Скрипка Октября!

Утро в Москве начиналось с серого неба и холодного ветра, гонявшего по асфальту оранжево-красные листья.

Осень пахла гарью от первых костров опавшей листвы и влажным воздухом. Стоял 2024 год. Александр Плотников шагал по знакомому маршруту от станции «Октябрьская» к служебному входу Драматического театра имени Щепкина. На нем была старая, но добротная куртка-«бомбер» темно-синего цвета, из-под которой виднелась клетчатая рубaшка. Джинсы были потерты на коленях – след долгих часов работы на корточках. В руках он нес термос и сумку-«торбу» из плотного брезента, где лежали бутерброды, завернутые в пергамент, и пачка «Беломора».

Ему было сорок пять, и двадцать из них он дышал воздухом театрального закулисья – смесью краски, древесной пыли, костюмного нафталина и вечного запаха грима. Его руки, крупные и сильные, с притупленными от работы подушечками пальцев и сетью мелких белых шрамов, умели создавать чудеса из фанеры, бруса и холста. Они могли выстрогать идеальную царгу для скрипки или сколотить громоздкую декорацию замка, который на сцене, под софитами, будет выглядеть каменным.

Войдя во двор своей пятиэтажки, он привычным взглядом окинул мусорные контейнеры. Сегодня возле зеленого бака, прислоненные к ржавому борту, стояли два черных футляра. Один – современный, из кожзама, с потрепанными уголками. Другой – старого образца, обтянутый потертым черным дерматином, с облупившимися латунными застежками. Что-то в их брошенном виде задело Александра. Не любопытство даже, а некое чувство долга перед вещью, которая могла еще послужить.

Он поставил термос на асфальт и приоткрыл первый футляр. На синтетическом красном бархате лежала скрипка цвета светлого меда. Лак блестел новизной, только у левого эфа была небольшая, аккуратная царапина. Внутри, на ярлыке, напечатанным шрифтом значилось: «Фабрика музыкальных инструментов им. Луначарского. Модель «Студент». 2004г.».

«Ну, выбросили и выбросили», – пробормотал Александр и открыл второй футляр. Здесь бархат был выцветшим, бурым. Инструмент, покоившийся в нем, заставил его замереть. Он был старше, с благородной патиной времени. Лак не блестел, а скорее светился изнутри теплым янтарным светом. По всей деке шла паутинка мелких кракелюр – трещинок, словно морщинок на лице. Но форма... Форма была поразительной: изящные «плечи», глубокие «бедра», изгибы, в которых чувствовалась не просто функциональность, а какая-то почти музыкальная грация. Рука сама потянулась к инструменту. Он перевернул его. На внутренней этикетке, пожелтевшей, с чернилами, выцветшими до коричневого, было выведено старательным каллиграфическим почерком: «Гос. фабрика муз. инстр. „КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ“. г. Москва. 1925 годъ».

Александр осторожно провел пальцем по шероховатой бумаге. Девятнадцать двадцать пятый. Его дед был тогда молодым. Инструмент пережил войну, оттепель, застой… И его выбросили как хлам. Это чувство было сильнее рассудка. Взяв оба футляра, он пошел дальше, чувствуя их неожиданную тяжесть.