Сквозь Метель 5

«Ураган» полз со скоростью пешехода. Вадим сидел за рулём, вцепившись в баранку замёрзшими пальцами, и смотрел на дорогу сквозь узкую щель, которую дворники успевали расчистить на лобовом стекле. Снег валил стеной, залепляя бронестекло за секунды, и дворники работали на пределе, взвизгивая резиной о лёд. Этот звук — мерзкий, режущий — въелся в уши за последние часы, превратившись в бесконечную пытку. Фары выхватывали из темноты только белое месиво, которое тут же превращалось в сплошную стену. Казалось, что воздух затвердел, превратившись в ледяную крошку, и «Ураган» продирался сквозь неё, разрывая её натужным гулом двигателя.

Катя сидела рядом, прижимая к груди рюкзак. Внутри, в потайном кармане, лежала флешка. Маленькая, почти невесомая. Вадим передал её ей перед самым выездом из шлюза, когда погоня уже была на хвосте. «Держи, у тебя будет надёжнее», — сказал он тогда. И теперь Катя постоянно проверяла пальцами, на месте ли она, не расстегнулся ли карман, не выпал ли драгоценный груз. Каждые несколько минут её рука незаметно скользила под куртку, пальцы нащупывали твёрдый прямоугольник, и только тогда она позволяла себе сделать очередной выдох.

На приборной панели стрелка топлива дрожала в районе полубака. Вадим поглядывал на неё каждые пять минут, хотя понимал — от этого топливо не прибавится. Он считал километры, мысленно перемножал расход на остаток, и каждый раз цифры сходились в одной пугающей сумме: слишком мало. От Воронежа до Екатеринбурга полторы тысячи километров. Всё остальное надо будет искать по дороге.

— Вадим, — Катя нарушила молчание, голос её звучал глухо, приглушённо, будто доносился из-под толщи льда, — сколько нам ещё?

— По карте километров сто пятьдесят до Саратова. Но это если по прямой. А по такой дороге… — Он кивнул на лобовое стекло, где снежная крупа снова залепила всё, что только что расчистили дворники. Резина заскребла по льду с тоскливым визгом, но толку было мало — белая пелена за окном казалась непробиваемой. — Если так пойдёт, к утру только доползём.

— А там будем искать топливо?

— Да. Саратов большой город. Должны быть заправки, склады. Что-то должно остаться. — Вадим говорил уверенно, но сам не верил своим словам. После катастрофы всё, что можно было сжечь, сожгли давно. Люди выгребали бензин из машин, сливали солярку из трубопроводов, разбирали склады Минобороны. А солярка в России — это валюта, её разбирали в первые же месяцы, когда начался хаос. Сейчас найти топливо — всё равно что найти иглу в стоге сена, только цена ошибки была смертельно высокой.

— Потом Тольятти, Уфа, Челябинск и Екатеринбург. Хочется верить что мы доберемся.

Катя кивнула, хотя Вадим заметил, как её губы сжались в тонкую линию. Она тоже понимала, что надежда на топливо в городе — это лотерея с очень низкими шансами на выигрыш. Но другого пути не было. Позади остался «Орион», погоня и та ночь, когда они бежали через шлюз, сжимая в руках флешку с единственной надеждой человечества.

Машину тряхнуло на очередной кочке. Колёса «Урагана» перемалывали снег, лёд и камни, и Вадим чувствовал, как подвеска работает. Восемь колёс — это хорошо, но и у них есть свой ресурс. Каждый удар отдавался в позвоночник, каждый скрежет металла заставлял его сжимать челюсти так, что сводило скулы. Восьмиколёсный вездеход был их единственным шансом, но даже эта машина, созданная для работы в арктических условиях, имела предел.

— Смотри, — Катя ткнула пальцем в боковое стекло, — там огни.

Вадим глянул влево. В снежной пелене действительно что-то мерцало — далёкое, неяркое, но живое. Не звёзды, не отсветы фар. Огонь. Костёр или свеча в окне. А может, и факел, который держит чья-то рука. Огонь в этом мире означал одно: люди. А люди означали опасность.

— Город? — спросила Катя.

— Не может быть. До Саратова ещё далеко. — Вадим сбросил газ, напрягая зрение. Огонь то пропадал за снежной стеной, то появлялся снова, дрожащий, манящий. — Может, придорожное кафе или заправка. Кто-то там живёт наверное.

— Остановимся?

— Нет. — Он покачал головой, хотя самому хотелось проверить. Хотелось увидеть живые лица, услышать голос. Хотелось почувствовать, что они не одни в этом белом безмолвии. Но он подавил это желание. Люди — это риск. Люди могут быть дружелюбными, а могут всадить пулю в башку за пару банок тушёнки. В их ситуации любая встреча могла стать последней. — Нам сейчас не до знакомств. Проезжаем от греха подальше.

