Скрытые параметры

Топчусь у вычурного барочного фасада. Под плотными отвесными струями ливня, который к вечеру разошёлся совсем уж не на шутку.

Золочёный левонаклонный курсив «Таркотсира» блестит на чёрном лакированном глянце вывески. Чем-то испанским от названия веет. Или португальским…

Капли с усердием впечатываются в асфальт, пузырятся в лужах, дробят в мелкие лихорадочные искры отражение света уличных фонарей. Очень удачно подвернулся торгующий всевозможной хозяйственной мелочью магазин, где посчастливилось раздобыть дождевик с капюшоном. Не пришлось долго бегать в поисках, рискуя за оными обратиться в промокшую выдру.

Прохожие исчезли практически все и сразу, подобно тараканам, брызнувшим по заповедным углам кухни, где только что включили свет. Лишь редкие (пожалуй, даже, самые отчаянные из них) смельчаки решаются на спринтерский забег до противоположной стороны улицы, игнорируя разметку на проезжей части и рискуя поэтому попасть под машину, вынырнувшую вдруг из сплошной непроглядной завесы. Или, отбросив спешку, вброд, утопая ногами по самые икры в хлынувшей по руслу меж бордюров реки, одиночки, успевшие ранее вымокнуть настолько, что нет уже нужды в каком-то укрытии, и нет разницы, крыша ль над ними или ставшее сущим решетом низкое тяжёлое небо. Но, обязательно широкими шагами, обязательно пригнувшись и водрузивши на голову заведомо бесполезный портфель, или натянувши на неё же ворот пиджака. И нет ни одного, у кого был бы в руках зонт – слишком уж внезапно этот мир настигла непогода. Вряд ли средь этого ненастья кто-то обратит на меня внимание и уж тем более заметит странность в том, что моя фигура не отражается в витрине. Тем не менее, я прилежно держусь каменных стен, избегая оказаться на одной линии пересечения чьего-то случайного взгляда между мной и зеркалами.

Вглядываюсь в пелену. Примечаю там, в отдалении, размытый силуэт легковушки, припаркованной возле уже закрытого на ночь магазинчика. С выключенными фарами и темнотой в салоне. Оттуда приглядывает за округой Тимур, мой «второй номер», агент из местных. Стараясь не залить каплями стекло, склоняюсь над циферблатом механических часов. Терпеливо дожидаюсь, пока минутная стрелка лениво переползёт влево на «XI». За кольца, вдетые в носы литых бронзовых львов, тяну на себя сразу обе створки тяжёлых резных дверей.

Кинув взгляд на зелёную пиктограмму над рамкой металлодетектора, человек в серой униформе одобрительно кивает мне, указывая в сторону просторной ниши, служащей здесь гардеробной. Просто два ряда вешалок в тусклом сумраке. Охранник одновременно приглядывает и за вещами гостей. Набрасываю на крючок свой плащ-спаситель, под весёлую капель темнеет лужица на полу. Оглядываюсь по этому поводу, получаю молчаливый отклик, мол, всё в порядке.

Ещё одна двустворчатая дверь по ту сторону холла. Перешагиваю через порог в пространство тёплого янтарного света.

Обстановка внутри под стать фасаду. Резьба, серебро, шелкография. Не встречает гостя облезлыми стенами, но и обходится без вопиющей роскоши а-ля хрустальные люстры весом по полтонны. В большей степени – тёплый самодостаточный уют, чем броский выпендрёж.

Далеко не плесневелая пивнуха, всё чинно, но никаких гостевых карточек не надо. Парковочную полосу перед зданием, впрочем, не теснят лимузины. Пускают всех, но не всякий сюда зайдёт. Вместо дресс-кода, определённо, стоимость услуг сама собой является фильтром, отсеивающим не совсем желанных посетителей. А разыгравшееся ненастье, быть может, открыло вечер благотворительности всем страждущим, кто от него прячется.

Сотрудник, отрываясь от настенного телеэкрана, куда только что взирал, неудобно заломив шею, из своего сумрачного угла переносит внимание на меня

– Вот же природа распоясалась, вы посмотрите только, – изрекает он, вместо обычного «добро пожаловать», покачав головой, одновременно, как подчёркивая тем самым своё негодование, так и чтобы размять затёкшую шею. Приземистый толстяк, этакий добродушный Колобок в узорчатой, зелёной с серебром, жилетке.

– Да уж, – соглашаюсь я, перенимая зрительскую эстафету. – Давно не помню, чтоб такое было.

В кадре затор из сбившихся в четыре ряда машин. Масляно отливающие одинаковой темнотой корпуса и монохромно тускло бликующие лобовые стёкла. Свет фар вязнет в стене дождя. Камера осматривает длинную их вереницу, и перемещается на участок провалившегося асфальта, где отсыпка превратилась в лощину, заглатывающую теперь бездонным треугольным зевом новоявленный водопад. Прикидываю по памяти местность, где это могло произойти. Даже не на подъездах к городу, а где-то в окраинном районе, пересечённом надвое диким участком, занятым склоном. Логотип в углу принадлежит местной телекомпании.

Человек пухлыми пальцами пододвигает по лакированной стойке ближе ко мне раскрытый журнал с разлинованными страницами:

– Не будете ль любезны?

– Это обязательно?

– Вообще – нет. Но, следующий ваш визит обязательно вознаграждается комплиментом от заведения.

– Чтите постоянных гостей?

– Скорее, знак уважения.

Левой рукой расписываюсь в гостевой книге. Движение отточенное. Администратор, скорее всего, не обратит внимания на «правшу», но вот, искомый субъект не должен ничего заподозрить. И совершать эти движения надлежит непринуждённо. Будто ты с самого рождения такой обычный – «наизнанку», как все… Строкой выше читаю выведенное по ней имя. Впервые встречаю. Столь же вымышленное, собственно, каким представляюсь я сам.

Прошу меню и делаю заказ. Расплачиваюсь вперёд. Сумма выходит изрядная.

– Кого-то ждёте?

– О! Свою Елену Прекрасную. – Витиеватость здесь, пожалуй, немного излишня. Всё заказанное вполне кореллирует с этой моей легендой. Ожидаемый эффект от постановки даже на порядок не дотягивает до затрат. Не говоря уже об эффекте реальном. Но, не на свои, ведь, гуляю.

– И её не устрашит даже столь скверная погода?

– Надеюсь, что такси не застрянет на полдороге.

– Вас ценят, уважаемый, – тянет улыбку толстяк, произнося это как истину, доступную величию исключительно его разума. – Можно только позавидовать.

– Я и сам себе завидую. – Подкидываю ещё пару купюр сверху. – И пару свечек зажечь, если не затруднит…

Его улыбка ещё шире:

– За какой столик присядете?

Посетителей всего ничего. Будь сегодня выходной, или случись Потоп в середине дня, тут было бы полно народу. Персонал лишь иногда выглядывает в запустение зала, а так – лениво скучает по своим углам, да обсуждает грянувшее внезапно событие. Не иначе, прикидывают, каким образом теперь будут добираться домой, отменят ли завтра школьные занятия у их чад, и не перекроют ли дороги. И, разумеется, перемывают кости коммунальщикам и экстренным службам, которые как обычно «никогда не бывают готовы».

