Сквозь метель 3

Глава 1

Крепостью они назвали заброшенную городскую котельную на самой окраине, где умирающий Петербург переходил в промерзшее поле. Без иронии. За три недели, что они здесь обитали, это стало и домом, и крепостью, и ловушкой одновременно.

Вадим отшвырнул пустой баллон от монтажной пены. Глухой лязг отозвался по бетону. Он вытер перчаткой пот со лба, хотя мороз стоял такой, что дыхание серебрилось инеем.

— Вроде готово, — хрипло произнес он, отступая на шаг и осматривая работу.

Дверь — тяжелый стальной прямоугольник, ведущий в небольшой тамбур, а оттуда — на волю, была завешена изнутри двумя снятыми с какого-то кабинета коврами. Щели по периметру Борис тщательно законопатил остатками пены. Работали молча, экономя силы. Слова были лишней тратой энергии, а ее и так не хватало.

Борис кивнул, прислонившись к холодной стене. Лицо старика, изборожденное морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта частыми клубами.

— Тяжело дышать, — просто констатировал он. — Воздух тяжелый. Углекислота.

— Буржуйка жрет кислород, — отозвался Вадим, снимая промерзшие насквозь перчатки. — Надо будет щель в трубе оставить. Или чаще проветривать.

— Проветривать, — усмехнулся Борис беззвучно, уголок его рта дернулся. — Хорошая шутка.

Вадим не стал спорить. Проветривать означало открывать дверь и выпускать драгоценное тепло, на добычу которого уходили часы. Вечный компромисс: задохнуться или замерзнуть.

Он перевел взгляд вглубь помещения. Основной зал котельной был огромным, темным, с засыпанными снегом через разбитые где-то наверху окна пролетами. Они обжили лишь малую его часть — бывшую диспетчерскую, отгородив ее кусками фанеры и шифера. Там было чуть уютнее. Если это слово вообще можно было тут применять.

У слабого, чадящего огня в буржуйке сидела Катя. Она была закутана в несколько слоев одежды, поверх которых накинуто одеяло. На коленях у нее лежал потрепанный, промокший когда-то и теперь высохший жесткой коркой блокнот. В руке — карандаш, короткий, отточенный ножом. Она что-то писала. Ее лицо, освещенное снизу неровным пламенем, казалось сосредоточенным и отстраненным одновременно. Ученый в аду, продолжающий вести наблюдения.

Вадим подошел ближе, проверить, не надо ли подкинуть в печь одно из тех сырых, полугнилых поленьев, что они натаскали из развалин соседнего склада. Но Катя, не глядя на него, отрицательно мотнула головой.

— Хватит еще на двадцать минут, — сказала она тихо, голос хрипловатый от холода и долгого молчания. — Экономить надо.

Он кивнул, сел рядом на ящик из-под оборудования. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Он закрыл глаза на секунду, и перед ними поплыли картины: снег, тоннель, лица, обвал, побег. Ясное, свинцовое небо над Невой и уходящие на юг вертолеты. Они на них не смотрели. Никто не смотрел.

Он встряхнулся, открыл глаза. Бежать от воспоминаний было бесполезно. Они были тут, в этом ледяном коконе, частью реальности.

Из-за фанерной перегородки донесся слабый стон. Потом голос Ирины, тихий, убаюкивающий, но с явной трещиной страха внутри.

— Тихо, Алешенька, тихо. Сейчас, сынок, сейчас...

Вадим встретился взглядом с Катей. Та перестала писать, прислушиваясь. Ее лицо стало напряженным.

— Температура? — спросил Вадим так же тихо.

Катя пожала плечами.

— Сбивает, чем может. Аспирина нет. Парацетамола нет. Чай из последней ромашки. Эффекта нет.

— Он сильный, — пробормотал Борис, подходя к ним и опускаясь на другой ящик с тихим стоном. — Пацан крепкий. Держался же все эти месяцы.

— Держался, — согласился Вадим, но в его голосе не было уверенности.

Они все держались. Пока не переставали. Как Борис сейчас. Старик дышал все чаще и поверхностнее.

Катя снова наклонилась над блокнотом. Вадим заглянул через ее плечо. Четкий, ровный почерк, строки, полные бесстрастных данных, которые читались как приговор.

