Сквозь тени

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Мерно ходили часы, с которых Глаша не сводила глаз. Это были особенные часы, и они никогда не показывали правильное время. Сколько бы взрослые руки не настраивали их, не копошились в тонких механизмах времени, всё это в итоге оказывалось бесполезной затеей. Часы продолжали хитрить, обманывать спешащих людей, запутывая день и ночь. Но была и еще одна особенность у вредной вещички – казалось, сама природа прислушивалась к этим часам.

Так однажды Глаша увидела затмение и сразу подбежала к старинным часам, те показывали полночь на циферблате. Стрелки закрутились, забегали, стоило яркому солнцу снова показаться на небе, и остановились, обозначив пришедший день.

— Да Бог с тобой, Глашенька, приснилось или привиделось, — успокаивала дочку мама, поглаживая по русым волосам.

Только Глаше не могло показаться, она точно видела и знала: часы хранят тайну. А потому каждое утро, после сна, и каждый вечер, перед тем как лечь в кровать, она подходила и открывала дверцу старинных часов. Заглядывая внутрь, девочка пыталась отыскать то таинственное и волшебное, что путало ход времени, но находила лишь залежавшуюся пыль, которую заботливо выметала каждый раз, и циферблат с маятником. Ничего необычного и мистического. Разочарование росло день изо дня, но Глаша не сдавалась.

— Ты почему не в кровати? — спросила девочку мама, скрестив руки и недовольно потопывая ногой. — Время видела?

А время было... Судя по стрелкам на циферблате, два часа дня. Конечно, они опять врали, ведь мамину руку обнимали современные и точные часики, которые знали и подсказывали хозяйке, что сейчас час ночи.

– Я попить ходила...

– Кухня в другой стороне, Глаша.

– А я в ванной пила!

Девочка быстро закрыла дверцу часов и юркнула возле мамы, торопясь спрятаться в кровати. Там её уже заждались плюшевые игрушки, расставленные около стены и сидевшие на кровати, ещё не расправленной для сна. Одеяло мягко легло сверху, Глаша укрылась с головой и уснула.

***

Будильник, прозвеневший так тихо, что можно было с легкостью проспать, известил о наступлении утра. Глаша удивительно быстро проснулась, взбодрилась, стоило ногам попасть в тапочки. За открытым окном щебетали птицы, но девочка помнила, что не открывала его перед сном. "Может, мама заходила, чтобы разбудить пораньше?" – спросила себя Глаша и, осторожно приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Напротив её комнаты стояли старинные часы и впервые показывали правильное время – семь утра.

– Вот чудеса! – подпрыгнула Глаша от радости и отправилась поглазеть на часы. – Неужели починились сами за ночь?

Дверца сначала не поддавалась, как бы не тянула за ручку Глаша, но вскоре упрямица сдалась и распахнулась. Проведя быстрым взглядом по привычному обустройству часов, девочка не заметила новую деталь, появившуюся за ночь. Вот циферблат, такой же крупный, с черными и острыми стрелками, вот маятник, раскачивающийся и говорящий с миром, а вот и пыль, залетающая каждый раз, стоит кому-то открыть дверцу. Только когда рука собралась смахнуть накопившийся слой серости, пальцы нащупали ключик – маленький и холодный.

Глаша достала его прямо так, пыльным и неприятным на ощупь, и только потом сдула, смела с него всю грязь. Такого ключа у родителей девочка никогда не видела, и, осмотрев старинные часы, не нашла ни одного замка, который бы открывался с помощью него. Пробежав по дому, она осмотрела все сундуки, двери и шкатулки, но ничто не отпиралось и не закрывалось: ключ ни к чему не подходил.

– Мам! Пап! – крикнула Глаша, но никто не отозвался, и даже кухня, что так привычно гудела звуками, молчала.

Выбежав на крыльцо дома, Глаша тут же попятилась обратно и захлопнула дверь, как только оказалась снова внутри. То, что привиделось ей там, наверное, не могло оказаться реальностью, и поэтому она осторожно и недоверчиво выглянула в окно, отодвинув полосатую штору. Там, вместо привычных маминых цветов и папиных яблонь, не было ничего. Белая пустота разевала свой рот, поглотив всё, что жило за пределами крыльца и стен дома. Не виделся и бабушкин дом, стоявший обычно напротив, и дорога, по которой то и дело сновали машины.

– Ой, мамочки... – раскрыла рот Глаша и выронила ключ, отскочивший к плинтусу. – Это не мой дом. А где же я тогда? – растерянно покрутившись, она краем глаза заметила, как блеснул металл.

Хоть за окном не видно было солнца, но серебристый ключик поблескивал, и Глаша, как сорока, вперила взгляд на находку. Недвижимая, она простояла бы так еще вечность, ведь всё равно не знала, куда ей убежать из этого странного дома – на улице ничего нет. Пустота... И если бы не острая мордочка, высунувшаяся из дырки в плинтусе и укравшая тот самый ключик, то не оживилась бы никогда, спала вечный сном. Всё что угодно готова была стерпеть Глаша, но не кражу злосчастного ключа, из-за которого она оказалась здесь, а потому в ней проснулась стремительность.

