Сквозь смерть, или тайна Кад Годдо

«Они проросли сквозь бетонные плиты, стали теми, кто диктует правила. Каким-то образом (может быть, об этом знал мой отец, когда всё только начиналось), пока люди воевали, деревья научились контролировать воздух и воду и сделали их непригодными для потребления. Это было торжество природы, преодоление ею смерти и разрушения, которые несли в себе люди, распространяя это, где бы ни появлялись».

Старая Олвен отложила тетрадь в сторону. Три предложения, и уже болят глаза – вот он, её предел. Жалкое зрелище. Закрыла веки, решила отдохнуть. Лёна бы одобрила, не спи она сейчас рядом. Раннее утро, старческая бессонница.

С очками было проще, но их пришлось закопать, как и всё из неестественных материалов, особенно что пахнет. Такие вещи нынче ставили под угрозу и здоровье, и даже жизнь. День назад они простились с Хриз – последней взрослой в деревне, кроме неё. Подготавливая тело, снимая одежду, чтобы использовать её дальше, как бы это ни звучало, Старая Олвен обнаружила медальон, медный, с металлическим запахом. Глупое решение: как можно расстаться с синтетикой, сменить имя, привыкнуть к новым порядкам, но выбрать смерть из-за жалкой сентиментальности? Покинуть Старую Олвен и детей… а ведь один из них ребёнок Хриз. Вель, бедная девочка, самая младшая в деревне, занималась вместе с матерью огородом. Больше не плачет, но до чего теперь тихая.

Имя Вель последним высечено на Камне, но находится на нём выше всех. Следующее поколение – Старая Олвен надеялась – будет ещё выше, и это продолжится, пока не понадобится второй камень. И третий, и четвёртый… Пускай сейчас живых имён всего семь – это делает их лишь более ценными. Стоящими того, чтобы сохранить каждого в этой новой истории, навсегда порвавшей связь с человечеством.

Хриз она зачеркнула: из всех поступков людей, взрослых, не принявших Лес и не принятых им в ответ, её поступок Старая Олвен отказывалась понимать и прощать. Неужели Вель не стоит того, чтобы остаться? Почему? Неужели из-за того, что девочка родилась не тогда?

Ребёнка не было на фотографии в медальоне, не было в идеальной жизни, по которой тосковала Хриз. Может, поэтому Мабон дал покойнице это имя? Хризантема, тепличный «золотой» цветок. Сама Старая Олвен была белым клевером, живучим и невероятно удачливым. Только удачей она могла объяснить, что при своём возрасте приспособилась к изменениям. Молодые и то не все выдерживали вакцину, единственную, которую успели создать учёные, когда вода и воздух стали отравой.

И Старая Олвен, в отличие от Хриз, была благодарна за подаренный шанс. Правда, она не знала, кому молиться, чтобы это продолжалось как можно дольше – Богу или деревьям? Детей, на всякий случай, Старая Олвен наставляет обращаться к последним. Всё-таки они теперь друиды. Не люди. Ради выживания в них не должно быть ничего человеческого.

Старая Олвен встала с ковра из шкур и высушенной Лёной травы и убрала ручку в мешок, в самый дальний карман, к другим безобидным, но всё ещё неестественным продуктам цивилизации. Единственная блажь, и то на время. Ручек осталось две, несмотря на жёсткую экономию. Скоро придётся всё это закопать и писать до смерти только пером.

Наверное, дети, которые писали пером только пару раз в жизни, а в основном учились на песке, даже не помнят, что такое ручка. А Вель и не видела.

Старая Олвен вышла из дома, девичьего шатра-палатки из шкур и с трудом добытых толстых ветвей и стволов молодых деревьев. Как же Мабон ругался – однако всё же помог, после половины умерших, – когда они только осели и поняли, что принесённые с собой шесты не подходят. Что они лишь приблизят смерть. Ведь в любой момент может вырасти золотарник, высокий сорняк с мелкими жёлтыми цветами, скучкованными, как гроздья винограда или сирень.

Она плохо разбиралась в растениях, хотя и называла себя друидом. Даже спала, прижав к груди рога из дуба, украшающие её седые косы. Вроде очередная мера защиты, чтобы деревья не приняли за человека, однако Омел сделал их очень красивыми. Славный мальчик, пусть не охотится из-за здоровья, но зато мастер на все руки – вырезал каждому рога из их дерева-покровителя, и все как-нибудь отличаются. Не как рожки оленя, продаваемые в прошлом на Новый год. По ним видно, что не из магазина и не обработаны химией. Надевая их на голову, Старая Олвен, пусть ненадолго, чувствовала себя настоящим друидом.