*«День 107 после начала аномалии. Условная дата — 26 марта. Наружная температура: -18°С по остаткам уличного термометра. Ветер северо-восточный, слабый. Снежный покров не тает, новых осадков не зафиксировано. Солнце — бледное, почти белое пятно, не дающее тепла. Гидрологический цикл остановился. Испарения нет. Конденсации нет. Это не зима. Это остановка атмосферы. Замерзание в стазис. Вывод: прогноз о смене режима на "вечную зиму" подтверждается. Биологические наблюдения: следов птиц или грызунов не обнаружено. Последнюю ворону видела 12 дней назад. Она была мертва.»*

Она поставила точку и откинулась назад, закрывая блокнот.

— Остановка, — повторил Вадим. — А мы в ней — последние электрические импульсы в мозгу.

— Примерно так, — Катя сунула карандаш и блокнот в свой рюкзак. — Пока импульсы есть, есть шанс.

— На что? — раздался голос Бориса. Он сидел, уставившись в слабый огонь. — Вы слышали ту запись. «Оказание помощи... признано нецелесообразным». Они всех, кого считали нужным, уже вывезли. Нас здесь не было. Мы — мусор. Ошибка системы, которую система предпочла замести под снег.

— Не говори так, — резко сказала Катя, но в ее голосе не было силы для настоящего гнева. Только усталость.

— Почему? Это правда. Я стар. Я видел блокаду. Это... это похоже. Только тогда был враг. Было понятно, против кого держаться. А сейчас? Против воздуха? Против неба? Против законов физики, которые взяли и изменились? — Борис кашлянул, судорожно, и ему потребовалось время, чтобы отдышаться. — Держаться можно, когда есть надежда дождаться своих. А своих нет. Их не будет.

В диспетчерской воцарилось тяжелое молчание. Шипели дрова в буржуйке. Снаружи, где-то далеко, завывал ветер, пробуя на прочность их закупоренную дверь.

— Мы живы, — наконец сказал Вадим. — Пока живы — есть шанс. На что — не знаю. Может, просто на еще один день. Но и это уже что-то.

Он встал, кости затрещали. Подошел к небольшому запасу, сложенному у стены: несколько банок тушенки, пара пачек сухарей, пластиковая бутылка с желтой водой, растопленной из снега. Все. Результат последнего рискованного выхода три дня назад. Тогда им повезло — наткнулись на засыпанный снегом фургончик с остатками товара какого-то мелкого оптовика. Повезло, что не наткнулись ни на кого другого.

— Завтра надо идти, — сказал он, глядя на этот жалкий скарб. — Топливо для снегоходов почти на нуле. Еды — на пару дней, если экономить. Дров — еще на три вечера.

— Куда? — спросила Катя. — Окрестности обшарены. Дальше идти — риск. Могут быть другие. Как Вован.

Имя, произнесенное вслух, повисло в воздухе тяжелой глыбой. Гоша, ушедший назад, в метро, к нему. Их пути разошлись навсегда, разделенные не только расстоянием, но и выбором. Гоша выбрал жестокий, но понятный порядок силы. Они выбрали этот холодный, непредсказуемый ад на поверхности. Кто из них был прав, покажет только время. Если оно у кого-то еще было.

— Надо рисковать, — упрямо повторил Вадим. — Иначе просто сядем здесь и будем ждать конца. Я не хочу ждать.

— Никто не хочет, — Катя тоже поднялась. Она была худая, ее черты заострились, глаза казались огромными на бледном лице. Но в них еще горел тот самый научный, цепкий огонек, что не давал ей опустить руки. — Но нужен план. Не просто "пойти". Куда? За чем? С какой целью?

— Цель — выжить, — бросил Борис из своего угла. — Детская цель. Простая.

— Не такая уж и простая, — проворчал Вадим.

Он подошел к зарешеченному, покрытому толстым слоем инея окну, выходящему во внутренний двор котельной. Протер стекло рукавицей. Снаружи лежал мир белого безмолвия. Сугробы, наметенные до уровня первых этажей. Остовы машин. Тишина, такая плотная, что от нее звенело в ушах

И вдруг он вздрогнул. Ему показалось... Нет, не показалось. Напротив, у торца другого корпуса, что-то мелькнуло. Тень. Быстрое, низкое движение. Не ветром снег сдуло. Слишком целенаправленно.

— Катя, — тихо, но четко позвал он. — Сюда.

Она мгновенно оказалась рядом. Борис насторожился, прислушиваясь.

— Что?

