Скрипка и страх

Я смотрел как она горела. Как плавился смычок, как лопались и закручивались в дугу струны. Гриф, которого я еще полчаса назад касался пальцами, сейчас больше походил на оплавленный кусок пластика, а дека – на отличный материал для топки камина.

Воздух был горячий, пропитанный мерзким запахом плавления. Вокруг меня летали искры, а громкий треск очага будто проникал в самое сердце. Жар сушил мокрые от пролитых слез щеки, пока глаза безучастно смотрели на гибель лучшей вещи, что у меня когда-либо могла быть в моей несчастной жизни.

Руки жгло. По запястьям расползлись длинные красные полосы. Бляшка ремня, оставившего следы на моей кожи, сейчас бренчала где-то за моей спиной. Отец продевал ремень в брюки, пока мать стояла за спиной и тихо причитала:

– Джулиарди…как мы вообще могли такое допустить, Лен? Когда он вообще успел подать туда заявку? Как мы вообще не заметили, что нас сын этим занимается?

Я даже не обернулся на их разговор, чувствуя как с обуглившейся скрипкой обуглилось и прожглось насквозь сердце.

– Да он просто дурень, вот и все! – отвечал отец, испепеляя взглядом мою спину – Вот серьезно, Лукас, о чем ты думал?! Как ты собрался зарабатывать на этом на жизнь?!

Я не обернулся. Отец скрепя зубами дернул меня за плечо, заставляя посмотреть на себя.

– Это всего лишь глупые детские мечты! Будь мужчиной и начинай работать мозгами!

– Но я не хочу быть как вы юристом… – сказал я и тут же умолк, когда рука отца вновь замахнулась на меня.

Увидев как сжался сын, приготовившись получить по лицу, отец сделал глубокий вдох и постарался успокоиться. Мама подошла и взяла его за плечо.

– Лен, Лукас не отступится. Рано или поздно он вновь попытается играть.

– Тогда снова получит, но теперь гораздо сильнее…

– Нет, надо решать эту проблему на корню. Думаю нужно отвести его туда.

Отец повернулся к ней лицом и нахмурился.

– Ты правда так думаешь?

Мама кивнула и оба взрослых вновь обратили на меня взгляды. И лишь по их лицам я понял, что моя жизнь теперь и впредь будет похожа на ад.

*****

Мама вела меня по темным улицам, крепко сжимая мое запястье. Я, низко опустив, голову плелся за ней. Была уже почти полночь и дорога для меня была абсолютно неизвестной. Поначалу мне казалось, что она ведет меня в свой любимый китайский ларек с диковинами, но эта мысль уже вскоре развеялась.

Мы шли по темному переулку, пробираясь вдоль узкого каменного прохода, заваленного мусором. Город шумел где-то за нашими спинами, а запах, тянущийся из канализационного люка резал глаза. Хотя, может быть, это вновь были слезы…

Уже вскоре я заметил впереди свет. Среди закрытых лавок, распродающих ассортимент нелегальной продукции, показался заливающий все вокруг золотистым светом магазинчик.

Мама, бросив на меня быстрый взгляд, потянула дверь. Зазвенел колокольчик и мы попали внутрь.

Эта лавка показалась мне необычной с первой же секунды. На полках не было товаров, на витринах поблескивали разноцветные колбочки, а в воздухе витал тяжелый запах душистых трав. В комнате было душно. Переливчатый свет разноцветных ламп пускал радужные блики по серым стенам. И отчего-то мою спину пробрал холод.

За пустым прилавком, окруженная густым сигаретным дымом, стояла высокая статная женщина в очках с толстой оправой. На ее длинных пальцах поблескивали золотые перстни со странными камнями разных цветов.

Услышав звон колокольчика, она подняла голову на нас и тяжелым, хриплым голосом сказала:

– Приветствую вас, друзья. Прошу за стол.

Она жестом велела нам проследовать к круглому столику в углу лавки. Мы присели на два бархатных стула. Женщина села напротив скрестив руки.

– Так что же вас интересует? Будете продавать или покупать?

– Продавать, – ответила мама, сильнее сжав мое запястье – Талант к игре на скрипке – за понимание математики. Лукасу пора поступать на юриста, а он занимается непонятно чем. Сможем произвести такой обмен?