Катя понимающе кивнула, но он видел, как её взгляд ещё несколько секунд тянулся к исчезающему огню. Она достала из кармана куртки старую карту, которую Вадим нашёл в бардачке «Урагана» — вдобавок к комплекту для геологоразведки, где были схемы месторождений и топографические планы. Карта была мятой, на сгибах протёртой до дыр, но линии ещё читались. Катя разложила её на коленях, придерживая локтями, чтобы не сдул сквозняк, пробиравшийся в кабину через плохо закрытые двери.

— Тут, вроде километрах в двадцати, заправка должна быть. — Она ткнула пальцем в точку. — Прямо на трассе. Если там конечно что-то осталось…

— Доедем — посмотрим. — Вадим снова прибавил газу, хотя понимал, что топливо тает на глазах.

Если топливо кончится и двигатель заглохнет это будет конец. Тогда придется идти пешком. В метель. По трассе, где ветер сдувает всё тепло за минуту, где каждый вдох обжигает лёгкие, где через час ты перестаёшь чувствовать пальцы, а через два — уже не хочешь идти. Без вездехода они просто трупы, которые ещё не знают об этом.

Огонь остался позади, растворившись в снежной круговерти. Вадим выдохнул с облегчением, а может и с сожалением. Встреча с людьми сейчас была бы смертельной лотереей, но мысль о том, что они снова одни в этом замёрзшем мире, давила на плечи тяжелее любого рюкзака. Одиночество здесь становилось физической субстанцией.

— Вадим, — Катя положила руку ему на плечо, — мы успеем.

— Успеем. — Он кивнул, хотя сам не был уверен.

Семь месяцев до точки невозврата, после которой протокол «Маятника» уже нельзя будет запустить. В отчёте четко было сказано: «По прошествии примерно года процесс станет необратимым». С момента запуска прошло примерно пять месяцев. Семь осталось. Семь месяцев, чтобы преодолеть полторы тысячи километров, найти установку и запустить компенсирующий импульс. Семь месяцев — это много. Или мало. Всё зависит от удачи и от того, сколько топлива они найдут по дороге. И сколько пуль пролетит мимо.

Если, конечно, установка вообще работает. Если она не разбита мародёрами или не затоплена грунтовыми водами. И если «Орион» не отправил за ними новую погоню. Вадим знал, что отправят. В «Орионе» не умели проигрывать. Там сидели люди, для которых слово «необратимо» было просто термином из отчёта, а жизнь — расходным материалом.

— Вадим, — Катя снова тронула его за плечо, на этот раз настойчивее, — тормози.

Он вдавил педаль тормоза, и «Ураган» заскользил по снегу, пока не упёрся колёсами в сугроб. Катя показывала вперёд, на правую сторону дороги.

Там, в снежной пелене, проступил силуэт. Заправка. Старая вывеска «Лукойл» полуоторванная, припорошенная снегом, но здание ещё держалось. Окна выбиты, крыша местами провалилась, но колонки стояли на своих местах, замёрзшие, обледенелые, как памятники ушедшей эпохе. Они напоминали надгробья, а всё здание смотрелось склепом, в котором давно никто не появлялся. Вадим остановился. Рев двигателя стих на холостых, и тишина ударила по ушам после многочасового рёва. Ветер выл в разбитых окнах заправки, играл на обломках вывески, как на флейте, извлекая из ржавого металла тоскливые, заунывные ноты.

— Сиди здесь, — сказал он, доставая из-под сиденья автомат. — Что делать знаешь, если через полчаса не вернусь — уезжай. Бери «Ураган» и вали на восток. Не жди меня.

— Нет, — Катя схватила его за рукав, — я с тобой.

— Катя…

— Я сказала — с тобой. — В её голосе появилась та жёсткость, которую Вадим научился уважать ещё в «Орионе». — Мы теперь вместе. Или вместе выбираемся, или вместе замерзаем. Усёк?

Он хотел возразить, но она смотрела на него так, что все аргументы рассыпались. В её глазах было что-то, что не позволяло спорить. Упрямство. Такое же, как у него. Может, поэтому они и выбрались тогда из шлюза, когда погоня дышала в спину. Вадим кивнул ей, и открыл дверь.