У детей такой проблемы не возникало. Они верили в это всей душой, как и словам, что люди есть какой-то иной вид. Кто-то, кто вымирает и на чьих ошибках им, друидам, нужно учиться.

Лёна и Вель не проснулись. Или сделали вид, если учитывать их обострённые органы чувств. Не как у троих маленьких охотников, но тот в Лесу, Мабон, всё равно постарался, чтобы девочки знали необходимое для выживания. А через несколько поколений эволюция закрепит это дело. Оставит позади её и ей подобных. В отличие от детей и Мабона, Старая Олвен плохо видела, слышала и чувствовала запахи. И, самое главное, не умела ходить бесшумно, невесомо, так, чтобы не причинять вред растениям. Потому в Лес её и не пускали. Она и не стремилась.

Задумалась. Астер уже должен прийти с рыбалки. Старая Олвен окинула взглядом их «деревню», состоящую из двух «домов» у реки, маленькой мужской и большой женской спальни, в холода становящейся общей: негусто, но и живут здесь семеро. Его растрёпанную макушку нигде не видно – тумана не было, так что на реке тоже – значит, Астер снова за своё.

Его опоздание не помешает завтраку, ведь всё, как обычно, было пожарено ночью, когда растения спят и не чуют запах костра. Но это не мешало Старой Олвен тревожиться, хотя мальчику свойственно задерживаться и искать на свою голову приключений. Пока выходил целым, но надолго ли это? Однажды Ромаш, старший из близнецов, привёл в деревню живого кабана. Как она поняла, хотел его одомашнить, подобно своему волчонку. Затея провалилась, причём Астера, возвращавшего в Лес животное, чуть не проткнули клыками.

И это Старая Олвен ещё не вспомнила, как много из-за Леса умерло взрослых. Все, кроме неё и Мабона – друга отца, его коллеги-биолога, осевшего здесь задолго до них.

Астер вернулся, когда они уже завтракали: Старая Олвен, близнецы Ромаш и Подоро, Омел, Вель и Лёна. На плече старшего мальчика сидел голубь, их, один из почтовых, для обмена новостями с соседними деревнями – такими же выжившими, не называвшими себя друидами, однако тоже успевшими приспособиться. С каждой неделей они всё меньше выходят на контакт, всё меньше общин связывается со Старой Олвен. То ли переселились и голуби недолетают, то ли не чувствуют необходимости в переписке. Или деревни исчезают, одна за другой проигрывая враждебным растениям. О последнем варианте Старая Олвен предпочитала не думать. Что ждёт их, если и бóльшие поселения не выдержали натиска природы?

Вместе с Астером пришло два человека: на вид его ровесница и мужчина, представившийся Дианом Кехтом, травником, который ищет ответы.

– ...Я услышал о друиде, живущем в Лесу и устойчивому к испарениям, – сразу начал он с дела, хотя и принял приглашение сесть и угоститься их пищей: рыба, мясо и ещё раз рыба. Для детей также были огурцы с огорода, за которым ухаживали Вель и теперь Лёна вместо Хриз, и плоды с деревьев – конечно, собранные правильно, только упавшие и потому не токсичные, но Олвен ли рисковать? Не с её слабым иммунитетом.

Девочка, как и Диан Кехт, тоже не притронулась к растениям. В первую очередь её пленила вода, налитая в глиняную необожжённую кружку. Астер дал ей свою, для мужчины же Лёна принесла посуду Хриз.

– Меня зовут Старой Олвен, – никуда не торопящейся и не торопящей других, ей не понравилось отношение травника. Точно также ей не понравилась его одежда, вся в карманах и, верно, синтетическая. Только панама плетёная. Если тот хочет к Мабону в Лес, надо закопать и найти замену.

– Или бабушкой, – вставил Астер, улыбаясь своей ровеснице.

– Олвен? Интересное имя, – знающая ухмылка. – Вы сами его выбрали?

– Мой отец.

– Он был нео-друидом? – дети переглянулись, впервые услышав часть с «нео». Они молчали, затаив дыхание. Старая Олвен их полностью понимала: наконец взрослые говорят что-то интересное.

– Да. Полагаю, как вы и Мабон[1]. Он взял имя Испаддаден[2], – нео-друиды любили кельтскую мифологию, и отец не был исключением.

