Сквозь метель 2

Тоннель, в который они вошли, не походил на те, по которым они перемещались раньше. Это была не служебная галерея с лампами и вентиляцией, и не заброшенный коллектор. Он был… мёртвым. Или спящим. Или просто забытым настолько, что даже воздух здесь казался неподвижным, спёртым, с привкусом старой пыли и ржавчины.

Ширина позволяла идти только по двое в ряд, да и то впритирку. Стены, облицованные грубым, некрашеным бетоном, местами осыпались, обнажая арматуру, торчащую, как сломанные кости. Потолок был низким, и высокие — Вован, Саня, Борис — то и дело пригибались, чтобы не задеть головой свисающие кабели в разорванной оплётке. Пол неровный, покрытый слоем какого-то серого, слежавшегося шлака, в котором утопали ботинки.

Света почти не было. Фонари выхватывали из тьмы лишь жёлтые круги прямо перед ногами и кусок стены впереди. За пределами этих кругов — абсолютная, густая темнота. Такая плотная, что казалось, если отстать на шаг, она тут же проглотит тебя целиком.

И тишина. Не та привычная тишина станции, наполненная отголосками жизни: шёпотом, шагами, скрипом, храпом. Здесь была тишина могилы. Их собственные шаги, приглушённые шлаком, звучали приглушённо, как похоронный марш. Дыхание, особенно после первых сотен метров, стало громким и хриплым. Но больше ничего. Ни гула вентиляции, ни капели, ни скрежета металла. Ничего.

Шли молча, как и приказывал Вован. Он вёл группу уверенно, без колебаний, сверяясь с компасом и картой Гоши при свете налобного фонаря. Саня и Кастет шли за ним, их спины напряжённые, готовые к любой угрозе. Потом — Вадим с Катей. Он шёл, держа монтировку наперевес, постоянно сканируя темноту по сторонам. Катя, сжав в руке свой нож, старалась идти ровно, но Вадим чувствовал, как она вздрагивает от каждого неожиданного звука — хруста под собственной ногой, тяжёлого вздоха Бориса сзади. Артём и Борис шли следом. Подростки замыкали колонну, их фонари метались по стенам нервно, выхватывая жутковатые тени.

Прошли так, по ощущениям, около получаса. Расстояние было трудно оценить в темноте и при такой концентрации. Вдруг Вован поднял руку — сигнал «стоп». Все замерли.

Вован прислушался. Тишина. Он махнул рукой вперёд, и группа снова тронулась, но теперь ещё медленнее. Тоннель начал плавно поворачивать влево и сужаться. Стенки стали влажными на ощупь, и в воздухе появился новый запах — запах стоячей воды и плесени. Значит, затопленный участок где-то близко.

Именно в этот момент, когда напряжение достигло почти физической плотности, Вован, не оборачиваясь, сказал что-то такое тихо, что услышал только идущий прямо за ним Вадим.

— Ты думаешь, я монстр?

Голос был низким, беззлобным, даже усталым. Не похожим на тот командный рык, которым он отдавал приказы на станции.

Вадим не ответил сразу. Он не был уверен, что вопрос адресован ему, и не знал, что сказать.

— Я не думаю о тебе вообще, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально.

— Врёшь, — тихо парировал Вован. — Все думают. «Монстр. Животное. Сломал пацану руку, держит всех в страхе». Думают и боятся. И правильно делают.

Он помолчал, перешагивая через груду обломков кирпича.

— А я просто раньше всех понял правила новой игры. Понял их там, наверху, когда Лиза задыхалась, а я ничего не мог сделать. Понял, когда люди за банку тушёнки готовы были глотку перегрызть соседу. Правила простые: нет государства, нет полиции, нет скорой помощи. Есть ресурсы. Их мало. И есть люди, которые хотят эти ресурсы. И выживет не тот, кто добрее или умнее. Выживет тот, кто сильнее и безжалостнее. Кто возьмёт первым и не даст никому отнять. Кто установит свой порядок, пусть даже на дуле обреза. Потому что любой порядок лучше хаоса. Хаос убивает быстрее голода.

Он говорил, не сбавляя шага, его спина перед Вадимом была прямой, несущей груз не только рюкзака, но и этой своей чёрной, беспощадной философии.

— Ты со своей инженерией, она, конечно, нужна. Но она вторична. Сначала надо выжить. Чтобы было кому лампочки чинить. А чтобы выжить, нужно быть волком среди овец. Или пастухом, который этих овец стрижёт и ведёт на убой, когда надо. Я выбрал быть пастухом. Потому что волков много, а пастух — один.