Ветер ударил в лицо ледяными иглами, обжёг щёки, заставил зажмуриться. Воздух был такой холодный, что каждый вдох отдавался болью в носу и горле, будто внутрь заливали кипяток, только наоборот. Вадим натянул капюшон, поправил воротник и шагнул в снег, который сразу же полез в ботинки, обжигая щиколотки ледяной крупой. Катя выбралась следом, прижимая к груди автомат, и они пошли к зданию заправки, увязая в сугробах по колено, а то и по пояс. Снег здесь был рыхлый, свежий, только что нападавший. Никаких следов. Ни человеческих, ни звериных. Просто белое поле, на котором застыла старая заправка, как остов доисторического животного, которое умерло на ходу, так и не добравшись до воды.

Внутри было темно и тихо. Вадим посветил фонариком, который прихватил с собой, и луч выхватил из темноты разбитые стеллажи, перевёрнутые стулья, осколки стекла на полу, которые сверкнули, как алмазная крошка. С потолка свисали обрывки проводов, на стенах ещё держались старые плакаты с рекламой масел и аккумуляторов — их яркие краски давно выцвели до блёклых, мёртвых оттенков и были покрыты инеем. Иней лежал на всём: на прилавке, на кассовом аппарате, на забытой кем-то кружке. Время здесь остановилось в тот момент, когда люди ушли, и с тех пор внутри царила только стужа.

Катя подошла к прилавку, заглянула за него. Ничего. Пусто. Полки, где когда-то лежали шоколадки и чипсы, сейчас пустовали, только пара пакетов с истёкшим сроком валялась в углу, и содержимое их давно превратилось в ледяные монолиты. Кто-то давно всё выгреб, ещё в первые дни или месяцы после катастрофы, когда люди бежали из городов и сметали всё, что можно было съесть или сжечь.

— Топливо, — напомнил Вадим, направляясь к двери, ведущей на улицу, к колонкам.

Снаружи ветер усиливался, позёмка стелилась по земле, заметая следы, и стирая любые доказательства того, что они здесь были. Вадим подошёл к первой колонке, постучал по корпусу. Глухо. Лёд и металл. Он попробовал поднять шланг — тот примёрз насмерть, и когда Вадим дёрнул сильнее, резина издала звук, похожий на предсмертный хрип. Подошёл к следующей. Та же история.

— Бесполезно, — сказал он, возвращаясь к Кате. — Всё замёрзло. Даже если там что-то есть, солярка давно превратилась в гель. Надо искать цистерны или ёмкости под землёй.

— Где мы их найдем?

— Должен быть склад. Или резервуары. На любой заправке есть подземные хранилища. Вопрос — как к ним подобраться.

Они обошли здание с тыльной стороны. Там обнаружилась железная дверь, вмёрзшая в сугроб так плотно, будто кто-то специально залил её водой, чтобы никто не мог войти. Вадим потратил минут десять, чтобы отковырять лёд монтировкой, которую нашёл в багажнике «Урагана». Дверь поддалась с противным скрипом, похожим на стон, за ней открылась тесная подсобка, заваленная какими-то ящиками и бочками. Воздух здесь был спёртым, затхлым, с привкусом старого масла.

Катя посветила фонариком. В углу стояли две пластиковые бочки на двести литров. Вадим подошёл, постучал — глухо, но внутри что-то было. Отвинтил крышку, понюхал. Солярка. Старая, мутная, с каким-то осадком и ржавым оттенком, но пахло именно соляркой. Пахло дорогой и шансом.

— Есть, — выдохнул он, чувствуя, как внутри расправляется узел, который скручивался всю дорогу, сжимая внутренности так, что тошнило. — Есть солярка.

Катя подошла, заглянула в бочку, поморщилась. Солярка выглядела так, словно её сливали с какого-то древнего дизеля, который дымил ещё при царе Горохе. Но она была. И это было важнее всего.

— Пойдёт думаешь? Не запорем движок? — спросила она.

— Пойдёт. — Вадим уже откатывал бочку к выходу, перехватывая её через край, не чувствуя тяжести на адреналине. — Фильтры «Урагана» выдержат. Главное — не литрами, а километрами считать. Двести литров — это ещё четыреста-пятьсот километров пути. А может и шестьсот, если экономить.

Они перекатили бочку к машине, Вадим достал шланг, который нашёл тут же, в подсобке, и начал переливать солярку в бак. Катя стояла на стреме, сжимая автомат, хотя вокруг была только пустота и метель. Ветер завывал на разные голоса, кружил снежные вихри, и в этом танце было что-то древнее, языческое — будто сама зима праздновала свою власть над миром, над этими людьми, которые осмелились бросить ей вызов.

Пока лилось топливо, Вадим думал о том, что это только начало. Это первая остановка, а впереди ещё тысяча с лишним километров. И каждый километр — это риск. Риск не найти топливо. Риск нарваться на людей. Риск, что они всё это делают зря.

