Сквозь Метель

Снег шёл четвертые сутки. Не стихал, не сбавлял хода. Это был не обычный питерский снегопад — мокрый, рыхлый, быстро превращающийся в слякоть. Этот сыпался ровной, плотной пеленой, без пауз, без просветов. Он не таял. Он копился.

Вадим Ершов стоял у окна своей однокомнатной квартиры на седьмом этаже панельной высотки в Купчине и курил. Окурки давно переполнили стеклянную пепельницу, но он всё равно затушил очередную «Беломорину» об её край. Внизу, во дворе, сугробы уже поднялись выше окон первого этажа. Из-под белого одеяла торчали крыши машин, смутные очертания детской площадки. Две берёзы у подъезда согнулись под тяжестью, вот-вот рухнут.

Он откинулся от стекла, почувствовал холод, идущий от него. Батареи едва грели. В комнате было не больше двенадцати градусов. Вадим натянул на футболку поношенный свитер, подошёл к столу, разбросанные по нему чертежи метротоннелей отодвинул локтем. Включил ноутбук. Индикатор питания мигнул и погас. Электричество снова отключили. Наверное, надолго.

Холод ощущался не как мороз, а как отсутствие тепла. Он не щипал кожу, не кусал, не жёг — просто медленно вытягивал силы, будто из помещения кто-то незаметно откачивал энергию. Вадим сжал пальцы в кулак, разжал. Движение далось с усилием, словно суставы загустели. В таком состоянии человек сначала перестаёт думать о будущем, потом — о времени, а потом начинает экономить движения.

Он подошёл к раковине и повернул кран. Вода пошла тонкой струёй, почти прозрачной, но не холодной — ледяной. Пальцы свело мгновенно. Он закрыл кран и вытер руки о штаны. Давление падало. Значит, насосные станции тоже начали сдавать. Ещё не авария, но тревожный звоночек. В системах так всегда: сначала мелочи, потом лавина.

Газовая плита работала, но пламя было неровным, жёлтым, словно задыхалось. Он поднёс к конфорке ладонь, задержал её на секунду дольше, чем следовало. Тепло ощущалось пятнами. Это тоже был признак. Когда давление в системе нестабильно, пламя первым начинает вести себя неправильно.

Вадим вернулся к окну. Снег продолжал идти. Ровно, плотно, без пауз. В памяти всплыл старый объект — участок тоннеля, где из-за неверного расчёта нагрузок бетон начал «ползти». Не обрушился сразу. Сначала пошли микротрещины. Потом едва заметные деформации. И только потом — хлопок, пыль, тьма. Тогда их успели вывести. Здесь — выводить было некому.

Он не удивился. С первого дня, как начался этот снег, Вадим понял — это не погода. Это системный, тотальный крах.

Он был инженером-метростроевцем. Двадцать лет в грунте, в тоннелях, среди бетона и металлических крепей. Он мыслил категориями нагрузок, давления, точек отказа. И сейчас он видел не снегопад, а последовательный отказ всех систем жизнеобеспечения города.

Сначала отказала авиация. Со второго дня замолкло Пулково. Ни вылетов, ни прилётов. Потом перестали ходить поезда с Московского вокзала. Он слышал гудки тепловозов, пытавшихся пробиться через заносы, но они звучали всё глуше, реже, а потом и вовсе стихли. Общественный транспорт встал на второй день. Автобусы и троллейбусы застряли на маршрутах, их постепенно заносило. Машины скорой и МЧС ещё пытались пробиваться, но их сирены слышно было всё дальше, словно город сжимался под натиском белого безмолвия.

Самое тревожное — молчали снегоуборочные машины. В первые часы они ревели по ночам, пытаясь очистить основные магистрали. Звон металлических скребков по асфальту, рёв дизелей. Потом их рёв стал прерывистым, хриплым. А к концу третьих суток наступила полная тишина. Только шорох падающего снега.

Город не был рассчитан на такую нагрузку. Ни один город в мире не был рассчитан на бесконечный, непрекращающийся снегопад. Крыши рухнут первыми, думал Вадим. Потом линии электропередач. Потом водопровод и канализация замёрзнут. И всё.

Он подошёл к окну снова, прижал лоб к холодному стеклу. Напротив, в таком же панельном доме, в окнах мерцали огоньки свечей, фонариков. Люди сидели по норам, ждали. Чего? Чуда? Приказа? Вадим не верил ни в чудеса, ни в приказы. Он верил в цифры, в расчёты, в предел прочности материалов. И предел был превышен.