— И что, ты не боишься, что эти «овцы» однажды сомкнут ряды и забодают своего пастуха? — не удержался Вадим. Разговор, опасный и странный, затягивал.

Вован коротко, беззвучно хмыкнул.

— Боюсь. Каждый день. Но это и держит в тонусе. А ещё я знаю, что у овец нет единства. У них есть страх. И есть мелкие, личные интересы. Одному нужно лекарство для ребёнка, другому — тёплый угол, третьему — просто выжить сегодня. Ими можно управлять. Страхом и подачками. Как я управляю тобой. Ты не из овец. Ты… как породистая служебная собака. Умная, полезная. Но ты служишь не мне. Ты служишь системе. Порядку. Тебе просто нужно, чтобы твоя система работала. А я обеспечиваю тебе условия для работы. Взаимовыгодный симбиоз. Пока ты полезен — ты живёшь. Перестанешь быть полезным — станешь мясом. Это не жестокость. Это честность. Та самая, которой не было в старом мире, где все врали друг другу и самим себе.

Вадим молчал, переваривая слова. В них была своя, исковерканная, но железная логика. Логика выживания в чистом виде, отфильтрованная через личную трагедию.

— А если найдём эти склады? — спросил Вадим. — Если будет еды на всех с избытком? Изменит ли это правила?

Вован снова хмыкнул, на этот раз с оттенком презрения.

— Не изменит. Потому что ресурсы всегда кончаются. А жадность — никогда. Если будет много еды, люди начнут требовать ещё чего-нибудь. Тёплую одежду, алкоголь, безопасность, власть. Всегда будет чего хотеть. И всегда будет тот, кто хочет больше других. И кто готов убивать за это. Так что правила те же. Просто ставки вырастут.

Разговор оборвался так же внезапно, как и начался. Вован снова поднял руку, и все остановились. Впереди, в свете его фонаря, тоннель обрывался. Вернее, не обрывался, а уходил в чёрную, зеркально поблёскивающую поверхность. Вода. Затопленный участок.

Она начиналась не резко. Пол понижался, и шлак под ногами сменился вязкой, илистой жижей, которая постепенно переходила в стоячую воду. Ширина тоннеля здесь была такой же, метров четыре. Вода выглядела абсолютно чёрной, неподвижной, как смола. По краям, у стен, виднелась бахрома прозрачного, ноздреватого льда. Воздух стал заметно холоднее, и от воды тянуло ледяным, сырым дыханием.

— Вот и первый весёлый аттракцион, — проворчал Кастет.

— Молчать, — отрезал Вован. Он подошёл к самой кромке, посветил фонарём вдоль стены. Вода уходила в темноту, теряясь из виду метров через пятнадцать-двадцать. — Глубину не видно. Гоша!

Подросток протиснулся вперёд.

— Всё так же, как в прошлый раз. Только льда, кажется, больше.

— Ты мерил?

— Нет. Но…

— Тогда иди и померь.

Гоша замер, глядя на чёрную воду. Даже в тусклом свете было видно, как он бледнеет.

— Я… я не…

— Иди, — повторил Вован, и в его голосе не было места для споров. — Или я тебя туда отправлю ногой.

Гоша сглотнул, кивнул. Он снял рюкзак, передал его Косте, подошёл к воде. Сделал шаг. Лёд у края хрустнул под его ботинком. Второй шаг — вода уже по щиколотку. Он шёл медленно, ощупывая дно ногами. Дно было скользким, илистым.

— Глубина пока… по колено, — доложил он, голос слегка дрожал от холода.

— Продолжай.

Гоша сделал ещё несколько шагов. Вода поднялась до середины бедра.

— Здесь яма! — вдруг крикнул он, едва не поскользнувшись. — Резкий обрыв! Дальше… не знаю.

Он стоял, дрожа всем телом, вода достигала ему почти до пояса.

— Возвращайся, — скомандовал Вован. Когда Гоша выбрался, его зубы стучали, а губы посинели. Кость накинул на него его же куртку.

— Обход? — спросил Саня.

— Нет обхода, — сказал Гоша, еле выговаривая слова от холода. — Мы искали.

— Значит, только через. Цепочкой, — решил Вован. — Я первый. Держась за стену. Саня за мной, потом Кастет. Потом вы. Детей — посередине. Последним — Саня. Если кто провалится — вытягиваем сразу. Не останавливаться. Понятно?

Все молча кивнули. Мысль о том, чтобы лезть в эту ледяную жижу, повергала в ужас. Но отступать было некуда.