Компания молодёжи – четверо парней и две девушки, всем лет по шестнадцать-семнадцать. Вшестером они занимают «купе», рассчитанное на четверых. Девчата потягивают из соломинок коктейль из растворённого в сиропе мороженого и измельчённых блендером фруктов. У мальчишек только чай. Посередине стола тарелка с порезанным кусочками пирожным, одним на всех. Видать, это всё, на что хватило денег. Шума от молодёжи практически никакого, не иначе сработала просьба здешних сотрудников. Даже негромкую музыку не перекрикивают.

Около окна устроилась пара, согревающаяся кофе. Муж и жена, возрастом немногим за тридцать.

С той стороны, где находится глухая стена, за предпоследним столиком коротает одиночество мужчина в накинутом поверх клетчатой рубашки классическом шерстяном пиджаке. Довольно дорогом, насколько у меня намётан глаз. Впрочем, оный ресторан – не то место, куда наведываются люди в дешёвой одежде. Тот самый, с придуманными именем и фамилией, тот, кто интересует меня в особенности. Сидит, устроившись таким образом, чтобы иметь возможность обозревать весь зал, хорошо видеть каждого, кто входит в двери. Уткнулся в раскрытую посередине книгу. Иногда поглядывает исподлобья в зал, иногда бегло взирает на часы, выглядывающие из-под рукава. По левую руку, придвинутая почти вплотную к стене, высокая хрустальная кружка с пивом, к которой он ни разу не притронулся.

Выгляжу ли я в его глазах подозрительно? Не иначе. Для него все, в той или иной мере, должны вызывать подозрение. На мне почти такая же «классика». Это часть правила: всё в какой-то мере строго, никаких надписей и рисунков, никаких эмблем, логотипов или значков, никаких пуговиц с буквами. Даже ярлыки изнутри все приходится спарывать, всюду, даже у маек и трусов. Принты с внутренней стороны обуви тщательно вытерты, и цифры с размером обуви на подошвах – тоже. Никаких кроссовок, ибо все они всякий раз обязательно оказываются украшены излишней эпистолярщиной. Единственная вещь, нарушающая это правило, конечно же, часы.

Я занимаю место в углу под окном. Чтобы наблюдать за мной, этому мужику придётся выворачивать шею. Он оглядывается на меня лишь единожды в самом начале, когда я только устраиваюсь. Вряд ли повернётся ещё раз, иначе выдаст свой интерес.

Нас разделяет длинный пересекающий вдоль почти весь зал, ряд из засаженных папоротником и какой-то ещё зелёной экзотикой массивных деревянных кадушек. Место для «засады» у меня, прямо таки, преотличное.

Ёрзаю на своём диване. Все они из одинаково тёмной лакированной кожи. Такой же кожей обтянуты подлокотники. Стежки из толстой пеньковой нити на стыках нарочито размашистые. Материал, вероятнее всего, биотехнологический культиват, снятый с фабричных подложек, нежели принадлежал когда-то убитым животным, но выглядит поверх мебели всё равно дорого.

Девять вечера ровно. Секунда в секунду.

«Пиджак» снова смотрит на часы. Потом на недвижимые входные двери. Мимолётное беспокойство он выдаёт в себе лишь на мгновенье. Потом вновь возвращает к себе спокойствие, увлечённый происходящими на страницах книги событиями.

Официант приносит первые из заказанных блюд. Пока это только нарезки из свежих овощей, чашка с горстью очищенного грецкого ореха и сладкий густой сироп для них. Ставит на мой стол бутылку красного вина с ввинченным в пробку штопором. Два стеклянных бокала располагает пустыми возле меня и напротив, для моей гипотетической подружки. Для неё же аперитив – стакан сока с вдетым сверху кружком апельсина. Пустой стакан и полулитровую бутылку простой питьевой воды для меня. Придвигает к окну две коротких толстых свечки, чиркает спичкой. Пламя играет в лёгком сквозняке, воск пропитывается красноватым светом.

Поглядываю за окно. Ливень не думает утихать. Хлещет по асфальту, каплями стекает по стеклу, искажая тот оставшийся снаружи параллельный мир, не имеющий теперь ничего общего с домашним спокойствием, которое хранят стены ресторана.

Наливаю воды в стакан, делаю пару глотков. Она безопасна из-за своей простоты. Не прикасаюсь ни к орехам, ни к салату. Местная еда, целиком состоящая из трансизомерных молекул, непригодна для мигрантов с «той стороны». Может даже оказаться ядовитой. Последнее, правда, я на себе не проверял. Та, что годится в пищу, всегда привозная. Теневая «служба доставки», тем не менее, работает пока без сбоев. Надо только знать, к кому обратиться. Лишь бы были деньги – можно и чёрта из преисподней доставить.

Две минуты после девяти-ноль-ноль. На такие встречи не опаздывают. Даже если ядерный взрыв. Даже если небо упадёт на землю.

На центральной площади перед зданием здешней администрации есть памятник основателю города – шестиметровой высоты ансамбль – каменная фигура в полный рост, вознесённая на постамент белого мрамора. Мощёный квадрат площади ограждён якорной цепью, что подвешена за столбы с шарообразными чугунными навершиями. На одном из шариков обнаружилась наклейка, которую мог бы приклеить туда любой ребёнок, отодравший её от новой игрушки. Я просто считал камерой телефона оттиснутый на бумажке QR, чтобы ход дела стал понятен. Наклейка, собственно, игрушке и принадлежала. Пластмассовой машинке, купленной в магазине через дорогу. Агент мог бы оставить там значок в образе почтовой марки, но учитывая, сколь они редки в наше время, перфоманс сошёл бы скорее за излишний выпендрёж. Означало это, что первого дружка из искомой троицы взяли днём, не позднее как восемь часов назад. Взяли где-то в пути.

Известно, что уговор встретиться в «Таркотсире» прозвучал меж ними вчерашним полуднем. «Заговорщики» избегали телефонных звонков между собой; встречались только лично.

Четыре минуты вперёд от назначенного времени встречи.

Достаточно для того, чтобы зачесть эту «задержку» за успешно выполненное извлечение «Друга №2». И у «моего» субъекта пока ещё не иссяк запас терпения. Думаю, его хватит ещё на следующих четыре минуты, прежде чем «вероятно, простое опоздание: задержался по пути из-за дерьмовой погоды» не поменяется на «определённо, что-то случилось». То есть время, по истечении которого он захлопнет свою книгу, сунет её под мышку, встанет и заспешит прочь из заведения.

Самый подходящий момент, чтобы решить всё в тёплой и достаточно уютной обстановке, а не мокнуть под дождём, преследуя его по улицам, чтобы в итоге переломать ему ноги и тащить потом на собственном горбу через полдюжины кварталов. Это, конечно, не исключает того, что он попытается удрать где-то посередине означенного пути, но вероятность того зависит уже исключительно от моей способности убеждать.

– Привет. – Я усаживаюсь на диван напротив.

Он отрывается от книги, будто до этого не заметил моего появления. И вопросительно смотрит на меня. Расслышал, конечно, но я повторяюсь:

– Привет, говорю.

