Сквозь Метель 4

Вадим толкнул Катю в плечо. Сильнее, чем хотел.

— Идём. Хватит.

Она стояла, вцепившись взглядом в красный глаз камеры над воротами. Вмёрзший в бетонный пилон объектив горел ровно. Просто горел. Три дня они торчали здесь, как два дурака. Три ночи грелись по очереди, слушая, как завывает ветер в разбитых остовах машин на подступах к этому проклятому комплексу. Вадим уже сбился со счета, сколько раз он проклял тот день, когда они поверили в эту затею.

— Кать.

Она моргнула. Медленно, будто веки были налиты свинцом. Губы распухли и потрескались, под глазами залегли черные ямы. Красивая когда-то баба сейчас напоминала старуху. Вадим и сам выглядел не лучше: щетина сосульками, рожа обветренная, обмороженная, глаза красные от недосыпа и едкого дыма, который они травили в салоне, пытаясь сохранить жалкие крупицы тепла. Ничего удивительного в этом не было: после начала коллапса не было, наверное, ни одного человека, который бы выглядел иначе. Внешность стала первой жертвой выживания.

— Я сказал идём. — Он взял её за локоть. — Никто нам не откроет, надежды нет. А замерзать у ворот тоже не очень хочется.

Катя дернулась, но он держал крепко. Она всхлипнула. Всхлипнула сухо, надрывно, как ребенок, который вдруг понял окончательно и бесповоротно: мать не придет. Никогда.

— Колосов... получается это всё обман? Или что-то случилось? — начала говорить она, но голос сорвался в хрип.

— Колосов, что Колосов? Он просто сказал, возможно предположил и все — жестко перебил Вадим. Он мотнул головой на мёртвую зону перед воротами. На вмёрзшие в лёд остовы машин, похожие на скелеты доисторических чудовищ. На темные бугорки, угадывавшиеся под слоем инея, которые когда-то были людьми. — Видишь это? Сюда уже приходили, и не один раз. Их не пустили. Нас тоже не пустят.

Катя наконец оторвала взгляд от камеры и посмотрела на него. Когда человек перестает надеяться, глаза становятся стеклянными, неживыми. Вадим видел такой взгляд у раненых, которые понимали, что не дотянут до утра.

— Ты прав, — сказала она тихо, и голос её звучал ровно, как у робота. — Пошли.

Она развернулась и, не оглядываясь, побрела к снегоходам. Вадим задержался на секунду, снова глянул на камеру. Красный глаз смотрел равнодушно. Ну и хрен с тобой.

Он догнал Катю у снегоходов. Она возилась с креплением багажа — пальцы в толстых рукавицах не слушались, ремень не желал входить в пряжку.

Вадим сел в «Рысь», повернул ключ. Снегоход кашлянул, чихнул и заглох. Вадим выматерился сквозь зубы, выдохнул, стараясь унять собственное сердцебиение. Еще раз. Стартер завыл с надрывом. Двигатель схватился, затарахтел сначала с перебоями, но быстро выровнялся.

— Порядок, — сказал Вадим сам себе.

Он уже собрался дать газ, развернуться и уехать прочь от этого места, от этой немой надежды, сжиравшей последние силы, когда сзади раздался щелчок.

Вадим замер. Катя, только что расслабившаяся было, вцепилась в руль. Щелчок повторился. Потом шипение, треск помех. Красный глаз над воротами перестал гореть ровно и замигал, часто и тревожно. А динамик в бетонном пилоне справа, который они принимали за часть декора, неожиданно ожил, закашлял, выдавая облачко инея.

— Ершов Вадим, Снегирева Екатерина?

Голос женский. Усталый, сиплый, искаженный динамиком. Но живой, настоящий.

Вадим не ответил. Он смотрел на динамик, не в силах пошевелиться. Катя вцепилась в него еще крепче, он слышал её прерывистое дыхание.

— Подтвердите идентификацию, — снова сказал голос, уже с ноткой нетерпения. — Это вы?

Катя толкнула его в спину.

— Вадим! Чего молчишь?!

Вадим сглотнул. Во рту пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу намертво.

— Да, — выдавил он хрипло, осипшим от мороза и волнения голосом. — Ершов. Вадим Ершов. Снегирева со мной. Екатерина. Мы... Колосов Дмитрий Сергеевич нам сказал...

— Ждите.

И всё. Тишина. Только ветер свистит в остовах машин и снегоход под ними тарахтит, выплёвывая сизый дым.

