пахнет. Мартин медленно кивнул, его взгляд скользил по остаткам стен.

Жеребец, кряхтя, поддел плечом конец обугленной балки и с силой толкнул ее в сторону. Груда мусора осела, открыв то, что скрывалось под ней.

— Черт! — Он резко отпрянул, закрывая нос рукавом.

Под балками сидел человек. Обугленный, в почерневших солдатских доспехах. Сюркот сгорел почти дотла, открыв нагрудник; только на плече сохранился синий лоскут с остатками золотого шитья. Шлем сполз набок, потемневший от копоти, но целый. Казалось, человек просто сел у стены — и оставался так, пока дом горел.

— Как сел, так и сгорел? — недоверчиво спросил Коновал. — Может, опоили?

— Ага, — хмыкнул Оладушек. — Выпил и надел шлем.

— Просто шел, видит — дом горит. Вошел в него и сгорел, — предположил Красотка.

Я помалкивал. Все действительно выглядело так, словно хозяева подожгли харчевню и ушли, оставив все как есть. Хотя солдат в доспехах, сидящий в горящем доме, рушил все предположения.

Оладушек, щурясь, обвел взглядом обугленные останки.

— Не буду заставлять вас снимать с него доспехи. Если что и было, все сгорело. И не отмоетесь потом. Ничего тут для нас нет.

Он сделал шаг назад, отсекая дальнейшие вопросы. Запах стоял такой, что голова кружилась, и даже самые циничные из братства не горели желанием копаться в почерневших костях.

— Колодец-то проверили? Пить можно? — спросил Оладушек, выходя на свежий воздух. — Наберем воды и пошли. Стоять тут нечего.

Отойдя от смрадного пепелища, он обернулся к нам. Его лицо снова утратило маску добродушного балагура.

— Ладно, — неохотно сказал он. — Этот мертвец — гвардеец из отряда капитана Леопольда фон Хагена.

Он обвел всех тяжелым взглядом.

— Полгода назад герцог отправлял отряд в монастырь святого Панкратия. Солдат. Гвардейцев. Они не вернулись.

Он дал этим словам повиснуть в воздухе.

— Та похабная надпись в форте… Ханс Мясник. Он был у них сержантом. Других парней я не знаю. Но я думаю, они до монастыря дошли.

— А вот обратно... — Оладушек кивком указал на обугленные развалины,— только один и до этого места. Тело бы не бросили, будь он не один.

— Воду набираем! — напомнил он и зашагал к опушке леса. — Скорлупа, за мной!

Отойдя на десяток шагов он негромко сказал, не оборачиваясь:

— Познакомлю вас. Нет смысла откладывать.

Невидимая нить чужего внимания сместилась. Страж нашего отряда, прежде круживший вокруг, старательно соблюдая дистанцию, теперь двигался прямо на нас.

— Он идет, — прошептал я, глядя на деревья.

— Знаю, — сказал Оладушек. Это Умница. Он предпочитает, чтобы его звали Отто.

Из-за деревьев вышло нечто. Пес размером с крупного волкодава. Но там, где должна быть морда, было человеческое лицо. Обвисшее, асимметричное, с тусклыми глазами и полуоткрытым ртом, из которого текла слюна. Оно не выражало ни мысли, ни ярости — лишь тупое безразличие. Шерсть была слипшейся от грязи и крови.

Он подошел и сел в паре шагов, уставившись на нас своим жутким ликом. Умница. Отто.

Оладушек сделал шаг вперед, положил руку на холку чудовищной твари.

— Здравствуй, братец. Вот тебе Скорлупа, новый чующий.

Я в панике оглянулся назад. Члены отряда неподвижно стояли у колодца, глядя на нас. Глянул на нашего предводителя — тот пребывал в спокойном ожидании, будто участвуя в обычном знакомстве.