— Там. У дальнего корпуса. Что-то шевельнулось.

Они вдвоем вглядывались в белую мглу. Секунды тянулись, как минуты. Ничего.

— Может, зрение подводит, — пробормотала Катя. — От усталости, от недоедания...

— Нет, — перебил ее Вадим. — Я видел. Животное. Или...

Он не договорил. Или человек.

Сердце начало глухо и тяжело биться где-то в горле. Если люди... Кто? Другие беженцы, такие же отчаявшиеся и голодные? Или что-то похуже? Те, кто решил, что в новом мире правила пишутся стволом и кулаком?

Они продолжали смотреть. Но больше ничего не двигалось. Только ветер гнал по верху сугробов поземку, вздымая холодную, колкую пыль.

— Надо проверить, — сказал Вадим, уже поворачиваясь от окна.

— Ты с ума сошел? — Катя схватила его за рукав. — Стемнеет через пару часов. Температура упадет. Ты выйдешь один?

— Я тихо. Посмотрю. Если там кто-то есть, нам лучше знать об этом сейчас. Пока у нас есть хоть какое-то преимущество — мы знаем местность, у нас есть укрытие. Если они нас найдут первыми... — Он не стал продолжать.

Борис медленно поднялся.

— Я с тобой.

— Нет, — резко отказал Вадим. — Тебе дышать тяжело. Ты шумишь. Оставайся здесь. С Ириной. Катя, ты тоже.

— Я пойду, — заявила Катя. — Двоим проще. И я меньше шумлю, чем ты думаешь.

Вадим хотел было возразить, но увидел ее взгляд. Спорить было бесполезно. Он кивнул.

— Хорошо. Но тихо. И быстро. Только разведка. Никаких контактов.

Они стали готовиться. Надели все, что было: по две пары носков, термобелье, свитера, куртки, поверх — белые маскхалаты, снятые с убитых, которых нашли в первые дни скитаний. Вадим проверил обрез — единственное более-менее исправное оружие, что у них было. Патронов — обойма и еще три в кармане. Катя взяла длинный, тяжелый монтировку. Холодное оружие было надежнее в ближнем бою, если до него дойдет.

Подойдя к двери, Вадим прислушался. Снаружи — только вой ветра. Он кивнул Борису. Старик осторожно отодвинул приваленный к двери ящик, который служил дополнительной подпоркой. Затем Вадим потянул на себя тяжелую дверь.

Ворвался ледяной воздух, обжигающий легкие. Он выдохнул, ступил в тамбур, а затем и наружу. Катя последовала за ним. Борис тут же начал закрывать дверь изнутри. Щелкнул замок. Теперь они были одни, в белом, беззвучном мире.

Холод обрушился на них, пробивая все слои одежды. Вадим махнул рукой, указывая направление — в обход, через груду старых труб, чтобы подойти к тому корпусу сбоку, не попадая в поле зрения того окна, откуда он заметил движение.

Они двинулись, проваливаясь по колено в рыхлый снег. Каждый шаг давался с трудом. Дышать было больно. Воздух резал горло.

Через пять минут они достигли укрытия — груды кирпича и бетонных плит. Отсюда был виден торец корпуса и пространство перед ним.

Никого.

Только ровная, нетронутая снежная гладь.

— Может, и правда показалось, — прошептала Катя прямо ему в ухо, ее губы почти касались его заиндевевшего капюшона.

Вадим покачал головой. Он был уверен. Он не ошибся. Значит, кто-то или что-то ушло. Или спряталось.

Он осмотрелся. Следов на свежем снегу не было — ветер быстро заметал все. Но вот там, у самого фундамента... Что-то темнело. Не снег.

Он сделал знак Кате остаться, а сам, пригнувшись, короткими перебежками двинулся к тому месту. Сердце колотилось где-то в висках. Обрез был наготове.

Подойдя ближе, он увидел. И замер.

Это была кровь. Небольшое пятно, алое, яркое, кричащее на фоне белизны. Еще не совсем замерзшее. И чуть дальше — обрывок ткани. Что-то серое, похожее на кусок рукава.

Он поднял голову, осматривая стену. И увидел его. Примерно в трех метрах над землей, в небольшой, выбитой когда-то нише для вентиляционной решетки, сидел он.