Но как бы не бегала девочка по дому, заглядывая в каждую дырку в плинтусах, так и осталась ни с чем. Она не плакала, когда поняла, что родителей здесь нет, она не проронила слезинку о бабушкином домике, но сейчас расклеилась, спустилась на колени и решительно заливала пол солёной водой. Казалось, если есть ключик, значит и найдется выход, а теперь отняли его, заперли навсегда.

– У-у-у, кры-ы-ыса, – сквозь рёв ругалась Глаша, хоть и понимала, что не крыса это была, а мышка обыкновенная. – Зачем же тебе мой ключик?

И словно в ответ послышался скрип. Невозможно было не узнать его: так открывалась дверца старинных часов, когда долго её не смазывал папа. Утерев нос, но не щеки, по которым проходили дорожки слез, Глаша встала и направилась на звук.

Приоткрытая дверца покачивалась, словно её только что тронули, и еще издалека заметен стал серебристый блеск внутри часов. Ключ лежал на том же месте, откуда и был взят. «Вот она, мистика!» – ужаснулась девочка, подходя всё ближе. Маятник раскачивался как обычно, на циферблате послушно шли стрелки. И хоть неизвестно, какое время суток сейчас за окном, Глаша верила, что часы показывают верное время.

– Одиннадцать часов пятьдесят девять минут, – загадочно произнесла девочка, взяла ключик в руку и сжала его в ладони. – Скоро пробьет двенадцать часов дня...

Оставались считанные секунды, и Глаша завороженно смотрела на ход часов, раздумывая, а не слишком ли быстро прошли пять часов. Но и это уже не удивляло, всё в этом доме, казалось, подчинялось каким-то чужим и странным правилам.

Когда пробило двенадцать, Глаша почувствовала слабость, словно вот-вот уснет. Еще сильнее ладонь сжала ключ, так и норовивший снова покинуть девочку. И стоило часам постучать и поскребсти где-то внутри механизмом, как всё исчезло, будто никогда не существовало ни этого дома, ни оглушительной тишины.

***

– Ах!

Глаша резко подняла руки, отбиваясь от кошмара, и, отдышавшись, посмотрела на ладони. Ключик не блестел, и следа не осталось, хотя кулак сжимал его так, что должны были остаться воспоминания.

– И за что же я так мучилась? – буркнула девочка и стянула с волос резинку, державшую в порядке волосы ночью.

Девочка зевнула, и если бы не память о сне, полном таинственного и пугающего, то так и уснула бы снова, прикрывшись тёплым и тяжелым одеялом. Где сон и явь стало легче определить, ведь не может же она так легко вставать по утрам, сразу причесанная и с немятой пижамкой. А она, розовая в горошек, сейчас смешно задралась на правой ноге и расстегнулась на несколько пуговок. Поправив всё около зеркала, Глаша внимательно осмотрела отражение, но она – была обычной собой.

– Глаша... – входила мама, чтобы разбудить девочку. – Сама встала? Или не ложилась после ночных похождений?

Сначала удивленная, она привычно скрестила руки и затопала одной ногой, ожидая ответ. И Глаша ответила, но так уклончиво, что не упомянула свой сон, который еще будоражил её ум, и о котором она и хотела бы рассказать, но понимала, что лишь отмахнутся от неё и скажут: «Приснилось! Не надумывай себе».

– Умывайся, а я тебе оладушек напеку, – выдохнула мама и ушла, оставив Глашу со своими размышлениями наедине.

Пышные и сладкие, с медом или сгущенкой, но оладушки взбодрили девочку. Она улыбнулась своему отражению, показала язык, покривлялась немного и только потом вышла из комнаты. А напротив стояли уже родные старинные часы, маятник которых качался, выполнял свою ответственную работу и издавал привычные для дома звуки. За стеклянной дверцей не лежала пыль, но, подойдя, Глаша ахнула. Там был тот самый ключ. Он лежал в небольшой коробочке с прозрачной крышкой, а часы, как и во сне, стрелками указывали правильное время.

– Мама, а сколько сейчас время? – крикнула Глаша.

– Уже семь, – отозвался голос на кухне. – Выключи папин будильник.

И как по расписанию, составленному ответственным и пунктуальным работником, затрещал противный, но знакомый звук. В нём смешался и колокольчик, и крик петуха, и старая мелодия навязчивой песни. Специально или нарочно, но всё это срочно хотелось отключить, чтобы не слушать, а лучше забыть. Хотя бы до следующего утра.

Глаша нашла коробочку, на которой зеленым светилось время и которая так отвратительно пела, и нажала кнопку «Я проснулся». Папа, как обычно, ушел на рыбалку или по своим делам, не вспомнив про будильник и не отключив его. На дисплее же светилось «7:00», и Глаша с радостным криком побежала к маме на кухню:

– Часы починились!

– Чудеса какие-то, – вытерла мама руки, и вместе с дочкой прошла к старинному экспонату их дома.

То, что хотели выбросить и забыть как ненужное и давно сломанное, вдруг проснулось, наладило свой ход жизни и заработало как прежде, когда мастер только запустил механизмы. И жильцам дома оставалось только пожимать плечами и, проходя мимо, оборачиваться, чтобы точно знать, а не обманывают ли их, не разыгрывают ли. Но стрелки шли согласно времени и больше не отставали ни на минуту, ни на секунду. А Глаша подходила каждое утро и брала в руки ключик, желала, чтобы старинные часы еще долго рассказывали ей о времени и чтобы никогда она больше не попадала в тот странный, противоположный этому миру, сон.