Вадим машинально заглушил мотор. Тишина стала ватной, давящей. Катя сползла с сиденья, сделала шаг к воротам, потом другой. Вадим пошел за ней, забыв про снегоходы, про вещи, про всё.

Они встали метрах в десяти от створа. Ворота как ворота — бетонные, с массивными металлическими накладками. На них иней нарос сантиметров пять, превратив поверхность в подобие ледяного панциря. Щелей не видно — всё забито льдом и временем.

— Глюки? — спросил Вадим одними губами. Ему хотелось верить, что нет, но страх разочарования был сильнее.

Катя мотнула головой, не отрывая взгляда от ворот. Вцепилась в его рукав мертвой хваткой.

— Слышал? Ты слышал же? Наши фамилии...

— Слышал.

— Значит, не глюки.

Ждали минуту. Две. Пять. Вадим начал замерзать. Когда просто стоишь — холодно, но когда ждешь — он чувствуется в десять раз сильнее. Каждая секунда тянулась вечность. Он топнул ногой, хлопнул себя по бокам, пытаясь разогнать кровь. Катя стояла статуей, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть удачу.

— Может, решают, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать, разорвать эту гнетущую тишину. — Впускать или прямо здесь... того...

Катя не ответила. Но через мгновение дернула его за рукав:

— Смотри! Вадим, смотри!

Снег у основания ворот шевелился. По плотному насту пошла мелкая дрожь, побежали трещинки. Секунда — и земля под ногами загудела. Тихо, на пределе слышимости, потом громче, нарастая. Вадим отступил на шаг, потянул Катю за собой.

— Назад. Отойди.

Они отошли чуть дальше, спотыкаясь, проваливаясь в снег.

С ворот посыпался иней мелкой ледяной крошкой, потом целыми кусками. Огромные бетонные створки дрогнули, с них посыпались снежные наросты. Медленно, с натужным, душераздирающим скрежетом гидравлики, они начали расходиться.

Из образовавшейся щели ударил свет. Белый, яркий, режущий глаза после полумрака ночи. Катя зажмурилась, вскрикнув. Вадим сощурился до боли, прикрыл глаза ладонью, но не отвел взгляда.

Из щели потянуло воздухом. Сначала вроде показалось, но нет, это было настоящее тепло. Запах жизни. Он ударил в лицо, смешанный с запахом машинного масла, озона и еще чего-то неуловимо чистого.

— Твою мать, — выдохнул он, чувствуя, как по лицу, по оттаивающим щекам текут слезы. То ли от яркого света, то ли от нахлынувшего чувства.

Катя рядом всхлипнула. Теперь уже точно заплакала, размазывая слезы по грязным щекам.

Ворота открылись полностью, обнажив шлюз. Огромное помещение, залитое стерильным белым светом. Пол из металлических рифленых плит уходил в глубину. В дальнем конце — еще одни ворота, поменьше. И больше ничего. Пустота, чистота и тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

Вадим переглянулся с Катей. Она вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом.

— Ну? — спросила она, и в этом коротком слове было всё: страх, надежда, мольба.

— Пошли, — сказал он и взял крепко Катю за руку.

Они пошли медленно, крадучись, будто боялись, что створки сейчас захлопнутся и раздавят их. Перешагнули порог, оказались внутри. Тепло ударило в лицо, в грудь, обволокло холодные тела. Вадим вдохнул полной грудью — воздух сухой, чистый, приятно холодит горло.

За спиной загудело мощнее. Наружные ворота, не спрашивая их согласия, медленно сдвигались. Катя дернулась назад, инстинктивно желая выскочить, но Вадим мертвой хваткой схватил её руку.

— Стой. Не вздумай дергаться. Всё нормально. Мы этого ждали.

Она кивнула, глотая слезы. Ворота закрылись с тяжелым, неотвратимым стуком, отсекая внешний мир, отсекая всё, что было снаружи — холод, смерть, прошлую жизнь. Стало тихо. Только гул вентиляции гудит где-то глубоко в недрах комплекса и гулко отдается в ушах стук собственного сердца.

Загудело снова. Внутренние ворота поехали в сторону, убираясь в стену. За ними — еще один отсек, поменьше, с форсунками в стенах и потолке. Санпропускник. На пороге — двое. Мужики в легких костюмах химзащиты, с автоматами Калашникова наперевес. Стволы смотрят в пол, но это не расслабляло совсем. Один, повыше, жестом показал: заходите, мол.