– Ммм… Добрый вечер.

Ему с виду лишь слегка за тридцать. Моего роста. Ухоженный от гладко выбритого подбородка и щёк, и причёски «волосок к волоску», до ногтей, привыкших к салонному маникюру. Красив, должно быть (женщины, наверняка, смогут дать оценку точнее).

– Ждёте кого-то?

Он смотрит на циферблат.

– Скорее, ждал, так понимаю.

Понимающе киваю:

– Вот, я, видите ли, тоже… ждал. – Для надёжности вздыхаю. Но не переигрываю до обречённости. – Но, не судьба. По крайней мере, сегодня. Вон, – делаю взмах рукой в сторону своего стола, – целый ужин организовал.

Он изображает улыбку одним лишь уголком рта, должно быть, размышляя как, не выказав раздражения, поскорее избавиться от моей назойливости. Или как техничнее вырулить в то русло, когда мне самому станет неинтересно ему докучать.

– Дама сердца? – то ли спрашивает, то ли подсказывает он.

– Надеюсь, что пока ещё – да.

– Быть может, вы всё-таки спешите с выводами. – Будь я пьяный в стельку, этот тип совсем бы не напрягался. Следовало бы ради достоверности образа хлебнуть какой-нибудь сивухи, да разило бы от меня за версту. Что ж, пусть думает, будто я закинулся чем-то иным… весёлым. – Уверен, завтра будет всё иначе. В смысле, обнаружите, что всё хорошо.

Я поддерживаю его смешком, который, надеюсь, вполне может сойти за дружеский:

– Это вы точно подметили! Ляг, проспись, и всё пройдёт.

Он помалкивает, то ли ожидая моего дальнейшего хода в диалоге, то ли в надежде, что я таки на этом отстану.

– Вам не понравилось здешнее пиво? – Я красноречиво киваю на полную кружку. – Слышал, его хвалили.

Его отклик спотыкается лишь мгновение. Но того достаточно, чтобы замешательство оказалось заметным.

– Книжка очень интересной оказалась. Совсем забыл про пиво. Выдохлось уже.

Я отваливаю на спинку дивана:

– Нууу, то вы малость сплоховали. Не желаете исправить недоразумение? – Наклоняюсь обратно к нему, кладя локти на стол. – Вот что! Давайте, я закажу нам по кружечке, и мы отпразднуем вечер несбывшихся надежд. Всё равно, для нас обоих этот самый вечер прошёл впустую. Не стоит упускать шанс чем-то его наполнить.

– Простите, – отвечает он. – Но сегодня я – пас. Хлопотный день выдался, видите ли.

– Понимаю. – Вообще-то я и не надеялся, что он примет в распростёртые объятья незнакомого мужика, разыскивающего себе собутыльника. – Понимаю. Ну, раз не хотите, тогда – ладно. Я предлагаю вам пройти со мной. Самостоятельно. Своими, так сказать, ногами. И это нас обоих избавит от лишних хлопот. Результат всё равно будет один и тот же. Я знаю кто вы. Знаю, почему вы здесь. Знаю, кого вы дожидались. Спешу вам донести со стопроцентной уверенностью, что они, ваши… сотоварищи не придут. И конкретно здесь, в «зазеркалье» вы их более не встретите. Думаю, я сказал достаточно, чтобы вы смогли меня понять.

Резко сменившаяся тональность диалога его обескураживает, всё же, по-настоящему. Ему требуется целых секунд пять, чтобы прийти в себя.

– Вероятно, вы меня с кем-то путаете. – Спокойствие его теперь выглядит напускным.

– Костин, Игорь Алексеевич. Тридцати четырёх лет. День рождения – четвёртого сентября. Состояли несколько лет в браке, но не сложилось. Бывает. Не стеснены особо в средствах. У вас есть дело на той стороне – производство медицинских изделий, если не соврал. И на «этой», естественно, то же самое. Не так давно, относительно, вы участвовали в выборах. Проиграли, но так тоже бывает. Однако, по-видимому, спокойной обеспеченной жизни вам недостаточно. Особых проблем с законом нет, но это пока вас не взяли. Думаете, путаю?

Он непринуждённо пожимает плечами:

– Не впечатляет. Три секунды съёмки на камеру, ещё десять на запуск приложения, максимум тридцать на верификацию по системе распознавания лиц. Минута на изучение сетевых заголовков, чтобы найти ссылку на наиболее широкую базу персональных данных. Пара минут, чтобы выучить всё это наизусть. Или меньше, если у вас хорошая память. Плюс, хватит ещё минуты-другой, чтобы придумать ту ахинею, которую я только что услышал. Чего вы хотите?

– Уверен, – продолжаю я свою декламацию, – названия «Священная Реконструкция» и «Программисты Нового Порядка» вам очень много скажут, пусть вы и приметесь это отрицать. С последними вы связаны некоторыми финансовыми делами, а также занимаете место мелкого руководителя ячейки. Здесь скрываетесь около года. Вы устранили своего двойника здесь. Вернее, сделали на это заказ, который был выполнен. Здесь это считается заказным убийством. По нашу сторону зеркала, конечно же, нет, поскольку отражённую вероятность принято считать лишь параметром, и её обитателей – тоже. Когда-нибудь и это мы исправим, но увы, на сегодня дела обстоят пока так. Заняв место вашего «близнеца», вы облегчили свою ассимиляцию здесь…

– Это попытка вытрясти из меня какие-то деньги? Скажу сразу, что вряд ли получится.

– Во-от! Значит, со всем сказанным вы уже согласны. Бросьте. Не нужны мне ваши деньги. Я здесь исключительно по вашу душу. Перестаньте смотреть на часы. Ваших друзей «взяли». Они уже покинули «зазеркалье». Из вашей весёлой троицы остались только вы. Грустно оставаться в одиночестве, вы не находите? Тем не менее, у вас есть хороший шанс встретиться со своими друзьями снова. Уже на допросе.

– Никак не могу понять сути вашего представления, уважаемый. Зачем строить передо мной какого-то супермена. Вы даже представиться не потрудились, тем не менее, я потратил своё время, чтобы вас выслушать. Думаю, на этом достаточно. Я вас знать не знаю. И знать, тем более не хочу. Кстати… Это какой-то розыгрыш? Пранк? Вы ведёте юмористический канал? Ну, такой, где стебаются над прохожими…

– Находясь «здесь», вы нигде не увидите, своего отражения в зеркале, – продолжаю я нажимать. – Как, впрочем, и я – своего. Заметный отличительный признак, согласитесь? Потому что мы оба принадлежим «другой стороне». Это вам пора перестать ломать передо мной комедию, дорогой Игорь Алексеевич.

Пора бы уже закругляться с этой моей болтовнёй.

Он смеётся с заразительной искренностью. Будь я хоть на толику впечатлительнее, то обязательно ему бы поверил.

– Отражения… Это вы про привидений? Или про вампиров, что ли? – мотает головой Костин, утирая глаза тыльными сторонами ладоней. – Вот же рассмешили. Слушайте – к чёрту ваше пиво! Давайте лучше я вам закажу какой-нибудь выпивки. В благодарность. За поднятие моего настроения, а? Коньяк употребляете?

