Скульптор

Скульптор

Все началось с музыки. Старинный романс «Гори, гори, моя звезда», тихий, потрескивающий, будто с виниловой пластинки. Он лился из квартиры сверху каждую ночь, ровно с полуночи до трех. Вместе с музыкой доносился тяжелый, сладковатый запах, как от глины, старой парфюмерии и чего-то затхлого, словно из запертого чулана.

Сосед сверху, Лев Аркадьевич, был пожилым, замкнутым архитектором. Его жена, Вера Семеновна, исчезла из поля зрения месяцев шесть назад. Встретив его в лифте в октябре, я спросил о ней. Он уставился куда-то мимо меня и сказал ровным голосом:

Вера уехала. К родне. В деревню. Ей нужен воздух.

Больше я ее не видел. Но по ночам иногда слышались шаги. Не его тяжелые, а легкие, шаркающие, женские.

Стук появился позже. Не громкий, а методичный. Тук-тук, пауза, скрежет. Как будто кто-то работает с гипсом или глиной. Я подумал, что это хобби. Пенсионеру нужно дело.

Но однажды ночью музыка прервалась. И в тишине я услышал голос. Женский, старческий, но удивительно нежный и печальный:

Лева… мне холодно, Лева.

И ответ Льва Аркадьевича, тихий, убеждающий:

Терпи, Вера. Скоро будет совсем как живой. Совсем скоро.

Ледяная тишина повисла после этих слов. Потом музыка заиграла снова.

На следующий день я поднялся к нему. Запах у двери был густым, удушающим. Глина, краска, затхлость и под ними едва уловимый, но цепкий запах чего-то тухлого, как от испорченного мяса, засыпанного душистым порошком. Я позвонил. Долго. Дверь открыл Лев Аркадьевич. Он был в грязном фартуке, руки в белесой пыли. За его спиной, в полумраке прихожей, я увидел каркас из проволоки и арматуры, напоминающий человеческую фигуру. На столе стояли банки с красками, шпаклевкой, гипсовый порошок.

Лев Аркадьевич, начал я, стараясь заглянуть за его спину. Все ли в порядке? Я слышал ночью… голос.

Он не моргнул. Его глаза были стеклянными, но в них горела странная, фанатичная сосредоточенность.

Радиоприемник, отрезал он. Старые записи Веры. Скучаю. Работаю над памятником ей. Чтобы было что вспомнить.

Он медленно закрыл дверь, будто скрывая не картину, а целый мир.

В ту ночь не было ни музыки, ни стука. Была тишина. И из этой тишины, еле слышно, пробился звук. Тихое, прерывистое поскрипывание. Как будто тяжелый предмет аккуратно вращают на месте. И шепот. Мне показалось, или я действительно слышал: «…не могу… дышать…»

Утром я вызвал полицию. Сказал, что подозреваю, что с пожилой женщиной случилось несчастье, что ее давно не видели, а из квартиры идет странный запах.

Участковый и двое полицейских приехали через час. Лев Аркадьевич открыл не сразу. Когда дверь поддалась, нас окутал тот же сладковато-гнилостный смрад, теперь смешанный с запахом свежей краски и лака.

Квартира была превращена в мастерскую скульптора. Но в центре гостиной стояла не незаконченная статуя. Стояла Вера Семеновна.

Она сидела в кресле у окна, одетая в свое лучшее синее платье с кружевным воротничком. Ее руки были сложены на коленях, поза была неестественно прямой. Лицо было обращено к свету, на губах застыла нарисованная краской улыбка. И она вся, с головы до ног, была покрыта тончайшим, искусно нанесенным слоем гипса и шпаклевки. Это была не грубая лепнина. Это была тончайшая работа. Каждая морщинка, каждая складка ткани была воспроизведена с фотографической точностью. Она была идеальна. И совершенно нежива.

Но самое жуткое скрывалось в деталях. На ее запястье, там, где гипс слегка треснул, виднелась темная, почти черная кожа. Ногти на тонких пальцах были настоящими. Они желтели и слегка загибались вверх. А из-под тонкого слоя штукатурки на шее проступал странный, багрово-синий оттенок.

Лев Аркадьевич стоял рядом с креслом, с кисточкой в руке. Он аккуратно подкрашивал румянец на щеке «скульптуры». Он обернулся к нам. В его взгляде не было ни страха, ни привычного безумия. Была лишь глубокая, умиротворенная уверенность.

Вы ее спугнете, тихо сказал он. Она почти готова. Почти успокоилась. Раньше она все ходила, шумела, вещи теряла. Говорила, что хочет умереть. Теперь… теперь она всегда будет со мной. Тихая. Прекрасная. И главное, она больше не страдает. Видите, какая она красивая?

Полицейские остолбенели. Участковый медленно достал рацию. Лев Аркадьевич не сопротивлялся. Он позволил увезти себя, только попросил:

Осторожнее с Верой. Штукатурка еще не полностью высохла.

Следователи установили, что Вера Семеновна умерла от остановки сердца около пяти месяцев назад. А возможно, ей помогли. На шее были следы, похожие на слабые, но продолжительные удушающие пальцы старого, немощного человека. Однако прямых доказательств не нашли. Главный врач психиатрической экспертизы сказал на суде:

Пациент не осознает факт смерти супруги. Он верит, что сохранил ее, усовершенствовал, избавил от страданий старости и беспамятства. В его реальности она просто стала тише.

Квартиру опечатали. «Скульптуру» увезли на экспертизу. В доме наступила тишина.

Но иногда, особенно в сырую погоду, я просыпаюсь от того, что в моей квартире пахнет затхлой глиной и старыми духами. И мне кажется, что я слышу тихий, сухой треск, будто где-то над головой тонкий слой гипса на чем-то большом и неподвижном лопается, обнажая то, что было спрятано внутри. Не из злобы. А из безумной, тихой, всепоглощающей любви, которая предпочла прекрасную, вечную статую живой, стареющей, страдающей женщине.

И в этом есть ужас, который глубже любого монстра.