Вадим шагнул, Катя за ним, вцепившись в его куртку. Внутренние ворота закрылись, и их тут же обдало паром. Горячим, густым, под высоким давлением. Катя взвизгнула, прижалась к Вадиму, зарылась лицом ему в спину. Вадим зажмурился, чувствуя, как обжигающий воздух пробирается под одежду. Он слышал, как шипят форсунки, и представлял, как вместе с грязью с них сходит сама смерть.

Когда пар рассеялся и вентиляторы высосали остатки влаги, один из мужиков, тот что повыше, снял маску. Лицо обычное, усталое, лет сорока, с глубокими морщинами у рта.

— Руки поднимите, — сказал он устало.

Вадим подчинился, отпустив Катю. Их обшарили быстро, профессионально, без лишних движений. Катин рюкзак сняли, поставили к стене.

— Раздевайтесь, — сказал тот же голос.

— В смысле? — не понял Вадим.

— В прямом. Снимайте всё до нитки. Тряпки — вон в тот бак.

Мужик кивнул на здоровенный металлический контейнер у стены, похожий на мусорный, только, видимо, герметичный. Вадим посмотрел на Катю. Та пожала плечами с обреченным спокойствием: деваться некуда, мы уже внутри, отступать поздно.

Они разделись. Скинули в бак свои вонючие, пропитанные потом и дымом обноски. Катя стянула последнюю грязную футболку, прикрылась руками, втянула голову в плечи. Вадим встал перед ней, загораживая от равнодушных взглядов охраны.

— Проходите, — кивнули на дверь в торце отсека.

За дверью оказался душ. Настоящий, с горячей водой, с мылом в дозаторах, с чистыми полотенцами на полках. Вадим встал под упругую горячую струю и минут пять просто стоял, закрыв глаза. Вода лилась по лицу, по телу, смывая грязь, пот, кровь, память о последних месяцах. Он смотрел, как серая, мутная вода уходит в сток, и не мог насладиться этим ощущением чистоты.

Катя мылась в соседней кабинке. Слышно было, как она всхлипывает от облегчения, от нервного напряжения, которое наконец отпускало. Нормальный горячий душ, впервые за столько времени, вывел эмоции на новый уровень. Это было похоже на счастье, на конец какого-то безумного испытания, которое они прошли. И теперь можно было расслабиться.

Потом им выдали одежду. Серые хлопчатобумажные штаны, серая фуфайка на пуговицах, носки и мягкие тапки на войлочной подошве. Всё безразмерное, мешковатое, пахнущее стиральным порошком и стерилизатором. Но чистое, мягкое и теплое. Вадим натянул штаны, застегнул фуфайку, посмотрел на себя в мутное металлическое зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек. Осунувшийся, с ввалившимися глазами и щетиной, одетый в униформу. Вадим долго вглядывался в зеркало, но так и не узнал себя. Жизнь после катастрофы поменяла его слишком сильно.

— Пошли, — сказал мужик без маски, который их встречал. Теперь он переоделся в обычную серую форму без знаков различия.

Их повели по коридору. Длинному, прямому, уходящему в бесконечность. Стены крашены серой краской, кое-где попадаются таблички с номерами и непонятными аббревиатурами. Лампы дневного света горят ровно, без мерцания. Вадим машинально считал шаги. Двадцать, сорок, шестьдесят. Коридор плавно сворачивал, открывая новый прямой отрезок.

Катя толкнула его локтем, показала глазами вниз. Пол. Металлический, с рифлением, чтобы не скользить. И теплый. Едва заметно, но приятно.

— Подогрев, — шепнула Катя, и в голосе её было детское удивление.

Конвоир обернулся на их шепот, глянул на них через плечо, усмехнулся чему-то своему.

Остановились у тяжелой двери. Стальная, герметичная, со смотровым окном, зарешеченным толстыми прутьями. Конвоир постучал условным стуком, дверь открыли изнутри. Пропустили внутрь.

Вадим шагнул и замер на пороге, как вкопанный. Катя, шедшая следом, врезалась в него и тоже остановилась.

Они стояли на смотровой площадке. Высоко. Очень высоко. Под ними, далеко внизу, раскинулся город.

— Твою мать, — выдохнул Вадим, не веря своим глазам.

Вадим смотрел вниз и не мог поверить. Это было невозможно, неправильно, но это было здесь, прямо перед ним.