Мои глаза расширились от шока. Вновь окинув взглядом колбочки, я разглядел наконец разглядел их названия. Любовь, страх, желание, умение плавать, талант к верховой езде и многие-многие другие. Я с ужасом посмотрел на маму, но ее лицо было непоколебимо. Понадеявшись, что все это мне просто снится, я ущипнул себя за колено. Но все вокруг оставалось прежним.

Женщина окинула меня взглядом. Я сжав челюсть опустил глаза, чувствуя как горят руки и как страх парализует тело и язык, не позволяя дернуться и произнести хоть слово.

– Талант к музыкальным инструментам – очень ценный дар, – проговорила она, вновь смотря на мать – Обмен состоится. Вам есть что сказать, молодой человек?

Я все так же смотрел себе на колени, ощущая как по спине течет холодный пот. Не дождавшись ответа женщина произнесла:

– Вижу много страха. Густого, концентрированного. Этот слот будет очень ценным, если задумаетесь о продаже…

– Нет-нет, – тут же покачала головой мама – Это должно остаться. Мы пришли только за одним делом.

Женщина покачала головой, затем глубоко вздохнула и встала. Она зашла за прилавок, достала оттуда большую чашу с густой черной жидкостью и искривленный клинок.

– Мама, пожалуйста… – сделай я слабую попытку, чувствуя как меня от страха начинает колотить.

– Лукас, нет.

Женщина поставила все вещи на стол и, протянув руку, взяла мою трясущуюся ладонь в свою. Я попытался отдернуть ее, но мамины ладони сомкнулись на запястье запрещая двигаться.

Женщина потянула мою руку к чаше, затем взяла клинок и провела им тонкую болезненную полосу от кончика большого пальца до мизинца. Я всхлипнул от боли и сжал зубы, когда руку опустили в чашу. Мою ладонь обволокла странная субстанция, которая одновременно и охлаждала порез и прожигала что-то глубоко внутри.

С пореза по черной воде стали подниматься вместе с кровью маленькие золотистые искорки. Они закручивались и поднимались на поверхность, а женщина ловила их словно нити тонкой металлической палкой и засовывала в колбу.

Закончив собирать она взяла другую колбу темно-синего света и вылила ее в чашу. Субстанция внутри опустилась к ладони и проникла в порез.

– Вот и все. Дело сделано, – сказала женщина, наблюдая за процессом.

– Да, теперь все будет как надо, – улыбнулась мама и ничего не было ужаснее этой улыбки.

*****

Время шло. Я поступил туда, куда хотели родители. Пошел на юриста, блестяще сдав все экзамены. Они были счастливы. Я – нет.

Все краски жизни пропали после этого обряда. Да, я стал многое понимать в математике, радовал родителей своими успехами. Но то, что давало моей жизни смысл, то, ради чего хотелось дышать и жить, исчезло.

После посещения того магазина я еще делал слабые попытки что-либо сыграть. По глупости даже пытался достать обгоревшие останки моей скрипки из очага в гостиной. Конечно, ничего не вышло. Ее уже было не спасти.

Я старался игнорировать образовавшуюся пустоту внутри и жить дальше. Но это уже был не тот Лукас, что прежде. Я не чувствовал связи с миром, не ощущал гармонии, не пытался улыбаться и радоваться. Все вокруг застелила одна сплошная пелена.

Мечтания о концертах, о шершавых листах нот перед глазами, о тонком отполированном смычке в моей руке еще посещали меня. И все это время я напрасно лелеял надежду, что обряд не сработал.

Лелеял…пока однажды вновь не взял в руки скрипку.

Это была боль. Настолько яркая, настолько острая и невыносимая, что я готов был расплакаться и раскричаться прямо посреди площади. Музыкант, у которого я попросил инструмент, даже подумал, что я упаду в обморок или меня прямо сейчас хватит сердечный приступ.

Это било, это ломало меня изнутри. Я не мог спать, не мог дышать. Каждый день начинался и завершался одинаково.

И в итоге я сам не заметил, когда вновь пришел в ту лавку.

Я был один. Был старше. Но был все такой же напуганный и растерянный как и прежде.

Вновь темный переулок. Вновь звон колокольчика. Вновь высокая женщина за прилавком и темная чаша на столе.

– Что ты готов отдать ради возвращения дара? – спросила она меня, пока я молча взирал на заветную колбу и собирался с мыслями.

Я заставил себя поднять глаза, заставил взять себя в руки. Глубоко вздохнув, я отдал то, что всегда мешало мне жить. То, что парализовало и не давало быть счастливым.

– Страх. Весь, до последней капли.