Сквозь туман

Похолодало. Вода ровной гладью слабо поблескивала в наступающих сумерках. Месяц ещё не взошёл, зато появился туман. Он плавно стёк белым одеялом со стороны деревни, разбух стеной и загустел прямо на глазах. Река спряталась под ним, как под толщей снега.

— Вот же, незадача. Не успел, — буркнул Степан и приналёг на вёсла.

Звуки октябрьского вечера стихли, запахи изменились. Туман залепил глаза. Степан достал фонарик, закрепил на носу лодки, включил и вернулся к вёслам.

Идти на лодке оставалось недолго — половина пути позади. Плохо, конечно, что вслепую, но ничего. И не такое бывало. У реки жить и путь домой не знать? Смешно. Мало что ли по молодости так со свиданий возвращался? Доберётся. Не лыком шиты. Зато Настёну с Витюшкой на поезд посадил. Эх, зря мать не поехала!

Вёсла поднимались и опускались с тихим всплеском. Степан запрокинул голову — и там ничего. Белым-бело.

На сердце ватным комом лежала грусть. Мало, что расставание, так ещё и сама заерундила. Провожать отказалась, Упёртая.

Тамару понять, конечно, можно, расстроилась, что единственные дочка и внук уезжают в чужие края. Но уж проводить-то могла! Степан кивнул головой, соглашаясь с самим собой. Он тяжело переживал разлуку, но чтобы вот так категорично остаться дома?

— Охо-хо, — Степан выдохнул едва различимое облако пара. — Женщины.

Тишина оглушала. Фонарь погас. Видать, села батарейка. Давно менял. Где-то вдалеке залаяла собака.

— Уже близко, — понял Степан. — Почти дошёл.

Впереди в белой дымке проблесками замигал жёлтый свет. Знакомый сигнал от его фонаря.

— Ждёт, — Степан улыбнулся в усы. — Переживает.

Фонарь был старый. Мощный. Когда на пенсию уходил, мужики скинулись, подарили. Знали, что Степан в дальних водах промышляет. Без помощника дорогу назад не найдёт. Тамара его в шутку Ванькой прозвала.

Тома фонарь берегла, заботилась, покрасила даже, когда маленький Витюшка-озорник царапину гвоздём на нём оставил. В туманные вечера или ночью, когда Степан рыбачил, вывешивала на забор у дома, шутила: «Твой личный маяк, а я смотритель при нём».

Степан сморгнул навернувшиеся слезы и ясно вспомнил сжатые губы и грустные глаза жены во время прощального обеда.

— А ведь плакала. Вот же, я старый дурак, не понял.

Тамара перестала разговаривать с Настёной после её развода с Павлом. Потому что осуждала. «Блажь какая! Ишь, придумали разбегаться, когда ребёнок есть. Жили бы и жили дальше», — высказала всё это дочке и как будто в рот воды набрала. Онемела. И Настёна туда же — мать молчит и она вместе с ней. Степан усмехнулся.

Так и жили пол года в женском безмолвии. А потом, раз, и Настёну повысили. В главное управление железной дороги перевели. Степан поворчал-поворчал, уж очень не хотел с дочкой и внуком расставаться, да и смирился. А что делать? Мотаться на станцию каждый день туда-сюда на лодке совсем не дело. В городе им лучше будет.

Тамара же ни в какую. Заговорила сразу. Не пущу и всё.

— И сейчас, поди, плачет.

Вспышки фонаря стали ярче. Чёрной полосой обозначился берег. Туман поредел.

— Цветов каких нарвать, что ли? — Степан пожевал губу. — Да, какие цветы в октябре. Розетку в бане починю. Сама давно ворчала, что искрит. Авось, подобреет.