Они стояли на балконе-галерее, опоясывающем огромный подземный зал. Эскалаторы, освещение, витрины магазинов, деревья в кадках. Внизу, по широким улицам, ходили люди. Обычные люди — мужчины, женщины, дети. Кто-то нес пакеты с продуктами, кто-то вел за руку ребенка, кто-то просто стоял и разговаривал с соседом. Где-то играла тихая, ненавязчивая музыка. Женщина внизу остановилась у лотка с овощами, взяла в руки помидор, повертела его и положила обратно. Обычная, мирная сцена из той жизни, которую они похоронили месяц назад.

Катя рядом ойкнула и начала медленно оседать. Вадим едва успел подхватить её под мышки, удержать на подгибающихся ногах. Она повисла на его руке мертвым грузом, глядя вниз широко раскрытыми глазами.

— Вадим... — выдохнула она, с трудом ворочая языком. — Ты видишь?

— Вижу, — сказал он хрипло.

— Там люди. Они просто ходят и ничего не боятся.

— Вижу.

— Это... это точно правда?

Конвоир, тот, что снимал маску, тронул Вадима за плечо. Не грубо, а скорее участливо.

— Проходите. Насмотритесь еще. Здесь вам жить теперь.

Они пошли дальше. Точнее, пошли конвоиры, а Вадим с Катей, поддерживая друг друга, двинулись за ними, поминутно оглядываясь на открывшуюся панораму.

Еще коридоры. Еще двери. Лифт, который вез их куда-то вглубь и вниз. Потом — жилая зона. Узкие, но чистые коридоры с десятками одинаковых дверей. Кое-где на стенах детские рисунки, прикрепленные скотчем. Из-за одной двери слышался плач ребенка, из другой — работающий телевизор.

Наконец их привели в комнату. Небольшая, но уютная. Две узких койки, заправленные серыми армейскими одеялами, стол, два стула, пластмассовый шкаф-купе. Окно, за которым всё то же искусственное небо и крыши нижних уровней.

— Ждите, — коротко бросил конвоир. — За вами придут. Не выходите пока.

Дверь закрылась. Щелкнул электронный замок.

Вадим опустился на ближайшую койку. Матрас пружинисто прогнулся под ним — мягко, непривычно мягко после ночевок на снегу. Катя стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу.

— Господи, Вадим, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Мы внутри. Мы смогли. Я не верю...

Он кивнул, хотя она не видела. В горле стоял ком, который мешал дышать.

Катя наконец отвернулась от окна, посмотрела на него. Глаза красные, распухшие, щеки мокрые от слез. Но она улыбалась. Впервые за последние дни — улыбалась по-настоящему.

— Живые, — сказала она, будто пробуя слово на вкус. — Мы живые, Вадим. Мы не замерзли. Нас не съели. Нас пустили, и мы внутри.

Она подошла к нему, села рядом, прижалась, ткнулась лицом ему в грудь. Вадим обнял её, чувствуя, как она вздрагивает в такт всхлипам.

За окном светило искусственное солнце — огромные лампы под потолком купола. Внизу, как муравьи, ходили люди. Где-то заиграла та же тихая музыка — видимо, транслируемая по внутреннему радио.

Вадим сидел, обнимал Катю и смотрел в окно. Он знал: за всё надо платить. Таких подарков судьба не делает. Здесь, под землей, у этого рая должна быть своя цена. И он боялся даже думать о том, какова она.

Но сейчас, в эту минуту, ему было плевать. Пусть потом разбирается. Пусть потом платит. Сейчас было тепло, сухо, безопасно и рядом был живой, дышащий человек.

Так они сидели минут десять, а может, час — Вадим потерял счет времени. Просто сидели и смотрели на этот подземный город, привыкая к мысли, что они его часть.

Шаги в коридоре. Четкие, уверенные. Приближаются. Замирают у двери. Лязг открываемого замка.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в серой форме, но без оружия, с пластиковым планшетом в руках. Лет пятидесяти, седой, с усталыми, но цепкими глазами.

— Ершов, Снегирева? — спросил он, заглядывая в свои бумаги. — Пойдемте. Инструктаж и оформление. Кузьмин ждет.

Вадим осторожно разжал руки. Катя вытерла глаза рукавом новой фуфайки, шмыгнула носом. Встала.

— Идем, — сказал Вадим.

Они пошли за человеком с планшетом. За спиной оставалась эта короткая минута покоя.

От автора

Край Галактики — место, где тебя готовят к колонизации, не спрашивая согласия. История о человеке, который не сдаётся даже под тотальным контролем. https://author.today/reader/528793