Глаза, огромные, полные паники и боли, смотрели прямо на Вадима. Это был подросток. Лет пятнадцати, не больше. Лицо синее от холода, губы потрескались. На плече, обмотанном тряпками, проступало темное, мокрое пятно. Он прижимался спиной к бетону, словно пытаясь в него вжаться. В его руке, дрожащей от холода и, вероятно, страха, был зажат нож. Обычный кухонный нож с обломанным кончиком.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Ветер выл, завывал где-то над крышами, но здесь, у стены, стояла почти полная тишина.

— Эй, — тихо сказал Вадим, медленно опуская ствол обреза. — Ты. Откуда?

Подросток не ответил. Его глаза бегали от Вадима к фигуре Кати, замершей у груды кирпича. Он сглотнул, и движение его горла было мучительным.

— Мы не тронем, — продолжал Вадим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он помнил, как в метро Гоша и его ребята могли быть отчаянными и опасными. Этот парень был один. Раненый. И напуганный до смерти. — Ты ранен. И замерзнешь здесь, если останешься.

— У... уходи, — просипел наконец подросток. Голос был хриплым, срывающимся. — Уходи! Я... я не один!

Это была явная блеф. Но Вадим кивнул.

— Хорошо. Не один. Но ты истекаешь кровью. И ночь будет холодной. У нас там, — он кивнул головой в сторону котельной, — есть тепло. Немного. И есть еда. Немного.

Глаза подростка заморгали. Борьба. Страх против инстинкта выживания. Вадим знал эту борьбу. Он сам проходил через нее каждый день.

— Я... я не пойду к вам, — выдавил парень. — Вы... вы такие же, как все. Отберете все и выбросите на мороз.

«Как все». Значит, он уже сталкивался с «такими». Вадим почувствовал тяжелый комок в желудке.

— Мы не такие, — просто сказал он. — Решай сам. Останешься здесь — умрешь. Пойдешь с нами — есть шанс. Я больше ничего предложить не могу.

Он сделал шаг назад, давая тому пространство. Потом повернулся, как будто собираясь уйти.

— Стой! — крикнул подросток. В его голосе была уже не злоба, а отчаянная мольба.

Вадим обернулся.

— Как тебя зовут?

Пауза.

— Костя.

— Ладно, Костя. Спускайся. Осторожно.

Парень, превозмогая боль, начал сползать вниз. Он двигался неуклюже, почти упал, но сумел удержаться. Подошла Катя, молча помогая ему. Она осмотрела его плечо, не касаясь раны.

— Пуля? — тихо спросила она.

Костя кивнул, стиснув зубы.

— Зацепило. Два дня назад.

— Идиоты, — пробормотал Вадим, но было непонятно, кого он имеет в виду — тех, кто стрелял, или самого Костю за то, что болтался тут два дня с такой раной.

— Пойдем, — сказала Катя, беря парня под здоровую руку. — Быстрее. Надо обработать, пока не началась гангрена.

Они пошли назад, к Крепости, оставляя на снегу неровную цепочку следов. Вадим шел последним, постоянно оглядываясь. Если Костя не врал насчет того, что он не один... Тогда они только что поставили на кон все. Свое укрытие. Свои скудные запасы. Свои жизни.

Но другого выбора не было. Оставить его умирать — значило стать такими же, какими стали Вован и его люди. А может, и хуже. Потому что те хотя бы не лицемерили.

Он посмотрел на спину подростка, на его ввалившиеся плечи. Еще один рот. Еще одна проблема. Еще одна слабость в их и так шатком положении.

Но также — еще одна жизнь. В этом мертвом мире это было самым редким и самым хрупким, что оставалось.

Дверь котельной отворилась, впуская их обратно в спертое, дымное тепло. Борис смотрел на них широко раскрытыми глазами. Из-за перегородки выглянула Ирина, бледная, с красными от бессонницы глазами.

— Кто это? — спросил Борис.

— Костя, — ответил Вадим, заглушая двигатель внутри себя, тот, что требовал покоя, требовал думать только о себе. — Он с нами. Теперь.

И, закрывая дверь на щеколду, он поймал взгляд Кати. В ее глазах он прочитал то же самое, что бушевало в нем самом: страх, сомнение, усталость. И слабую, еле теплящуюся искру чего-то, что еще не превратилось в отчаяние.

Начало было положено. Их хрупкое равновесие в Крепости было нарушено. Что принесет с собой этот новый день и этот новый человек, они не знали. Знало только одно: назад дороги нет. Только вперед. Сквозь метель.