Скоро будет солнечно

Холод стоял такой, что звёзды по ночам казались острыми, как осколки льда. Снег лежал до самых крыш, и даже старые колодцы в Ярови затянуло мутной коркой. Люди говорили шёпотом — не потому, что боялись кого-то услышать, а потому что слова на морозе трескались и ломались.

В ту зиму солнце исчезло. Не совсем — оно поднималось где-то за тучами, но свет его не доходил до земли. Будто кто-то огромный и древний прикрыл небесный огонь ладонью. Старухи у печей шептали про Чёрную Морену, что бродит по полям и собирает тепло в свой подол. Мужики кивали:

- Перезимуем.

Но глаза у всех были одинаковые — серые, как утренний снег.

В Ярови жила девчонка по имени Милена. Невысокая, с тёмной косой и привычкой смотреть туда, где другим казалось пусто. Она работала у травницы, носила воду, сушила зверобой и зверинец слушала — так травница называла всё живое, что шепчется за стенами.

Однажды ночью Милена проснулась от странного звона. Не колокольного — тонкого, как если бы кто-то провёл ногтем по краю стеклянной чаши. Она накинула овчинный полушубок и вышла во двор. Луна висела низко, но света от неё было мало — мир будто выцвел.

За оградой, на старом кургане, стоял человек.

Не совсем человек.

Высокий, в плаще из инея. Лицо — как у юноши, но глаза слишком светлые, почти прозрачные. И от него тянуло холодом, не тем зимним, к которому привыкаешь, а глубинным — как из-под земли.

— Ты слышишь? — спросил он, не открывая рта.

Милена кивнула. Звон всё ещё дрожал в воздухе.

— Это трескается небо, — сказал он. — Люди забыли, как ждать солнце. Они ждут его, как подачку. А оно — не подачка.

Милена не знала, что ответить. Она только чувствовала: если сейчас промолчит — что-то важное уйдёт.

— А ты кто? — спросила она.

— Вестник. Не первый и не последний. Когда мир слишком долго смотрит под ноги, я напоминаю, что есть верх.

Он поднял руку, и на миг тучи разошлись. Не полностью — тонкой трещиной. И в этой трещине блеснуло золото. Всего на вдох. Потом снова тьма.

— Этого мало, — прошептала Милена.

— Мало, — согласился он. — Но достаточно.

Наутро она пошла к людям. Сначала к кузнецу — он всегда ворчал, что толку от разговоров нет. Потом к вдове с тремя детьми. Потом к пастухам. Она не говорила про вестника — её бы не поняли. Она говорила другое:

— Выйдите сегодня на улицу в полдень. Все. И смотрите вверх.

Над ней смеялись. Кто-то махал рукой. Но к полудню на площади всё же собрались — из упрямства, из скуки, из злости на зиму.

Небо было тяжёлым, серым.

— Ну? — буркнул кузнец.

Милена молчала. Она сама не знала, что произойдёт. В груди у неё звенело так же, как ночью.

И тогда кто-то — может, ребёнок — запел. Тихо. Почти шёпотом. Песню без слов. Просто протяжный звук, тянущийся вверх. К нему присоединился другой голос. Потом третий. И вдруг вся площадь загудела — неровно, фальшиво, но вместе.

И в этом гуле было ожидание.

Небо дрогнуло. Не разошлось — нет. Но свет стал плотнее. Серость посветлела. Как если бы кто-то с той стороны вспомнил, что его ждут не как милости, а как возвращения.

На снег упал первый настоящий луч. Он был слабый — едва заметный. Но он был тёплый.

Люди замолчали. Кто-то заплакал. Кузнец снял шапку.

Милена смотрела на курган. Там никого не было. Только ветер шевелил сухую траву.

В ту зиму солнце возвращалось медленно. По крупице. День за днём. Не чудом — усилием. И когда в марте река тронулась, Милена снова услышала тот тонкий звон. Но теперь он был другим — не тревожным, а ясным.

Она улыбнулась.

Скоро будет солнечно. Не потому что так обещали. А потому что они научились смотреть вверх.