Он жестом подзывает официанта. Достаточно попросить того, чтобы тот вызвал полицию, или написать на салфетке телефонный номер ближайшего отдела Комитета (он непременно ему известен, но сама реализуемость такого хода, впрочем, весьма маловероятна), и все мои шансы устроить всё по-тихому, пойдут прахом. Лишних проволочек, по меньшей мере, мне тогда не избежать. Но Пиджак лишь просит принести ему счёт.

– Простите, – говорит он. – С вами, конечно, очень весело. Но мне действительно пора.

– Не надо так спешить. – Я расстёгиваю пуговицы пиджака, приоткрываю полу, демонстрируя рукоять пистолета. Пушка целиком напечатана на принтере из полимерной композиции. Ни грамма металла. Потому рамка её не «увидела». Почти игрушка – прочности хватит лишь на то, чтобы единожды опустошить магазин. В ином случае, станет непригодной уже к завтрашнему вечеру. Полимеры распадаются примерно за неделю, не оставляя от «улики» и следа. Но в настоящий момент – смертельно опасна. «Провались» мои коллеги с первыми двумя сообщниками, и явись те сюда, мне пришлось бы начинать со стрельбы.

– Всё серьёзно, значит… – бормочет Игорь.

– А, по-настоящему, были какие-то сомнения?

Он не произносит ни слова в ответ. Медленно, опасаясь делать резкие движения и как-то меня провоцировать, с чрезвычайной осторожностью лезет во внутренний карман пиджака. Вытягивает кончиками пальцев купюры из бумажника, так его и не вынимая, и дожидается возвращения официанта. Кладёт деньги и, захлопнув кожаную книжку счётницы, неуклюже протягивает её сотруднику ресторана. Руки нервно дрожат. Он нечаянно роняет книжку и с болезненным «простите», наклоняется и тянется за ней. А потом с силой выпрямляется, переворачивая на меня тяжеленный стол.

Я готов был к такому повороту, но жаль, что только лишь отчасти. Пиво из кружки проливается на диван возле меня. Звенит разбившееся стекло посуды. Стол наваливается на меня, и пока я выбираюсь из-под завала, мой любезный собеседник успевает перемахнуть через спинку своего дивана и рвануть к служебному выходу, к которому секундой ранее он был повёрнут спиной.

Когда мне удаётся встать на ноги, тот уже толкает дверь перед собой.

– Ого! – доносится из противоположного угла зала голос парня, какого-то из молодёжной компании.

– Эй! – вскрикивает от неожиданности за моей спиной официант.

Несусь теперь вослед. За дверью коридор. Административное крыло, кухня, моечная, туалет для персонала. Вижу, как фигура Игоря ныряет в дальний проём. То есть, успеваю увидеть только размазанную движением тень исчезнувшей там ноги. Дистанция между нами теперь не меньше, чем метров пятнадцать. Я на ходу отталкиваюсь ладонями от противоположной стенки коридора, чтобы на бегу не проскочить нужный поворот, с такой-то набранной скоростью. Влетаю в него почти боком.

Яркий свет бьёт в глаза, отражаясь от белого кафеля стен и до блеска начищенного металла оборудования и вытяжных коробов. Беглец успевает перевернуть за собой стеллажи. Увесистые решётчатые конструкции наотмашь валятся на пол. Половники, поварёшки, ножи, подносы сплошным водопадом низвергаются на керамическое покрытие. Работники в белой, прямо как у врачей, униформе, жмутся к стенам. Испуганный визг женщин и удивлённое в полный голос «да, ты ебанись!» мужчин слышатся в унисон сквозь кромешный грохот и инфернальный звон падающих кастрюль, тяжеленных мармитов, алюминиевых сотейников, чугунных сковородок. Брызжет несметными мириадами осколков фарфор и стекло. Сумасшедшая какофония в тесном пространстве заходится чудовищной реверберацией и кажется, будто мне самому на голову надели одну из этих кастрюль и дубасят по ней, от всей души размахиваясь куском железной трубы. Классика жанра, чёрт возьми! Лишь неким чудом мне удаётся не споткнуться и не переломать себе ноги, не напороться на что-то острое, не поскользнуться на щедрых посевах из ложек, вилок и разбившихся в лепёшку дорогущих кулинарных шедевров. Эти метры пути я преодолеваю подобно лодочнику, гребущему против шквального ветра, как бесстрашный пророк, распахнувши объятья идущий навстречу граду вражеских стрел.

Продравшись через разорённую ядерной войной кухню, я слышу впереди раскатистый удар захлопнувшейся стальной двери. Добираюсь в четыре шага до конца коридора, теряю секунды на возню с замком. Пихая плечом увесистое полотно двери, сопротивления которому добавляет тугая пружина, одновременно роюсь во внутреннем кармане пиджака. Вытаскиваю из него гарнитуру, нацепляю «улитку» на ухо.

– О! Проснулся, наконец.

– Я преследую его. С хоздвора.

– Понял. Принимаю охотничью стойку, уши навострил, – слышу я сквозь возню, сквозь гипертрофированный скрип кожаной куртки Тимура. – Маячок вклю… Ага, вижу тебя!

Делаю шаг в темноту, и звук заводимого мотора из наушника тонет в грохоте бьющего во все барабаны ливня.

И он огромен, он всеобъемлющ, он неистово силён. Краткое мгновение, застывшее на контрасте противоречивых сред, что отсечены одна от другой металлом дверного полотна, могучим толчком сдвигает с фундамента всю камерность человеческого мирка. Этот грохот, он – оркестр. Песнь стихии и глас богов. И, оказавшись вдруг с ними один на один, без свидетелей, это древнее нечто становится отчасти тобой. И ты возносишь взгляд к небу, поднимаешь к нему сжатые в кулаки руки, глотаешь льющую с невообразимой выси на тебя воду. Ты кричишь в эту высь, приветствуя первобытных богов Природы. И они благосклонно даруют тебе свою силу, узрев в тебе своего…

Сбегаю по ступеням крыльца. Глаза привыкают быстро. Тусклое свечение единственного забытого на заднем дворе фонаря серебрит мокрым глянцем неровный асфальт, играет в кончиках стеблей травы за его границами, в кромках листьев близлежащих кустарников, прочерчивает негативом во тьме железные прутья ограды. Забор высотой больше человеческого роста, замыкает территорию с трёх сторон. Справа маячит белизна снега, что намёрз на трубах неустанно тарахтящего холодильного компрессора. Путь отсюда лишь один, и в искомом направлении, я вижу удаляющуюся фигуру. Лихорадочный бесформенный силуэт, ожившую камею, шлёпающую дорогими туфлями по одной сплошной луже. Конечно, я лучше тренирован – вряд ли моя «добыча» каждый день ради поддержания физической формы устраивала для себя спринтерские забеги. Но его преимущество в выборе пути, и в том, что он впереди его (кухня только что не дала усомниться).

Бегу следом через задний двор, через распахнутую калитку. Вправо и вдоль длиннющей стены позади гаражей, изрядно отожравших тесные внутренности квартала. Они слева. По правую руку вытягивается тёмная масса густо высаженного в ряд кустарника.

