Скверна и благодать

Пусть тот, кто возьмет в руки эти записи, знает: они писаны не чернилами, а слезами и потом. А местами чем-то еще, о чем немыслимо было помыслить в день моего пострига.

Имя мое в миру было Евфросиния. Дочь обедневшего стратига из Херсонеса. Ныне я сестра Евпраксия, двадцать первая из двадцати пяти, живущих в обители Благовещения Пресвятой Богородицы, что во Фракийских горах, в месте, которого нет ни на одной карте.

Ибо карты эти сжег собственноручно отец Евдокии — нашей матери-игуменьи, а в миру — багрянородной деспоины Марии Комнины, младшей дочери императора Алексея.

Я помню день, когда меня привезли сюда. Мне было двенадцать. Снег валил такой густой, что мулы тонули в сугробах по брюхо. Старик Лука, тогда еще не такой сгорбленный, сидел рядом со мной на телеге и молчал. Я плакала. Он не утешал. Только под конец пути сказал высоким, сухим своим голосом: «Здесь ты будешь в безопасности, девочка. Внешний мир не стоит твоих слез».

Я не знала тогда, что он имеет в виду. Теперь я знаю.

Внешний мир — это набеги сельджуков, которые жгут деревни. Это латиняне с их железными мечами и грубыми обычаями. Это голод, когда матери продают детей за кусок хлеба. Это дворцовые интриги, где придворные и воеводы плетут заговоры тоньше шелка, а брат идет на брата с ножом.

Мы, двадцать пять монахинь, отмолили за двадцать семь лет два нашествия сельджуков, землетрясение в Никее, голод в Константинополе, эпидемию лихорадки в Адрианополе и бунт наемников-норманнов, который едва не сверг престол.

Мать Евдокия — прости, Господи, я называю ее так по привычке, хотя в монашестве она Агафья — каждый год писала отцу отчет. Короткий: «Молимся. Живем. Слушаем тишину».

Больше ничего.

Потому что больше ничего и не было.

Двадцать семь лет тишины.

Абсолютной, непробиваемой, как стены Константинополя.

Тишина эта имела запах. Воска. Ладана. Кислой капусты из погреба. Мокрой шерсти после стирки. И еще женских тел, живущих вместе слишком долго, без единого мужского дыхания.

Я не жалуюсь.

Просто констатирую.

Наша обитель стоит в котловине, окруженной со всех сторон сосновыми склонами. Сверху, с горной тропы, ее не видно: только крыша церкви, покрытая свинцом, блестит на солнце как зеркало. Мы сами строили этот монастырь. Сами копали колодец. Сами сажали виноградник, который до сих пор дает кислое, терпкое вино для причастия.

Мы умеем всё. Шить, стирать, печь хлеб, лечить раны отваром из подорожника, доить козу, собирать мед. Нас учили этому, чтобы мы никогда не нуждались во внешнем мире.

Внешний мир — это грех.

Так говорила мать Евдокия.

Я верила ей.

Верила до того самого Рождества, когда в нашу тишину ворвались двое.