Его телефон умер утром. Сеть легла ещё вчера. Интернет пропал позавчера. Последнее, что он успел прочитать, — панические посты в соцсетях, фото занесённых дворов, мольбы о помощи. Потом связь оборвалась.

Он потянулся за рацией. Старый «Кенвуд», который брал всегда на объекты. Включил. Шипение эфира. Ни одного внятного сигнала. Обрывки разговоров, крики, мат. Кто-то пытался координировать что-то на частоте МЧС, но голос был полон помех и отчаяния: «…на Кировском проспекте… требуется эвакуация… нет горючего… повторите…» Потом и это смолкло.

Вадим выключил рацию. Экономить батареи. Он оглядел квартиру. Однушка, сорок метров. Книги по тоннелестроению и геологии на полках. Минималистичная мебель. Фотография на тумбочке — он молодой, в каске, на фоне проходческого щита «Аврора». Больше личного ничего не было. Развёлся пять лет назад, детей нет. Родители в другом городе. Связи с миром — ноль.

Он понял, что нужно действовать. Сидеть и ждать — значит замёрзнуть здесь. Нужно спускаться. В метро. Там тепло. Там есть резервные генераторы, запасы, инфраструктура. Там можно продержаться.

Он стоял посреди комнаты и прислушивался. Не к звукам — к их отсутствию. Дом жил всегда: скрипел, щёлкал, гудел. Сейчас он молчал. Это было плохое молчание. Такое же он слышал перед авариями, когда системы ещё формально работали, но уже не держали нагрузку.

Ждать означало довериться внешнему управлению. А внешнего управления больше не существовало. Даже если кто-то там, наверху, ещё пытался что-то делать, до этого дома, до этой квартиры, до этого двора их решения уже не дотянулись бы. Слишком много промежуточных звеньев. Слишком много отказов.

Мысли работали чётко, без паники. Инженерный расчёт. Городская инфраструктура — пирамида. Основание — метро, подземные коммуникации. Верхушка — всё, что на поверхности. Когда верхушку сносит, основание ещё держится. Нужно уйти в основание.

Он начал собирать рюкзак. Два фонаря с запасом батареек. Нож складной, мультитул. Аптечка — бинты, йод, обезболивающее, антибиотики. Свечи, зажигалки. Сухой паёк — несколько банок тушёнки, галеты, шоколад, соль. Термос он заполнил последним кипятком из чайника — газ ещё работал, но слабо. Из одежды — запасные носки, тёплое термобельё, шапку-балаклаву. Рацию. Паспорт и трудовую книжку сунул на дно — по привычке.

Потом надел самое тёплое — непромокаемые штаны от рабочего костюма, толстый свитер, сверху — зимнюю куртку. Сапоги с термостойкой подошвой. Проверил карманы. Деньги лежали пачкой. Он посмотрел на купюры, усмехнулся и оставил их на столе. Бумага. Теперь она годилась только на растопку.

Последним делом снял с ключей брелок — крошечную копию щита тоннелепроходческого комплекса. Подарок коллег к юбилею. Подержал в руке, ощутил холодный металл. Символ его работы, его жизни под землёй. Сунул во внутренний карман куртки.

Он выглянул в подъезд. Тьма, тишина. Лифт не работал. Спускался по лестнице, освещая путь фонарём. На площадках стояли вёдра с песком — видимо, пытались бороться с возможными пожарами от свечей. Пахло сыростью и страхом.

На первом этаже, у выхода, он наткнулся на соседей.

Чуть поодаль, у почтовых ящиков, стоял ещё один мужчина — плотный, лет сорока, в тонкой куртке и домашних тапках. Он нервно мял в руках телефон, будто надеялся, что тот внезапно оживёт.

— Связь появится, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Утром всегда чинят. Это просто перегрузка.

— Утром будет ещё больше снега, — спокойно ответил Борис.

— Вы что, правда собрались выходить? — мужчина посмотрел на Вадима с откровенным недоверием. — Это же безумие. Там же… — он махнул рукой в сторону двери. — Там сейчас ничего нет.

— Там есть пространство, — сказал Вадим. — И шанс.

— А тут? — голос мужчины сорвался. — Тут дом. Стены. Здесь хоть понятно.