Вся одежда на мне промокает насквозь практически сразу. Пиджак изрядно тяжелеет, превращается, тотчас же, в бесформенную свисающую с плеч тряпку, как у огородного пугала. Лужи теперь плещутся не только снаружи, но и (ещё веселей, даже) на дне моих туфель. Штанины брюк холодно прилипают к ногам. Дождевик бы пригодился… или, напротив, только мешал, когда я на бегу путался бы в его полах.

Фигура беглеца мельтешит впереди. Дистанция меж нами уже приличная. Он нигде не сворачивает. Не сходит с прямой линии. Понимает, что терять скорость нельзя.

Погружённый в тёмноту внутридворовой пятак перегорожен длинной четырёхэтажкой. Квадраты окон – только лишь призрачная подсветка самих себя.

Направо, под арку узкого туннеля с выходом на улицу. Наши шаги дробятся в многократное эхо, делят долями секунды.

Главная улица. Тротуар с частоколом столбиков, увенчанных матовыми плафонами фонарей. Несущаяся мимо стена с графичными декоративными кирпичиками, которыми забран цоколь.

Я сокращаю дистанцию. Выдыхается?

Мокрый асфальт брызжет в глаза веерами искрящихся отсветов, размазывается нефтяной плёнкой радуг. У бордюров дождевая вода стекается в реку. Та бурлит по ливневым решёткам.

Визжат тормоза. Шины ёрзают по дорожному покрытию. Чёрных следов резины в темноте и лужах не различить, но протекторы таким манёвром, определённо, пожёваны изрядно.

Не будь тех, разделяющих нас двух метров, я бы подсёк его ногу. И он рыбкой бы угодил прямо под колёса. Но получается иначе. Игорь влетает в образовавшееся поперёк пути боковое крыло машины, по инерции юзом скользит по капоту, падает с той стороны и кубарем катится по асфальту. Эти два метра дают мне доли секунды, чтобы правильно среагировать и успеть перепрыгнуть переднюю часть малолитражки, в итоге приземлиться на обе ноги. Мой беглец корчится на асфальте, пытается встать на четвереньки, но руки самопроизвольно подкашиваются в локтях и он снова падает, ударяясь о твердь головой и плечом. Я наваливаюсь на него, вдавливаю колено в его спину. Заламываю ему руку и, пошарив позади собственных брюк, нащупываю полимерную ленту наручников. Затягиваю хомут на одном его запястье, потом дотягиваюсь до второго и теперь уже надёжно фиксирую их вместе.

Тимур уже снаружи. Распахивает заднюю дверцу и помогает сначала поставить Игоря на ноги, а потом и затолкать в салон.

– Фух, – сгибаюсь я, стараясь поскорей справиться со сбившимся дыханием. – Друг мой… ты очень… очень… вовремя.

– Куда уж тебе, без меня-то? Пропадёшь, ведь. – Он оглядывает меня от головы до ног. Кривится, будто артист пантомимы. – Ты на крысу после Потопа похож.

– Дождевик в ресторане оставил. Может, вернёмся, чтобы забрать?

– Полезай уже.

Я протискиваюсь в проём вслед за моей «добычей». Тяну Игоря на себя за рукав пиджака, кое-как усаживаю, следя, чтобы он меня не лягнул. Он взвывает от боли в плечах, но потом находит приемлемое положение, привалившись к двери со своей стороны и уткнувшись лбом в боковое стекло. Не сыплет проклятьями, не скулит с просьбами его отпустить, не предлагает золотые горы взамен свободе. Лишь тяжело сопит. Завидная выдержка. Впрочем, быть может, то просто фатализм. Поверил, наконец, что мои слова насчёт его товарищей, чистая правда. Осознал, что игра окончена. Впрочем, состоянием шока такая реакция может объясняться с таким же успехом, и его инстинкт самосохранения взыграет позже. Надо будет не забыть по приезду на место проверить, все ли рёбра у него целы.

– Теперь салон придётся сушить, – сетует Тимур с водительского сиденья. Нутро машины уже пропитывается запахом сырости. Извозчик включает обогрев. Стёкла тут же подёргиваются туманом. Он тряпкой вытирает перед собой смотровой участок на лобовом.

– А ты хотел в дерьмо влезть, да подошвы не запачкать?

– Сколько осталось?

– Минут двадцать – двадцать пять, думаю. Успеваем.

– Куда едем?

Я диктую адрес.

Тимур давит на газ.

Щётки дворников, как припадочные дёргаются из стороны в сторону; толку же от них... Вода ляпает по стеклу крупными плевками, и тут же берётся толстым слюдяным слоем. Весь вид впереди – только размытые каракули электрического света и искривлённая ночная чернота. Не представляю, как Тимур умудряется во всём этом ориентироваться, дабы не врезаться в случайный столб. Зелёные пиктограммы приборной панели как явления из другого измерения – геометрически правильные и отчётливые, противоположно лишённым формы видам через окно.

Но всё быстро. Маршрут заканчивается, едва машине удаётся разогнаться. Сворачивает. Инерция прижимает моего соседа к двери, меня – к нему. Куда приехали – разве разглядеть? Дотягиваюсь до ручки кончиками пальцев, пододвигаюсь, толкаю локтем дверцу. Одежда на мне вся и сразу стынет мокрым холодом. Обхожу машину, открываю дверь, будто нанялся швейцаром. Вытаскиваю Игоря наружу волоком, схватив плечи его пиджака. Ставлю на ноги.

– Живой ещё? – спрашиваю.

Лицо его –демонстрация неподдельного испуга. Осознаю, что мой вопрос мог прозвучать так, будто я вздумаю вот-вот исправлять это недоразумение. Он как тряпичная кукла, совсем лишён сил.

– Мне пойти с тобой? – Голова Тимура высовывается над опустившимся стеклом.

– Блин, конечно! Он ноги переставлять не может. Один я не дотащу.

Машина Тимура перегораживает узкий проезд перед длинной кишкой двухэтажного «таунхауса». Стены – потемневшая от дождя штукатурка, окна на полудюжине жилых блоков в обе стороны – тёмные квадраты. Очень маловероятно, что у соседей наш визит вызовет какой-то интерес, не говоря уже о беспокойстве. Большинство квартир в здании пустует. Просто не распродали – в этих местах подобный архитектурный типаж не снискал популярности. Провальный бизнес-план, возможно, даже разоривший застройщика...

Игорь, всё-таки, идёт к крыльцу сам. Я не ослабляю хватки на его рукаве, на тот случай, если его состояние окажется напускным, и он вздумает удрать. Не даю разбить ему нос, когда он спотыкается на ступеньках. На ощупь в бумажнике нахожу карточку магнитного ключа, отмыкаю им замок входной двери. Лестница, ведущая наверх, делящая прихожую ровно на два, просматривается хуже, чем привидение в музее. За моей спиной Тимур зажигает фонарик телефона. В резком контрасте с темнотой, белизна его света кажется стерильной.

– На второй этаж? – спрашивает мой ассистент, выясняя, в какую сторону лучше повернуть фонарь.

– Да.

Я подталкиваю Игоря вперёд. Он покорно переставляет ватные ноги, будто смертник, восходящий на эшафот. Поскрипывают деревянные ступени. Запах дома растворяется, заражённый принесённой нами сыростью.