– Слышал про него, хоть и недолго пришлось пробыть в их рядах. Я присоединился незадолго до катастрофы…

– А через два года, одним из последних, но это общество всё равно распалось. Знаю. Растения безжалостны даже к тем, кто признают их значимость, – несмотря на одежду, навлекающую на себя смерть, Диан Кехт выглядел странно здоровым. Загорелый, высокий, темноволосый. С небольшой щетиной и небрежной косой средних размеров. С нетерпеливым, но по-детски любопытным взглядом, который придавал ему добрый вид. Молодой, около двадцати, максимум тридцать, если, подобно ей, попал под замедленное старение. Вот уже десять лет как на лице Старой Олвен больше не появляются морщины. Она такая же подвижная, как когда растения отравили первый город.

– Однако мы многое узнали. И я намерен продолжать поиски, до тех пор, пока не смогу собрать полную картину. А для этого мне нужен Мабон и узнать, что он думает о Кад Годдо.

Краем глаза Старая Олвен заметила, как стеснялась незнакомца Лёна, старшая из детей, из-за тихого нрава отдавшая бразды лидерства Астеру. Длинная русая коса до пола и рога из берёзы, закрученные как у овцы, – с ярко-зелёными глазами, её маленьким ростом, тонкой фигурой и, конечно, одеждой из листьев девушка была похожа на фейри.

Жаль, у травника уже была спутница, даже если он решил бы остаться. Или она снова рано делает выводы? В конце концов, у них такая разница в возрасте, однако они явно не родственники…

– Прежде чем говорить о Мабоне, я хочу услышать второе имя, – сказала Старая Олвен. Также одним жестом послала Подоро рыть яму, а другим – Вель на караул. Вдруг, преодолев низкий забор из камней, рядом зацветёт золотарник. Учует синтетику, сообщит всему Лесу – и их поляну тут же наполнят ядом. А так Вель, если что, аккуратно вытащит его с корнем и пересадит за забор к деревьям.

– Света, – прозвучало два голоса: Астера и самой Светы. У девочки были веснушки и короткие светлые волосы с чёлкой, закрывающей глаза. Давно за ними не ухаживали. И за одеждой… непонятно, синтетика или нет, но ей пришлось многое пережить.

– Людское имя, – фыркнул Ромаш. Он осматривал голубя.

– А вы не люди? – Света взглянула на Диана, но не нашла поддержки либо такого же недоумения.

– Мы друиды, – ответил Омел, уже взявшийся чинить одну из удочек. Не любит просто сидеть без дела, даже при разговоре с новыми лицами. Такой серьёзный, а всего двенадцать лет. – А вы?

– Мы тоже, – за двоих ответил Диан.

– Я из деревни, которая была на поле и находилась рядом с колодцем.

Ромаш, взяв голубя у Астера, подтвердил:

– Да, этот оттуда. Из плохого – у него ранена лапка, причём на ней след, как от верёвки. Не знаю, сможет ли нормально ходить.

– Простите, это я виновата, – Света рассказала, как в жару пересох колодец, их единственный источник воды. Пока взрослые пытались решить проблему, соков из упавших плодов стало недостаточно, и они начали рвать ещё висевшие. После этого отравления участились, а затем Лес и вовсе счёл деревню скоплением вредителей.

– ...Мы могли бы пережить газовую атаку. Не привыкать. Каждый житель деревни носит фильтрующую маску, даже те, кто всегда за стенами. Они у нас намного выше человека, не пропускают золотарник и большинство газов снизу. Но растения поступили хитрее, – Света всхлипнула, но продолжила говорить. – Они стали отравлять и то, что было прежде безопасно – упавшие плоды. Так мы лишились всего.

– А когда-то их не считали разумными, – только и сказал Диан, ожидая, когда вспомнят о Мабоне. Для детей-друидов это тоже не было откровением. Но они, по крайней мере, сочувствовали. Астер побежал вглубь шатра и принёс девочке платок. Однако Света, с благодарностью взяв, всё же не заплакала.

– Как же ты выжила? – спросила Старая Олвен.

– В это время вы прислали в деревню голубя. Как сказал Ромаш… Это ведь твоё имя?

– Да, – кивнул мальчик с волчьим взглядом и множеством мелких косичек. Всем в деревне полагались рога и косы, но и то и то у него самое короткое. Как объяснял Ромаш, для удобства передвижения в лесу. Рога Астера и Подоро тоже были короткими. Как у козлят.

– Ромашка он, – хмыкнул Омел.

– Заткнись, Омела. Ты вообще растение-паразит.

– Полезный паразит, – вставил Диан. – У омелы много целебных свойств.

– Так что было дальше? – обратилась Лёна к Свете, направляя диалог в нужное русло. Её любимый миротворец, всё это время молчала, но вмешалась, как только началась ссора. Астер не такой восприимчивый: для него это был просто типичный разговор между Ромашем и Омелом. Подерутся – тоже не беда, и всё равно что у последнего слабое здоровье.