— Здесь понятно, как именно мы замёрзнем, — ответил Вадим.

Женщина с третьего этажа, что обычно жаловалась на шум и мусоропровод, вдруг всхлипнула.

— Я никуда не пойду, — сказала она. — У меня кошка. И я одна. Я здесь останусь.

Никто её не уговаривал. Это было лишним.

Дальше было несколько человек, кучковались в темноте. Узнал пожилую пару — Мария и Борис, инженеры на пенсии. Женщину по имени Ирина с сыном-подростком Алёшей. И ещё одну соседку, которую видел в лицо, но не знал по имени — молодая, в очках, с напряжённым, умным лицом. Биолог, кажется. Катя.

— Ершов! — окликнул его Борис. Старик держался прямо, в старой, но добротной дублёнке. Лицо спокойное, будто высеченное из гранита. — Куда собрался?

— Вниз, — коротко ответил Вадим. — В метро.

Раздался скептический хмык. Это была Катя. Она смотрела на него с нескрываемым недоверием.

— В метро? Там темно, там нет воздуха. Там уже наверняка полно таких же отчаянных, как ты. Или тех, кто похуже.

— На поверхности темнее, — сказал Вадим, не глядя на неё. — И холоднее. А в метро есть аварийные системы. Тепло. Генераторы.

— На какой срок? — в её голосе звучал вызов. Голос учёного, требующего данные. — Генераторы работают на топливе. Топливо кончится. Воздух фильтруется системами вентиляции. Которые тоже отключатся.

— На какой-то срок, — пожал плечами Вадим. — Больший, чем здесь. Здесь мы выдержим дня три. Четыре. Потом замёрзнем.

— Помощь придёт, — сказала Ирина, прижимая к себе сына. Алёша, лет четырнадцати, смотрел исподлобья, но в его глазах был интерес. — МЧС, армия…

— Не придёт, — перебил её Вадим. Он не хотел жестокости, но правда была важнее. — Посмотрите вокруг. Весь город парализован. Вся область. Аэропорты не работают. Железная дорога встала. Дороги завалены. Никто никуда не пройдёт. Мы — сами.

— Он прав, — тихо сказал Борис. Все посмотрели на него. Старик достал из кармана портсигар, прикурил сигарету. Рука не дрожала. — Я блокаду помню. Помню, как ждали помощи. Она пришла, да. Но не сразу. А сначала выживали те, кто не ждал. Кто искал выход сам.

— Это не блокада, — возразила Катя. — Это природная аномалия. Климатический сбой. У него должна быть логика, цикличность. Снег должен прекратиться.

— Должен, — согласился Вадим. — Но, если он не прекратится? Если это новая норма? Что тогда? Будем ждать, пока нас занесёт по крыши?

Между ними повисло напряжение. Фонарь в руке Вадима выхватывал из темноты лица.

— Я иду, — сказал Вадим, отворачиваясь. — Кто со мной — собирайтесь. Только тёплую одежду, только необходимое. Еду, воду, свет. Остальное — мусор.

Он толкнул дверь подъезда. Её заедало снегом. Пришлось налечь плечом. Снежная масса поддалась с глухим стоном. Его окутало белой мглой.

Снег не просто лежал — он давил. Дверь сопротивлялась, будто её держали снаружи. Когда она всё-таки поддалась, внутрь хлынул холодный воздух, плотный, как вода. Вадим машинально прикрыл лицо рукой.

Во дворе пропало ощущение расстояния. Пространство схлопнулось до нескольких метров. Дома по краям терялись в белой пелене, и казалось, что они стоят уже не во дворе, а в каком-то котловане, который постепенно засыпают сверху.

Каждый шаг требовал усилия. Снег принимал ногу и тут же пытался удержать. Вадим шёл первым, проверяя плотность, выбирая, куда ставить ногу. Это было похоже на движение по свежему грунту после обвала — нельзя спешить, нельзя делать резких шагов.

Двор был похож на кратер на другой планете. Снег лежал ровным, нетронутым слоем выше человеческого роста. Тропинки, которые пытались протоптать утром, уже исчезли. Вадим включил фонарь, направил луч вперёд. Снежинки кружились в его свете, бесконечные, неумолимые.