Вован, не раздумывая, зашёл в воду. Он шёл, прижимаясь к правой стене, ощупывая её рукой. Саня последовал за ним, потом Кастет. Потом настала очередь Вадима. Он обернулся, посмотрел на Катю.

— Держись за мой рюкзак. Сильнее. Ни шагу назад.

Она кивнула, её лицо было белым от страха, но она взялась за лямку его рюкзака.

Вода оказалась не просто холодной. Она была обжигающе-ледяной. Холод пронзал одежду мгновенно, как тысячи игл. Вадим стиснул зубы, шагнул вперёд. Дно было скользким, ноги плохо слушались. За ним, тяжело дыша, вошла Катя. Потом — Борис, Артём. Подростков втолкнули в середину цепочки.

Движение было мучительно медленным. Каждый шаг давался с усилием. Вода сопротивлялась, цеплялась за ноги, пыталась засосать. Глубина действительно резко увеличилась после нескольких метров. Там, где Гоша нашёл яму, вода доходила Вадиму до груди. Катя, которая была ниже, уже барахталась, стараясь держать голову над водой. Она кашляла, хватая воздух.

— Не останавливайся! — крикнул ей Вадим через плечо, сам едва переводя дух от холода, сковывающего лёгкие.

Они пробивались дальше. Самый страшный момент был, когда вода достигла максимальной глубины. Она поднималась почти до подбородка Вадима. Катя уже плыла, держась одной рукой за его рюкзак, другой отталкиваясь от стены. Её фонарь, закреплённый на груди, бросал безумные блики на чёрную воду.

И тут, в кромешной темноте, раздался сдавленный вскрик. Потом плеск и хлюпанье. Кто-то сзади оступился.

— Помогите! — это был голос Чижа, самого младшего.

Вадим обернуться не мог, его держала Катя. Но сзади уже зашумели. Борис что-то крикнул, послышался ещё один плеск — кто-то полез на помощь.

— Тише! — рявкнул из темноты впереди Вован. — Тащи его и двигайтесь!

Прошла вечность, наполненная хлюпаньем, прерывистым дыханием и тихими стонами. Наконец движение возобновилось. Чижа вытащили. Он был мокрый насквозь, кашлял водой, но жив.

Ещё десять метров. Пятнадцать. И вдруг Вован, шедший впереди, выдохнул: «Мелеет».

Действительно, вода начала сходить. Сначала до груди, потом до пояса, до колен. Наконец, они вывалились на твёрдый, покрытый илом и льдом пол тоннеля. Все были на пределе. Дрожали так, что зубы выбивали дробь. Одежда на них мгновенно покрылась ледяной коркой.

— Не останавливаться! — приказал Вован, хотя и сам еле держался на ногах. — Растираемся! Двигаемся! Саня, дай тому шкету что-нибудь из запаса, если промокло всё.

Они шли, спотыкаясь, пытаясь растирать онемевшие руки и ноги через мокрую ткань. Холод проникал внутрь, высасывая последние силы. Но останавливаться было смерти подобно — можно было не подняться.

И только когда они прошли ещё метров пятьдесят, и тоннель снова стал сухим, Вован разрешил короткую остановку. Все рухнули на пол, не в силах стоять.

Вован, прислонившись к стене, смотрел на них своими серыми, холодными глазами. На Вадима, который пытался согреть Катю, растирая её спину сквозь куртку. На подростков, которые сидели, съёжившись, в луже воды, стекавшей с них. На Бориса, молча выжимавшего воду из своих портянок.

— Видишь? — тихо сказал Вован, и Вадим понял, что это продолжение их разговора. — Даже здесь, в ледяной воде, правила те же. Кто сильнее — прошёл. Кто слабее — утонул бы. Или замёрз. Я заставил идти. Не потому, что я монстр. Потому что иначе все бы здесь и остались. Навечно. Это и есть новая игра. Жёсткая, без правил, кроме одного: выживай. Любой ценой. И я просто играю в неё лучше других.

Он оттолкнулся от стены, снова став командиром, пастухом, ведущим своё стадо через ледяной ад.

— Отдых — пять минут. Потом двигаемся. До завала недалеко.

И Вадим, глядя на его усталое, окаменевшее лицо, вдруг с предельной ясностью понял: Вован не врёт. Он действительно верит в то, что говорит. И в этой вере, страшной и бесчеловечной, была своя чудовищная сила. Сила, которая, возможно, и правда была единственным, что могло удержать их всех от падения в последнюю, абсолютную бездну. Пока они не нашли эти склады. А что будет после — не знал, кажется, даже сам Вован.