– А, да. Как сказал Ромаш, я привязала к лапке голубя верёвку, чтобы идти за ним, пока тот пытался лететь обратно. Я хотела взять у вас воды для деревни и, в зависимости от опасности пути, наладить как-нибудь поставки…

– Сколько тебе? – спросила Старая Олвен.

– Четырнадцать.

– Неплохо, – как и Астеру. – Умно, – и глупо одновременно, но последнее компенсировала удача.

– Только вряд ли уже есть кого спасать, – вмешался Диан. – Придя в деревню, среди недавно умерших я увидел лишь нескольких живых, и то те были на последнем издыхании. Их поручение Свете было скорее надеждой, что она найдёт новый дом.

– Вы не говорили…

– Они просили молчать, пока мы не дойдём до деревни. Пришлось пообещать, иначе бы мне не сказали, в какой ты стороне.

Из глаз Светы потекли слёзы, и она выбежала из шатра. За девочкой отправился Астер. Затем Старая Олвен подала знак, и Ромаш, Омел и Лёна тоже разошлись по делам.

– Сколько вас было? – спросил Диан, когда они остались наедине. – В самом начале деревни.

– В три раза больше.

– Вы примите Свету?

– Не думала, что вас это заботит.

– Оставим формальности. Да и вы старше… И вообще, я же не бездушный, просто учёный. И я имел ввиду, станет ли Света своей, ну, с этими друидными штуками.

– Всё зависит от Мабона: если он выберет ей дерево-покровителя и новое цветочное имя. Однако девочке уже четырнадцать… Есть вероятность, что Мабон сочтёт её слишком взрослой, чтобы, как он выражается, «принять Лес».

– Но вы же «приняли».

– Лишь формально: Мабон дружил с моим отцом и не смог отказать в дереве-покровителе.

– Как по-человечески, – усмехнулся Диан.

– И у него есть моменты просветления, – но чем он старше, тем меньше их становится. – А так, хотя я и старейшина, жизнь деревни не завязана лишь на мне. И не только на Мабоне – нам обоим чего-то не хватает. Может быть, Астер станет первым настоящим друидом: и старейшиной-лидером, и шаманом, знающим тайны Леса. Но не я, Старая Олвен, или Мабон, сходящий с ума от жизни в Лесу и всё больше пугающий Кадом Годдо.

– То есть вы ему не верите? В то, что он говорит с Лесом.

– Не знаю. Я многое не знаю. Вот каким образом Мабон спит в Лесу, когда ночью там невозможно дышать? Или как он узнаёт многие вещи…

– В том числе о Кад Годдо?

Старая Олвен нахмурилась:

– Не говори о Кад Годдо. Он помешан на этой битве деревьев[3]. Привиделось во сне, как они двигаются, и счёл, что Лес показал ему будущее. Грозит этим Кад Годдо теперь, как Страшным Судом…

– Понятно, – положил он руку на подбородок. – Что ж, осталось узнать всё у самого Мабона.

– Только смени одежду. Лёна найдёт тебе что-нибудь.

– Не обязательно. Пусть сочтут человеком – я пройду и в дыхательной маске.

– А потом ты вернёшься, и нашу деревню Лес тоже сочтёт скоплением вредителей.

– А если я не вернусь?

– Вернёшься, – повторила Старая Олвен. Пусть она и не была шаманом, но иногда знала, что говорила.

Диан Кехт ушёл в Лес, и этот день продолжился как другие.

***

Астер был смешным. Дикий мальчишка: долговязый, босой, с ломающимся голосом, в нелепых козлиных рожках. В одежде, похожей на современную, – в футболке и шортах, но сделанных из шкуры оленя.

«Сам поймал», – хвастался Астер, пока они шли к его деревне. И Света поняла, как же ей не хватало такого лёгкого, детского поведения. Лес вдруг перестал казаться капканом, впервые обрёл краски: зелёный раскрылся во всех оттенках, а, помимо золотарника, закрывающего траву, стали виднеться и другие цветы.

На нём не было маски, в отличие от неё и Кехта. В первый раз Света видела человека, не привязанного к фильтрующему противогазу. Это противоречило всему, что говорили учителя в деревне: о вакцине, о том, что люди приспособились к изменившимся воде и воздуху, но всё равно отравлялись ядом растений при большой его концентрации. А растения его не жалели. Яда. Стоило тронуть, на что-то наступить, и всё вокруг стремилось тебя отравить. Цветы жалили кожу, а деревья лишали кислорода, заполняя пространство и плоды своими газами.