Наверху большой холл, перегороженный стеной, за которой находится спальня. Но дальше нам уже не надо. Окна плотно занавешены; в них с улицы будто бы не проникает ни кванта света – хоть глаз коли. Пока Тимур поднимается со своим фонариком, я останавливаюсь сразу за последней ступенью и пытаюсь на память представить обстановку, чтобы нечаянно ни на что не наткнуться и ничего не перевернуть. Под подошвами пружинит толстый ковролин. Не хотелось бы сильно наследить в чужом доме, но тут ничего уж не поделать с такой-то погодой на дворе. Фонарик со светом тащит за собой длинные холеричные тени.

– Свет-то здесь можно включить? – спрашивает Тимур, проходя дальше. Вот ему-то плевать на ковролин. – Темнотища. А так, батарейка быстро сядет.

– Да, только ярко не делай.

– В одну свечку всего. – Тимур лишь слегка накручивает верньер реостата, на самый минимум. Лампочка торшера еле брезжит, но того хватает, чтобы сориентироваться. Да и глаза уже попривыкли к сумраку, так что, вполне нормально. Хотя бы видны границы пространства, которое приобретает одинаковый для всего антрацитовый оттенок. Теперь в углу, с той стороны, где окна, виден накрытый скатертью круглый стол. К противоположному – приткнут высокий торшер. Рядом с ним кресло. Сюда, по-видимому, стащили ту мебель, которая не пригодилась в других помещениях – обычно пространство рядом с проёмом под лестницу остаётся минималистично свободным. Окон здесь два, занавешены они теневыми шторами. Меж окон к стене прикручено ростовое зеркало, укрытое полностью плотной тканью. И шторы и полог тёмно-коричневого цвета, если не ошибаюсь, конечно.

Траурная пустота.

Хозяин дома скончался в больнице позавчера. Сюда его не привозили. Из морга тело почившего забрали родные, решив провести траурные мероприятия у себя, и уже оттуда проводить в последний путь. Я застал здесь его дочь, когда она приехала, чтобы навести в доме порядок, да занавесить окна с зеркалами.

Служба неустанно проводит мониторинг скорбных происшествий. Выявляет подходящие соответствия, которыми можно воспользоваться для дальнейшего выполнения конкретной задачи. И, конечно же, лезет в глаза родным и близким, чтобы те допустили технарей в помещение. Для этого существует целая команда психологов и переговорщиков с давно уже отработанными методами убеждения. А вот, по эту сторону, мне пришлось в одиночку проявлять чудеса дипломатии, чтобы убедить оставить мне ключи от дома и дать мне в нём хозяйничать. Без щедрого траурного подношения, разумеется, тоже не обошлось.

Отражения в макромасштабе не идентичны, иначе у таких вот особей, как этот тип, не нашлось бы возможности слинять в зазеркалье. Масштаб не тот, если ты крутишься перед зеркалом, наблюдая лишь ограниченный участок пространства. Ты служишь «наблюдателем» и обе половины совпадают лишь постольку, поскольку находятся в поле твоей видимости. Однако, всё, что прячется за стенами, что не можешь увидеть, на самом деле, вариативно. Обе «половины» – не точная копия друг друга. Скорее, они составляют вместе единую систему, находятся в суперпозиции.

В зазеркалье плетутся интриги, будучи скрытыми от глаз составляются планы по захвату мира. Или скрываются такие вот, как этот. Большинство теряются навсегда, если, конечно, не прилагают усилий к тому, чтобы «вернуться». Но иногда нам сопутствует удача даже с теми, кто возвращаться априори не намерен. Но есть и те, кто решил пойти дальше – например, влиять отсюда на нашу сторону реальности. Впрочем, как и нам воздействовать на что-то, происходящее здесь. Белых и пушистых нет нигде.

Проникнуть сквозь зеркала – та ещё техническая задачка. Вернуться обратно – сложнее вдвойне. События по обе стороны должны сложиться по-особому – просто устроить засаду, должным образом обустроив произвольную тёмную комнату и там спокойно себе поджидать, не получится. Состояния «размазываются» самим намерением проникнуть на «ту сторону», не говоря уже об акте перехода как таковом. Дублирование событий по обе стороны произойти не должно – они не должны превратиться в отражения друг друга.

Усаживаюсь на пол, приваливаюсь спиной к стенке.

– Можно снять наручники? – скулит моя добыча, которая точно так же расположилась рядом. – Руки затекли.

– Лучше, помалкивай. А то ещё и ноги свяжу.

Он легко сдался. Да и его дружки – тоже. Слишком мало опыта, все трое ещё новички, иначе бы так просто их взять вряд ли получилось.

– Что со мной будет?

– То уже не моё дело. Заниматься тобой дальше будут другие. – Этот его вопрос меня смешит. – Чёрт возьми, мужик, и чего тебе ровно на заднице не сиделось-то? Всё ведь есть. Неужто, просто скука одолела?

– Таким, как ты – не понять. Вы мыслите иначе. Слишком мелкие у вас заботы.

Дерзко. Можно так и зуботычину выхлопотать.

– Вот, значит, как. Понятно. Что ж, сегодня план по захвату мира, считай, провалился. Желаю удачи в следующий раз. Если, шанс, конечно представится. Но то, вряд ли. Ты тоже, друг, для великих дел немного мелковат.

А вот и оно!

Пятнышко зелёного света. Луч лазера подсвечивает изнутри плюшевую накидку. Привет из зазеркалья. По часам всё совпадает.

Куртка Тимура скрипит на фоне приглушённого стенами шума дождя.

– Так, спешу откланяться, – говорит он. – Буду страховать внизу.

Его отражение разрушит связанность. Вызовет коллапс волновой функции, и местоположение его «двойника» будет скопировано. Отражение реализуется и там тоже, если декогеренция подбросит вероятность до единицы. То есть, Тимур будет стоять перед зеркалом и там и здесь. Там – один в комнате. А делегация встречающих… ну её будто и не было там вовсе.

А я застряну здесь. Не навсегда, конечно, но найти другой выход – ещё постараться нужно.

Так что, да. Тимуру лучше не мешаться в кадре.

– Передавай привет моему близнецу.

– Если встречу – обязательно.

Под частый перестук его шагов по лестнице, я сдёргиваю занавесь с зеркала. Поверхность внутри резной, исполненной одновременно красиво и строго, рамы тёмная и матовая, будто графит, не стекло. Тусклый свет торшера размазывается по правому краю туманным пятном. Точка лазера растягивается теперь в горизонтальную линию, стробоскопически перепрыгивающую от низа кверху и обратно. Чем-то напоминает сканирование. Угадываю ли я чьи-то тени, или то простая психосоматика моего собственного взгляда – это я наверняка, пожалуй, даже сказать не могу. Но, проступающие в отражении стены – вот они точно есть.

Лазер охлаждает амальгаму, выстраивает свойства атомов, чтобы падающий свет не переизлучался обратно. Получается нечто схожее с поляризацией, бозе-конденсатным состоянием, которое допускает туннельный эффект как таковой.