Бак наполнился не полностью — в бочке оставалось литров пятьдесят. Но заливать осадок Вадим не рискнул. Он закатил её обратно в подсобку, прикрыл дверь, чтобы не заметало снегом. Может, пригодится кому-то ещё. Может, эта солярка станет чьим-то шансом, как стала их шансом. А может, так и замёрзнет здесь, в этой железной коробке, дожидаясь кого нибудь.

— Всё, — сказал он, забираясь в кабину и захлопывая дверь. — Запас есть.

Катя уже сидела на своём месте, согревая дыханием замёрзшие пальцы. Вадим завёл двигатель, и «Ураган» ожил, загудел ровно, уверенно. Стрелка топлива теперь показывала почти полный бак. Можно было ехать дальше.

Но Вадим не тронулся с места. Снаружи метель усилилась, видимость упала до нуля. Ехать в такую погоду — самоубийство. Можно съехать в кювет, врезаться в дерево или просто заблудиться, а потом кружить по замёрзшим полям, пока не кончится топливо. А если кончится, то кто их найдёт? Кто вообще ищет людей в этом мире? Ветер с воем проходился по корпусу вездехода.

— Остаёмся здесь до утра, — сказал он, глуша двигатель. — Переждём метель.

Катя кивнула, стягивая с плеч рюкзак. Она достала термоэлементы, разломила два, активируя реакцию, и протянула один Вадиму.

— Держи. Замёрзнешь — потом не согреешься.

Он взял, сунул за пазуху, и живительное тепло начало растекаться по груди, по рёбрам, по позвоночнику. В кабине было холодно, но после той гонки по льду и метели даже этот холод казался терпимым. Главное — они выбрались. Главное — у них есть топливо. Главное — они живы. А живы — значит, есть шанс.

Вадим смотрел в окно, где снег залеплял стёкла, превращая мир за бортом в белую бесконечность. В голове крутились цифры, километры, дни. Семь месяцев — это много. Или мало. Всё зависит от того, сколько топлива они найдут по дороге. И сколько опасностей встретят. И сколько раз им повезёт.

Катя положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Она устала больше, чем показывала. Вадим чувствовал, как её тело расслабляется, как дыхание становится глубже, как исчезает та напряжённая складка между бровями, что появилась ещё в «Орионе». Она засыпала, доверяя ему, доверяя этому моменту, который мог стать последним спокойным моментом в их пути. Доверяя тишине, которая не была такой уж пустой — в ней слышалось дыхание другого человека, и это было важнее любых слов.

Он не спал. Смотрел на стрелку топлива, на карту, на снег за окном. Думал о том, что в рюкзаке у Кати лежит не просто флешка. Там судьба всего, что осталось от человечества. Там — расчёты профессора, которые нужно проверить. Там — координаты установки, которая может остановить зиму или, наоборот, сделать её вечной. Если они не успеют, если протокол «Маятника» не сработает, мир останется таким навсегда. Белым. Холодным. Мёртвым. И никто даже не вспомнит, что когда-то здесь было лето, была трава по пояс, было тепло, от которого хотелось спрятаться в тень.

Вадим закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному стеклу. Спать не хотелось, но организм требовал отдыха. Он позволил себе провалиться в полудрёму, где цифры и километры смешались со снегом и льдом, где позади остался «Орион», с его лабораториями и коридорами, где каждый шаг отслеживали камеры, а впереди — Урал, установка, мёртвый город и надежда на лучшее. Надежда, которая была тоньше льда под ногами.

Метель выла за бортом, убаюкивая, заставляя забыться. Где-то там, в темноте, лежала дорога на восток. Дорога, которую они должны были пройти. Дорога, которая могла стать последней. Ветер набирал силу, снег барабанил по броне, и казалось, что весь мир — это маленькая кабина, две фигуры и бесконечный белый шум снаружи.

Вадим уснул, чувствуя, как Катина рука сжимает его пальцы даже во сне. Она держалась за него, как за единственное, что осталось у неё в этом мире. И он держался за неё. Потому что если они потеряют друг друга — всё потеряет смысл. Потому что в мире, где всё замерзло, единственное, что ещё имело температуру, — это два тела, прижавшихся друг к другу в надежде пережить ещё одну ночь.

Снаружи выл ветер, снег заносил «Ураган» всё глубже, превращая машину в сугроб, в холм, в часть этого белого царства. Но внутри было тепло от того, что они были вместе. И пока это тепло существовало, у них был шанс. Маленький, тонкий, как волосок. Но шанс.

От автора

Адмирал, репортер и суперагент расследуют нечто, что ведет человечество к расколу и мистическому ужасу. Космофант, НФ, детектив https://author.today/reader/511428