Диан Кехт, до того как они встретили Астера, сказал, что им здесь ещё повезло. В этом удалённом краю нет растений, узнающих врага-человека по его коже и запаху. Только по тому, что они носят с собой: пластику, синтетике, металлам, по любой химии с неестественным запахом – и, конечно, по действиям людей. Ведь животные не жгут костры, не рубят деревья… Не причиняют такой вред.

– Но зачем мстить всем? – возмутилась тогда Света. Перед глазами стояла её деревня, её друзья, умирающие от обезвоживания. Ни дождя, ни даже росы, лишь сухой царапающий горло воздух. Было мясо, но под конец ни кусочка не могло пролезть внутрь. Была кровь животных, но от неё Свету тошнило, и это только ухудшало ситуацию. Тогда она сбежала, под предлогом поиска помощи. – И зачем продолжать это сейчас? Нас стало мало, мы усвоили урок.

Кехт усмехнулся:

– Месть? Это лишь эволюция, просто новый защитный механизм. Даже не новый, а усовершенствованный. Растения давно способны выделять яды, чтобы их активно не портили. Возьмём акации: как только тот же жираф начинает есть листья одного дерева, оно, выделяя газ этанол, сообщает остальным рядом об угрозе, и те в течение 5-10 минут увеличивают содержание танина. Это не самое ядовитое вещество, но в большом количестве оно смертельно. Со временем жираф понял это и научился не быть слишком жадным.

– А мы понять не успели… – с горечью резюмировала Света. Стоило выйти из деревни, как оказалось, что её кормили ложью. Нет никакой новой межвидовой войны. Люди лишь столкнулись с последствиями. С последствиями своей жадности, слепоты, своего небрежного отношения к природе.

– Скорее, мы в процессе понимания, – смешок и беззаботный ответ. – Кто же знал, что жалить сможет не только крапива. И не только жалить, а убивать… Это-то и волнует: каким образом простая самозащита в пару лет достигла таких масштабов? – с каждой фразы Кехта сочился восторг.

– Вы не верите, что растения стали живыми? – он пугал её, этот мужчина, пусть он также спас её от жажды, предложив всё, что осталось у него в фляге, а затем найдя для них источник и укрытие от Покрова на ночь. Когда лес засыпает и для самозащиты все растения выделяют яд, перемещение даже в лучшей фильтрующей маске становится для человека невыносимым.

– Не больше, чем они были раньше. Я не верю ни в магию, ни в друидов, и я хочу узнать, кто или что именно запустило такие изменения.

Глаза Кехта горели одержимостью, напоминая Свете болотные огни, как она их представляла по рассказам: мутно-зелёные и приводят в топь, откуда человеку уже не выбраться.

– Друиды? – сменила тему. Типа люди-волшебники?

– Да, мы как раз идём к ним. Ты не знала?

Через час они встретили Астера.

– Я увидел вас с дерева, – сказал мальчик после того, как все представились.

На секунду Света поверила, что магия существует: как иначе человек мог забраться на растение?

– Каким образом? – недоверчиво спросил Кехт.

– Не вас самих – вы пугали птиц, – Света, даже в натуральной одежде, не могла ходить, не тревожа растений, и раз в пару минут вызывала вспышки яда, окружавших их и заодно всех животных поблизости газовым облаком. «Новый защитный механизм» мог затрагивать не только людей. В «сговоре флоры», как сказал один учитель, фауна явно не участвовала.

Астер провёл их в деревню. В её новый дом, так как в прошлом, видимо, все умерли. Зачем было рассказывать это именно тогда?..

Света села, прислонившись спиной к камню. Слёзы высохли. Взглянула наверх: солнце всё также палило, делая небо скорее синим, чем голубым («цвета глаз Астера» – мелькнула мысль). Не привыкать, Света не помнит, был ли вообще на её памяти снег. «Сговор флоры» пришёлся на потепление: зима стала короче, но теперь в их местах это самое любимое время года. Ведь оно означает два месяца голых ветвей, шестьдесят дней без гнёта растений.

Ухудшало настроение другое: нет ни облачка, как и все эти две недели, – значит, нет ни надежды на дождь. Но зато прохлада от реки… Света только сейчас поняла, как же ей жарко и насколько её одежда пропиталась ядом леса и потом. Это были тяжёлые две недели.

Астер быстро догнал её, как всегда бесшумно, словно не тревожа ни одной травинки под ногами. Он единственный был здесь без косы, и его короткие каштановые волосы смешно вились во все стороны. Астер не утешал. Просто сел рядом, и, пока Света высмаркивалась в данный раньше платок, стал рассказывать ей смешные истории: как его друг, Ромаш, привёл кабана и того еле загнали обратно в лес; как Астер просил Омела вырезать ему рога подлиннее, оленьи или закрученные спиралью, чтобы он был похож на бабулю Олвен… но Омел сделал козлиные и постарался только над рогами девочек.