Тянусь за пистолетом. Это так, для надёжности. Клиент попался, вроде бы, не буйный, покладистый. Но, нередко в похожих ситуациях люди совершают весьма отчаянные вещи. Может, например, в последнюю секунду рыбкой метнуться в окно, пробив собой стекло, даже если лететь вниз со второго этажа. Или перемахнёт через лестничное ограждение. Ну и пускай, что связаны руки.

– Давай, – красноречиво указываю на «дверь» стволом. Мельтешение лазера прекращается, лучик гаснет. Остаётся только едва различимое серое свечение фоновой аннигиляции.

Он обречённо шагает к зеркалу, как арестант, садящийся в вагон поезда, который увезёт его на каторгу. Зеркало висит удачно, не в полутора метрах над полом. Даже ногу высоко поднимать не надо, чтобы в него шагнуть. Как будто хозяева что-то знали о зазеркалье. Случайность, конечно…

Перешагивает, и исчезает, будто канул в омут. Я отправляюсь следом.

Что происходит в эти мгновения, когда ты уже не «тут», но всё ещё не «там», никто внятно не ответит. Быть может, ты рассыпаешься на мириады частиц, которые потом собираются вместе по другую сторону зеркала. Или ты был только лишь вероятностным состоянием, а по возвращении просто реализуешься заново. А может, всё ещё даже проще, и ничего такого не происходит… Входишь в зеркало, как в открытую дверь, подобно Кэрролловской Алисе и много кем ещё за нею вослед.

…и попадаю в другой занавешенный сумрак. Фонарик ударяет белыми люксами в лицо. Прикрываю глаза рукой, пытаясь сквозь слепящий ореол что-то там увидеть.

– Да, свои же!..

– Видим, – слышу в ответ. – Добро пожаловать.

Включается освещение. Не тот дохленький ночник на ножке. Два переносных светильника – изрядные такие лопухи с зубастыми рядами светодиодов – установленные на трёхногих штативах по углам комнаты. То же пространство, только обставленное наоборот, и выход в другую сторону. Лестница загромождена наспех сколоченной перегородкой, в которую врезана калитка. Каким волшебством в столь тесном пространстве уместилось столько народу – попробуй, угадай секрет. Трое бойцов в полном снаряжении (всё как положено: каски, жилеты, наколенники и прочие полезные гаджеты): двое присевши на колено, направив стволы в мою сторону. Третий прижимает своим весом Игоря к стенке, освобождает его запястья от пластикового хомута и меняя его на ортодоксальные металлические «браслеты». Все одеты по-зимнему. Четвёртый, офицер в чине капитана, также наряженный в бушлат и тёплые штаны, знаком велит им опустить автоматы. Двое технарей, тоже, на всякий случай, забранные в броню, водят ритуальный хоровод вокруг металлического стеллажа, плотно набитого контрольной аппаратурой. Заиндевелый компрессор гоняет через себя воздух. Лазер устроен на отдельном инвентарном верстаке. Холодно. Даже, охренеть как холодно. В Антарктиде, наверно, сейчас теплее. Окна забраны толстыми квадратными матами утеплителя, которые закреплены абстракционистской композицией из перекрестий блестящего скотча. Как после всего учинённого безобразия потом объясняться с хозяевами – головная боль начальства. Не исключено, правда, что дом просто купили до последнего кирпича.

Игорь Костин верещит в голос, вставляя по кругу «вы не имеете права», «ордер на задержание», «произвол» и всё такое прочее. Вокруг хватает зрителей, чтобы устроить этот цирк. Со мной – боялся, понимая, что я мог его пристрелить, а потом отчитаться перед руководством дескать «сопротивлялся при задержании…» и «пришлось применить…».

– Ну что, Максимка, целёхонек? – приветствует меня капитан.

– Да, не по запчастям добрался, как видишь.

– И, как прошло, на твой взгляд?

– Слишком громко. Но обошлось. Хорошо, тамошние «эцилопы» на шум не примчали, да не кинулись в погоню. Отчёт всё равно же читать будешь…

Техник ходит по помещению с газоанализатором. Потом меняет его на спектрометр, светит в зеркало, которое покрывается испариной, а следом и изморозью. Отчитывается, диктуя в микрофон:

– …выполнено успешно. Сбрасываем нагрузку. Приступаем к разборке схемы…

Капитан похлопывает меня по плечу, одновременно направляя к калитке. Проём исходит холодным туманом.

В холле внизу за столиком разложился лекарь со своим полным пробирок саквояжем. Мне приходится дожидаться, сидя в кресле, пока в первую очередь сквозь серию тестов пропускают Игоря. Потом уж, когда того полусогнутым выводят на улицу, берётся за меня. Оттягивает веки, заглядывает в каждый глаз по отдельности, светит в зрачки фонариком.

– Как самочувствие?

– Тебя не видел – было лучше.

Моя реплика никак не трогает врача. Непробиваемый совсем. Профессиональное, наверно… Протыкает мне палец, насасывает полный стеклянный стебелёк крови, капает в пробирки с реактивами. Определяет реакцию изометрических молекул. Можно подумать, мой почивший два года назад зазеркальный близнец вдруг по волшебству взял, да воскрес. Меня не с кем путать. Лекарь и сам знает, что да как, но против порядка не прёт.

– Здоров, годен, – резюмирует он, продолжая, тем не менее, где-то возле себя звенеть предметными стёклами.

Выходим наружу.

Задерживаемся под крыльцом, перед тем, как решиться преодолеть расстояние до машины, разделённое стеной дождя. Плюхаюсь на сиденье, хлопаю за собой дверью. «Воронок» впереди нас, как раз в этот момент отчаливает, весело сияя мигалками.

– Ну и поливает же, – качает головой «кэп». Говорит он это, будто сообщает мне новость. Забыл, наверно, что по обе стороны, за исключением мелочей, всё одинаково. – Часа три уже лупит, и тише становиться даже не думает. Где-то на окраинах даже дорогу промыло.

– Возле Хитрой Балки, – подсказываю я. – Видел репортаж про затор. Как раз перед тем, как приступить к «знакомству»…

– Самим бы сейчас проехать… – бормотание кэпа звучит сквозь голоса переговоров на служебной волне. Склонившись, изучает карту на экране. Поворачивает ключ зажигания. – Хозяин собаку на двор не выгонит…

Хочу пошутить, дескать, никто не делал скидки на погоду, например, для меня. Впрочем, помалкиваю. Слишком много было хлопот, чтобы организовать саму отправку

– Получится его прижать?

– У нас – и не получится? Забыл, поди, что у нас за крыша? Хватит, чтобы повесить его на крючок очень надолго.

– Так уверенно об этом говоришь.

– В нашей профессии разве можно быть в чём-то уверенным? Просто, убеждаю себя поверить в сказку, – смеётся он. – Авось, скорее сбудется.

День прошёл не зря. Работай мы на официальных началах, могло обойтись и так, что схваченный по итогу вышел бы на свободу «за отсутствием доказательств» уже через пару дней, издевательски помахав всем нам ручкой с той стороны забора.