Он начал пробивать путь к проезду между домами. Шаг утопал по колено, иногда по пояс. Дышать было тяжело — морозный воздух обжигал лёгкие. Но он шёл методично, как машина. Откидывал снег руками, утаптывал.

Сзади послышались звуки. Оглянулся. Борис шёл за ним, помогая Марии. За ними — Ирина с Алёшей. И, немного поодаль, Катя. Она тащила свой рюкзак, лицо закрыто шарфом, но в её позе читалось упрямство. И вызов. «Посмотрим, куда ты нас приведёшь».

Вадим развернулся и продолжил путь. Его не интересовали их мотивы. Важен был результат. Группа выживания увеличилась. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — больше рук, больше глаз. Плохо — больше ртов, больше проблем.

Они выбрались на проезжую часть. Вернее, на то, что ей было. Дорога превратилась в белую равнину между серыми стенами домов. Кое-где из сугробов торчали крыши автомобилей, словно надгробия. Света нигде не было. Только отсвет снега в темноте.

Через несколько минут Вадим перестал чувствовать пальцы ног. Не боль, не холод — просто отсутствие. Он шёл по памяти, ориентируясь по силуэтам домов, по тому, как улица должна была изгибаться. Один раз они свернули не туда и упёрлись в сугроб, который оказался выше роста. Пришлось возвращаться, тратя силы, которых и так было впритык.

Алёша поскользнулся и упал, исчезнув в снегу почти целиком. Его вытащили молча. Никто не шутил, не ругался. Слова только отнимали дыхание.

Вадим знал дорогу до станции метро «Купчино» наизусть. Пятнадцать минут пешком в нормальных условиях. Сейчас — час, если повезёт.

Они двигались цепочкой, след в след. Вадим прокладывал путь, Борис замыкал. Шли молча, экономя силы. Только тяжёлое дыхание да хруст снега под ногами нарушали тишину.

Через полчаса пути они вышли на Бухарестскую улицу. И тут Вадим остановился. Все замерли позади.

Посреди улицы, вмёрзший в снежную массу, лежал на боку длинный, обтекаемый вагон трамвая. Последний поезд, пытавшийся уйти из города. Он не доехал. Снег сковал его, как ледяной саркофаг. Окна были тёмные, но в одном из них, в самом хвосте, мерцал тусклый огонёк. Свеча или фонарик. Кто-то ещё был внутри. Живой.

— Боже мой… — прошептала Ирина.

— Идём, — сказал Вадим, не глядя на поезд. Его мозг уже проанализировал ситуацию. Спасать тех, кто внутри? Нет. Нет инструментов, нет времени. Подойти к окну? Бесполезно. Они либо выберутся сами, либо нет. Эмоции — роскошь, которую нельзя себе позволить.

— Мы не можем просто пройти мимо! — Катя шагнула вперёд. — Там люди!

Свет в хвосте вагона дрогнул. Не просто мерцнул — словно кто-то внутри неловко прикрыл его рукой. Потом раздался глухой стук. Один. Второй. Будто пытались дать знать, что их видят.

Вадим автоматически прикинул расстояние. Толщина снега. Время. Температуру. Сколько сил уйдёт, чтобы подойти вплотную. Сколько — чтобы вскрыть дверь. И сколько — чтобы потом тащить людей, которые уже провели здесь несколько суток без тепла и еды.

Ответ был очевиден и оттого особенно тяжёл.

— Там трупы, которые ещё не поняли, что они трупы, — жёстко сказал Вадим. — Если они не смогли выбраться из поезда, они не справятся с тем, что дальше. Мы не можем тащить на себе мёртвый груз.

— Это бесчеловечно!

— Это реалистично.

Они смотрели друг на друга через снежную пелену. Фонари выхватывали пар от их дыхания.

— Он прав, девочка, — тихо сказал Борис. — Не время для добрых дел. Время — для нужных.

Катя сжала кулаки, но промолчала. Она ещё раз бросила взгляд на мерцающий огонёк в вагоне, потом развернулась и пошла за Вадимом.

Они обошли поезд, утопая в снегу.

Вадим не оборачивался, но чувствовал её взгляд у себя в спине. Ненавидящий, осуждающий. Ему было всё равно. Он был инженером. Он строил тоннели. А тоннели строят не для спасения душ, а для перемещения тел из точки А в точку Б. Сейчас точка А — это смерть на поверхности. Точка Б — шанс под землёй. Всё остальное — детали.