«Но ничего! Он вырежет, что я хочу, когда я стану главой деревни!» – Света не определилась: то ли Астер по жизни слишком уверенный, то ли так притворяется, напускает вид, чтобы поднять ей настроение.

– Хочешь искупаться? – спросил мальчик, словно не имея никаких дел, кроме неё. Кто он такой, раз остальные уже работают? Девочка лет шести, видно, дежурила, один из близнецов рыл яму, блондин с удочкой продолжал её починку – все они, пусть специально не смотрели, наверняка их слышали и краем глаза следили. Это было неловко: плакать, разговаривать и бездельничать в таком маленьком поселении.

– Я думала, вечером…

– Да-да, помоешься, а пока просто в воду. В начале не глубоко. О, я покажу! – Астер разбежался и прыгнул в реку.

Тот, кто копал яму, один из близнецов, ободряюще улыбнулся. Кажется, у неё нет иного выбора… Подойдя к реке, в одежде, как и мальчик, Света стала медленно погружаться. Вода достигла груди. Астер звал дальше, но она отказалась. У её деревни не было реки, и никто не мог научить там плавать.

Шмыгнув носом, Света улыбнулась. Это было чудесно – быть окружённой водой.

Затем, когда они мокрыми направились к Лёне за одеждой, Астер продолжил рассказывать истории, уже менее смешные: о том, у чего они сидели, как этот камень важен для их деревни; о том, как недавно умерла мама Вель и как хорошо, что появилась Света и теперь она поможет с огородом; о том, что каждое имя здесь означает растение и считается, что название цветка лучше омелы, щавеля или подорожника («Но не лучше льна», – добавила Лёна); о том, что рога делаются из дерева-покровителя и материал выдаст Мабон, живущий в Лесу, когда он сочтёт её достойной… От всего этого болела голова и по коже бегали мурашки.

– Если сочтёт, – добавила Лёна, подгоняя одежду под размер Светы. Ей, по словам девушки, повезло – у них как раз высохло постиранное «уже ненужное» платье. Длинное, на взрослого, однако всё исправимо. – В конце концов, Свете уже четырнадцать, она жила в поле и после пережитого может не захотеть так рисковать. И это правильно, Астер, а ты слишком давишь, и тебе надо учиться манерам.

– Спасибо за платье, – первым делом Света прикрепила сумку с маской. И только затем она покрутилась, удивляясь этой одежде из листьев.

– Обращайся, – в старшей девочке, Лёне, было что-то пугающее – может, дело в живых ростках на её белых закрученных рогах. Как будто и правда она друид, а не человек.

На самом деле, всё здесь её пугало. От забора, не защищающего от Леса, который можно просто перешагнуть, до самих называющих себя друидами. За исключением Астера. Несмотря на чрезмерную прямоту, он казался Свете вполне человечным, пусть во время дороги его кожа и волосы иногда сливались с корой деревьев. Лишь глаза, необычно синие, не терялись на фоне леса.

Они вышли из палатки, названной Лёной «мастерской». Астер остался в мокром: «само высохнет».

– Ты и правда боишься Леса? – спросил он. Может, она поспешила принимать как факт его характер.

– Я боюсь смерти, а лес – главный её источник

– Нет, – нахмурился Астер, – ты неправа. Лес и смерть не одно и то же. Лес ранит, но только тех, кто не может с ним обращаться. И если Лес убивает, то убивает милосердно, сразу, не мучая, как некоторые змеи. Я тебе докажу.

– Не надо, – но его уже было не успокоить.

– Смотри, Диан идёт к Мабону. Проследим за ним! – Астер вмиг перепрыгнул забор и позвал Свету за собой. Снова в Лес. Она оглянулась, но никто их не останавливал. Ей хотелось по привычке подойти к взрослому, учителю, маме, папе, и получить тираду, насколько это плохая идея. Но из взрослых была только Старая Олвен, и никто, видимо, не обязан спрашивать у неё разрешения.

Света надела маску и отправилась за Астером, не чувствуя такой страх, как должна. Это было приключение, словно из книг, которые остались в её деревне. Это был способ забыться.

Она старалась повторять всё за Астером, идти след в след, но всё равно вызывала вспышки яда. Он вдыхал газ, иногда кашлял, но нисколько об этом не беспокоился.