Дождь стучится в металл обшивки. Не сплошным ритмом, а выборочно, будто лишь некоторые из капель бьют прицельно. Адреналин сошёл практически на нет, и этот звук меня немного убаюкивает. Снисходит спокойствие, даже какое-то равнодушие. Безо всяких эмоций я созерцаю в окно спрятавшийся от непогоды мир. Машина теперь неспешно движется по улице с плотной застройкой. Гляжу на ряды витрин, на окна домов, шахматными клетками разбросанные на тёмных стенах. Более внимательно, прильнув лбом к окну, провожаю взглядом ползущую мимо вывеску, что над тяжёлыми дверями с украшениями из резьбы. Читаю золотистую каллиграфию «Аристократ» на поблескивающем обсидиане с электрической подсветкой. Здесь не случилось погони. Полный мужчина в зелёном жилете, сидя за стойкой, не иначе, сейчас сонно роняет подбородок на грудь, устав гипнотизировать экран телевизора, а бригада поваров так и скучает за досужими беседами. Что-то изнутри так и подталкивает меня попросить капитана остановить, да самому сбегать туда, глянуть, не висит ли дождевик в гардеробной. Глупости, с одной стороны. С другой – кто был бы больше озадачен, найди я его там? Проезжаем мимо, в общем.

Когда-то, ещё в самом начале деятельности Службы, научная команда обязательно нагрянула бы туда постфактум. Ходили бы эти спецы, всё фотографировали, размахивали вольтметрами, да допрашивали обалдевших посетителей и персонал. Нынче сия деятельность не практикуется. Множество созданных уже теперь под деятельность системы классических точек наблюдения, да системное время квантового компьютера, что обрабатывает статистику, избавляют от излишней суеты. Аналитика ведётся по-иному. Даже результаты получают.

Мы пересекаем город без особых проволочек, добираемся к окраинам. Просто удача.

Территория отдела архитектурным контрастом выпирает на фоне малоэтажной застройки – угловатая геометрия в три этажа, технические ангары, земля, закатанная в асфальт, весь в белых диаграммах и рунах разметки. Это днём и в ясную погоду. Сейчас все кошки серы. В глаза бросается только решётчатый забор и огни уличных светильников, плавящих темноту возле КПП и служебной парковки.

– Дознаватель из папской канцелярии ещё не сбежал с работы, – говорю я, скорее себе самому, высматривая единственный светящийся квадрат окна на уровне второго этажа. – Он когда-нибудь спать ложится?

Обязанность офицера – провести душевную беседу, состоящую из кучи вопросов ради сверки с базовым досье – как с моими «настоящими», так и с теми, что собраны о моём «зеркальном отражении». И успели до текущей поры изрядно покрыться пылью.

– Сегодня – мимо тебя. Пускай сам с «клиентурой» забавляется, даром их у нас аж трое. Он эти дела любит: пальцы им в тисках зажмёт, ногти повыдёргивает, или какие там у него методы… Завтра, или… нет, послезавтра уже с ним побеседуешь. И отчёт потом уже составишь. Не горит. Распишешься только в моём «журнале прибытия», да «гуляй, Вася».

– С чего вдруг такие почести? – Я даже застреваю немного, позабыв толкнуть перед собой дверцу.

Кэп кивает в сторону парковки:

– Да, вымок, вижу, насквозь. Одежду высуши, отогрейся, чаю горячего попей. Зачем ты мне такой нужен, если завтра сляжешь с простудой? И… твоя Ника уже, поди, часа два в машине дожидается.

– Ух ты! И ни словом, ведь, что приедет…

– Она заодно с каким-то ведомственным чином из зазеркалья добралась. Ближе «шлюза» не нашлось, вы втроём все подходящие зеркала в этот раз позанимали. Потом её ещё триста километров на перекладных – сюда.

– Чаем угостил-то?

– Ну, конечно же – да. Посидели в кабинете. Поболтали немного, где по делу, где – нет. А я – изверг, что ли, вас задерживать?

– Фух. Ну, спасибо, кэп.

– Всё равно заставлю тебя отрабатывать, – отмахивается он. – Не просто ж так.

– И всё же…

Пробег до КПП. На его середине, я поворачиваюсь в сторону парковки и красноречиво демонстрирую раскрытую пятерню, вместе с этим тыча пальцем в наручные часы, мол, пять минут всего. Ника откликается: коротко мигают фары. Машина моя; Нике я оставил от неё вторую связку ключей.

Меня, действительно, надолго не задерживают. Росчерк в журнале – свидетельство того, что вернулся-таки… живой. Спешу обратно – вроде как, и сил прибавилось.

В салоне темно, тепло и сухой воздух. Обнимаю Нику, она с силой обхватывает мою шею, вжимается в неё головой – так на радостях, пожалуй, тискают котёнка, которому не остаётся ничего иного кроме как рехнуться от такой нежности, и смириться. Отмечаю про себя как комично, должно быть, выглядят эти объятья в тесноте технических нагромождений. Да, то ладно уже. Закончив с поцелуями, она оставляет обе ладони на моём лице. Мягко ощупывает. Кончики пальцев скользят по щеке, задевая отросшую щетину. Будто Ника убеждает себя в реальности момента, или боится, что его вещественность лишь только краткое состояние, способное вдруг просочиться сквозь пальцы, исчезнуть в окружающем нас иллюзорном сумраке.

– Как же я соскучилась. – Она снова обхватывает меня.

– Шею мне сломаешь. – Улыбаюсь от уха до уха.

– Ничего с ней не случится.

– Может, я поведу?

– Я уже села за руль. Отдыхай. Слышала, день у тебя сегодня был не самым лёгким.

– Да, брось ты – просто работа. К тому же, если честно во всём признаться, то минувший час я провёл в ресторане. Для полной достоверности даже шикарную кормёжку заказал. Правда, дальше созерцательной медитации дело не пошло, но эстетика вполне себе была.

– Очень интересное у тебя задание, как я погляжу. И никакая иная «эстетика» к тебе за столик не подсела?

– Нет. Чем был немало огорчён. Представлял, что ты вот-вот войдёшь в двери. – Последнее я добавляю поспешно, до того как ногти могли бы вцепиться в мою физиономию. С другой стороны, каждое сказанное слово здесь – правда. Я действительно хотел, чтобы случилось так.

– А если бы вошла?

– Тогда, послал бы подальше весь служебный протокол. Мы провели бы с тобой замечательный вечер. Добыча бы слиняла, а я, за провал задания, выхватил люлей от начальства.

– Ничего страшно. Главное, невинно похлопать глазками. И обязательно был бы прощён.

– Представляю себе картину. Не-е. Так умело, как ты, боюсь, не сумел бы.

– Могу организовать мастер-класс.

– Тебе тоже пришлось изрядный крюк проделать, не так ли? Почему не предупредила, что приедешь? – Обычно такие дела мы согласовываем друг с другом.

– Когда бы? Ты же вне зоны доступа был.

И ближе, чем обычно. Найдись свободное время, непременно заглянул бы. И встретился с закрытой дверью… Занятная ирония.

– Как-нибудь загодя, например.

– Тогда, докладываю. Впереди у меня две недели отпуска. И я тебе об этом намекала. Не раз, кстати.

– Что-то пропустил, наверно.

– Тебе не понравился сюрприз?

– Напротив. Рад, что ты здесь.