– Ничего, вот дадут рога, и Лес не будет так к тебе враждебен, – тихо успокаивал Астер и продолжал вести их за Дианом Кехтом. Сама она уже не видела мужчину – её друг (кем он может быть, если не другом, после всего пережитого?) держал их на расстоянии, словно они вдвоём охотники, неумолимо преследующие добычу.

– Пещера Мабона, – прошептал мальчик, и они стали подслушивать у входа. Точнее, Астер. Света ничего не слышала, но он сразу повторял ей сказанное.

– Вам стоило тоже сменить имя. На Мак.

– Ты кто такой?

– Диан Кехт, травник, приятно познакомиться.

– Брешешь. Какой травник, чёрт, будет носить синтетику? Так ты травишь, что бы ни собирал.

– Изучающий отравленные растения. Понимаете, я скорее учёный, биолог-ботаник, но теперь так не говорят.

– Слышишь, я не дурак. Я знаю твоё имя – ты из общества, основанного мной и Испаддаденом.

– Знаю, что вы умный, – Света не видела, но Кехт наверняка ухмыльнулся. – Вы просто под воздействием мака. Так вы разговариваете с деревьями?

– Отвали, если не веришь. Они разумны и живут гораздо больше нас.

– Поверьте, я последний, кто отрицает разумность у кого-то, кроме человека: тот же золотарник и до катастрофы вполне умел посылать другим сигналы, чтобы сородичи выделяли соединения против того же листоеда. Некоторые люди не могли бы сделать и этого.

Теперь даже Света слышала смех: кряхтящий, но раскатистый. Не смех Кехта, если этот бездушный травник-не-травник вообще способен смеяться.

– Да, малец, мы бы сейчас до сих пор жили в городах под каким-нибудь куполом, подними люди вовремя тревогу. А когда деревья стали быстрее: расти, реагировать, атаковать ядом – было уже поздно. Да и растения в принципе, тот же золотарник… гад, распространил эту заразу. И так был паризитом, мешал посевам…

Света прошептала: «А он точно говорит это Кехту?» Астер пожал плечами и продолжил.

– Это я всё знаю. Объясните мне вот что: что такое это ваше Кад Годдо? Только не говорите, что какая-то битва деревьев или про то, что деревья были как люди. Что это? Название проекта? Признайтесь: нео-друиды вызвали это своими экспериментами?

– Да как ты смеешь?! – это Света тоже уже слышала.

– О, вы протрезвели? Что вы сделали: мутация всей флоры в одном месте или мутация нескольких экземпляров? Я очень долго над этим думал… Вы не против, если я всё здесь осмотрю? – повторял Астер слова Кехта. Слова Мабона раздавались и так.

– Убирайся!

– Мы должны помочь, – зашептала Света, – при троих Кехт не будет таким наглым.

Она не была в этом уверена.

– Мабон знает, что мы здесь. Его слух лучше, чем у всех нас, – ответил Астер, хотя тоже казался обеспокоенным. – Он позвал бы нас, если хотел бы. «До чего дотошно упакованный росток…» Это сказал сейчас Кехт.

Они продолжили подслушивать, беспомощные, напряжённые и не знающие что будет дальше.

Пошёл дождь. Почему именно сейчас, так поздно, когда все её близкие уже умерли?

– Убирайся! – проревел Мабон. – Мы изучали самые старые деревья в мире! И представляешь, малец, – да, был Кад Годдо, было, чёрт возьми, время, когда деревья, как сейчас, могли дать отпор людям!

– И вы его вернули… Не специально, конечно.

– Убирайся!

Диан Кехт вышел из пещеры, всё в той же синтетической одежде. Они быстро спрятались, но тем самым вызвали облако газа. Их не могли не раскрыть.

– Ну что, дети, пойдёмте обратно, – Света и Астер переглянулись.

– Вы знали, что мы следили, – первым вышел Астер.

– Как думаете, я бы мог странствовать, если бы не замечал угроз рядом? Даже таких старательных и с виду безобидных, как вы.

– Вы довольны? – вылезла из куста Света.

– А ты разве нет? Наконец-то дождь, – Кехт откинул голову, потянулся и, наслаждаясь импровизированным душем, глянул в небо.

– Издеваетесь… – фыркнула Света.

– Почему же? Всё, тайна разгадана, мои поиски были не напрасны. Правда, что теперь дальше… Эй, малец, возьмёшь в свою деревню? Ваша старуха Олвен сказала, что ты будущий глава.

– Ты обидел Мабона. Он тебя не примет, – смерил Астер тяжёлым взглядом.

– Я не думаю, что ему долго осталось.

– Мабон крепкий.

– Но я сейчас заставил вспомнить его жестокую правду. Дай угадаю, до этого в маковом дурмане Мабон не упоминал или даже не помнил своего прошлого?

Астер промолчал.

– Давай так: я уйду, если Мабон не сляжет, а если сляжет, займу его место. Вам же нужен он, второй взрослый, как нужна Света вместо умершей женщины.

– Да гнать тебя надо, – не выдержала Света, однако Астер её не поддержал, – и рассказать всё Старой Олвен.

– Хорошо. Как лидер, я сохраню это всё тайне, – после молчания сказал мальчик. – И Света, если хочет остаться, тоже, как и я, будет молчать.

Она не ожидала скрытой угрозы, но и не могла считать это предательством. В конце концов, они знакомы всего день… И, наверное, тяжело быть лидером, принимать подобные решения. Не только сейчас, но и в будущем.

Диан Кехт присвистнул:

– Вокруг кипит жизнь, а старуха ничего не знает. Мне нравится! Я согласен.

Происходили чудеса: шёл дождь, Диан Кехт смеялся.

– Дети, вы ещё не представляете, в каком прекрасном, но обманчивом мире мы живём! – это был безумно-счастливый смех, отрицающий всё человечески-сдержанное, как сам его владелец и друиды в деревне упрямо отрицали свою связь с человечеством, чтобы дать начало чему-то новому.

***

Мабон умер через неделю. Или Ясень. Новый обычай: как люди – или друиды, не так важно – называются именами цветов, ещё более недолговечных созданий, но при этом теперь самых смертоносных, так после смерти каждый будет брать имя своего дерева-покровителя, и рядом с местом погребения обязательно посадят его росток.

Смерть и новая жизнь. Перерождение. Сколько было Мабону? Ведь ровесник отца Старой Олвен… Может и правда они сейчас живут дольше.

Мабона сменил Диан, надевший венок из прутьев орешника. Он узнал, что хотел и решил остаться, уча детей травам и врачеванию. Его предшественник был больше по охоте, и то Ромаш давно всё освоил и даже превзошёл учителя. Не зря ходил хвостом. Теперь так делает другой близнец, Подоро, увидев в знахарстве своё призвание.

Более того, их деревня стала больше на один дом. Диан ответил на привязанность Лёны, и скоро у них будет ребёнок. Правда, Старая Олвен ужаснулась, когда осознала, что довольна беременностью в основном из расчёта «чем больше генов, тем лучше». Вот что значит быть последними людьми и, как в начале эволюции, беспокоиться о продолжении рода и жизни самой деревни.

Скоро будет и четвёртый дом. Как видит Старая Олвен, Астер не отходит от Солы – та, кого звали Светой, взяла имя подсолнуха и дерево-покровителя яблоню. Помимо рыбалки, к общей радости, она стала помогать Вель с огородом, подружилась с малышкой и Омелом. Привнесла гармонию, стала их солнцем.

Посвящение, смерть, новая жизнь – всё смешалось в бесконечном цикле. И Старой Олвен нужно поддерживать этот круг, каким бы он ни казался ей хаосом. Как бы мало она ни знала по сравнению с Ясенем, Дианом, детьми и умеющей удивлять жуткой, но прекрасной природой.

Кад Годдо? А что насчёт Кад Годдо? Диан объяснил, но Старая Олвен уже забыла.

Только в тетради есть небольшая запись: «Если принять за факт, что растения являются разумными существами, что, несмотря на отсутствие нервной системы, они способны на контакт с другими, вполне возможно, что деревья, почитаемые друидами, когда-то правда быстро передвигались и могли вести битвы как люди. Тогда также вероятно, что Мабон видел не будущее, а прошлое. Что когда-то деревья были как люди, но пошли по иному пути развития. Всего лишь теория, но мне нравится мысль, что эти посланные другу отца видения не столько предостережение, сколько предложение мира: “Мы воевали, вы тоже – давайте, пожалуйста, отдохнём. Ведь мы оба проросли сквозь смерть”».

[1] Диан Кехт – бог врачевания в ирландской мифологии, по одному мифу, спас Ирландию. Мабон – бог-охотник из валлийской мифологии, узник, которого с трудом нашёл и освободил Куллх, чтобы выполнить задание Испаддадена (ирландская и валлийская мифология – это ветви кельтской мифологии).

[2] Испаддаден Пенкавр – великан из валлийской мифологии, отец Олвен, руки которой добивался герой Куллвх.

[3] Кад Годдо (Cad Goddeu) – с валлийского «Битва деревьев», название одной из поэм Талиесина, легендарного кельтского сказителя. В частности, в ней друид Гвидион оживляет деревья в лесу, чтобы они сражались в его армии.