Слабо войти в дом напротив?

Детство в нашем провинциальном городке окрашивалось не только красками игр, но и холодными оттенками легенд. Самой живучей - словно сорняк, пробивший асфальт, - была история о доме напротив.

Обгорелый остов, мрачный часовой, стоял прямо через дорогу от школы №3. Слухи витали задолго до нашего поколения. Никто уже не помнил, кто первым шепнул о женщине в окне. Она просто… была. Стала частью пейзажа наших юных страхов, как тот самый забор, как выщербленная лестница, как вечный запах гари, въевшийся в кирпич.

Здание называли Часовым. Для чего оно предназначалось изначально - никто не знал. Да и не пытались узнать. Зачем? У страха не бывает точной истории.

Что знали все школьники - пожар. Если порыться в скупых новостных сводках, можно было найти короткую строку: "Произошло возгорание в неэксплуатируемом здании. К счастью, жертв нет - помещение было пустым".

Но было ли здание пустым на самом деле? Никто не знал.

Дети - существа внушаемые - стали замечать фигуру вскоре после трагедии. Женщина не махала руками, не кричала. Просто стояла у почерневших рам верхних окон и смотрела. Смотрела на школу, на шумный двор, на нас.

Её незримый - но кожей ощутимый - взгляд превратил руину в символ немого, леденящего душу вызова.

Фраза "Слабо войти в дом напротив?" стала мерилом храбрости и клеймом для трусов.

За долгие годы - сколько именно, никто бы не сказал, - лишь единицы решались на этот подвиг. Подвиг, если получалось. Позор, если нет. Но даже те, кто возвращался ни с чем, врали, будто заходили. Врали так убедительно, что им верили. Потому что правду никто не хотел знать. Правда была страшнее любого вранья.

Одноклассники рассаживались на детской площадке - кто на качелях, кто на ржавых турниках, кто прямо на холодном песке, - и смотрели. С восторгом, с завистью, с затаённым ужасом. Никто не кричал "давай, слабак!". В такие моменты кричать было не принято. Все молчали. Даже самые отчаянные хулиганы затыкались. Потому что каждый про себя понимал: сегодня он смотрит, а завтра, возможно, пойдёт сам.

Учителя… Учителя делали вид, что ничего не замечают. У них была своя правда: "Дети есть дети. Только позволь - облазают всё, до чего дотянутся. А запретишь - полезут назло. Так пусть лучше на глазах, чем где-нибудь в подворотне". Никто из взрослых ни разу не перелез через тот забор. Никто не заходил внутрь. И никого не тянуло. Странно, правда? Взрослые, которым по долгу службы полагалось бы проверить, что там, в этом обгорелом остове, - они обходили дом стороной. Даже не смотрели в его сторону.

Как будто они знали что-то, чего не знали мы.

И вот что удивительно: ни с кем из решившихся ничего явно сверхъестественного не случалось. По крайней мере, снаружи. Все возвращались живыми. Бледными - да. Мокрыми от пота - даже в мороз. Некоторые плакали, но уже за забором, когда никто не видел. Никто не признавался, что плакал. Но глаза красные, и нос шмыгает, и руки трясутся - это видели все.

А потом, когда отходили, начинали шептать. Собирались кучкой в стороне от остальных, оглядывались на дом, понижали голоса до шёпота, и рассказывали.

О взгляде.

Внутри, говорили они, кто-то смотрит. Не из окна - из самой темноты. Из стен. Из пола. Сверху. Взгляд тяжёлый, неотступный, будто невидимые ледяные пальцы касаются затылка. Не гладят - сжимают. Медленно, без спешки, как будто пробуют на прочность. И провожают так до самого выхода. Не отстают ни на шаг. Даже когда уже перелез через забор и бежишь к своим - всё равно кажется, что смотрят в спину.

Одноклассники слушали, раскрыв рты. А потом расходились по домам и долго не могли уснуть. А может, это было способом сильнее напугать других, правду знали только те, кто заходил внутрь этого дома.

Осень 2008-го. Пятый класс.

Мне было одиннадцать. Может, двенадцать - размытая граница того возраста, когда ты уже не ребёнок, но ещё не подросток. Когда страшно признаться даже себе, что ты боишься.

Этот дом манил меня. И пугал. Манил сильнее, чем любой запретный плод во дворе. Пугал так, что иногда я специально делал крюк на полкилометра, лишь бы не проходить мимо него в сумерках. Но при этом я всё равно смотрел. Всё равно считал окна. Всё равно ждал - увижу или нет?

Обычно не видел. И от этого становилось только хуже.

В тот день всё случилось само собой. Последний звонок отзвенел, и классная руководительница, уставшая и серая, как ноябрьское небо, махнула рукой: "Идите уже". Мы вывалились на школьный двор с рюкзаками за спиной, с мятыми тетрадками, с вечным запахом столовской выпечки, въевшимся в одежду.

Обычно, я уходил с толпой. Бежал, обгоняя, орал что-то дурацкое, смеялся, пихался - в общем, делал всё, чтобы не оставаться одному. Толпа - это защита. В толпе ты неуязвим. В толпе не страшно даже посмотреть в сторону этого здания.

Но в тот день я задержался. Не нарочно. Просто забыл в классе телефон на подзарядке. Те самые, которые разбиваются об асфальт и вылетают в различные стороны, черно-белая. Но еще можно было этим хвастаться перед другими. В общем, вернулся, забрал, вышел - а двор уже пустой.

Ребята растворились за поворотом. Их голоса ещё звенели в воздухе, но уже далёкие, чужие, словно с другой вселенной. Школьный двор опустел. Качели тихо скрипели на ветру - сами по себе, без седоков. Флагшток звенел железом. Где-то в подвальном окне школы горел тусклый жёлтый свет - дежурная уборщица возилась со шваброй.

Вечер сжимал город в серые объятия. Небо было не чёрным и не синим - оно было свинцовым, тяжёлым, будто набухшим перед снегом. Краски умерли. Тени вылезли из всех щелей и поползли по земле, становясь гуще, длиннее, страшнее.

Я стоял посреди пустого двора и смотрел на дом напротив.

И тут - словно кто-то щёлкнул выключателем у меня в голове. Или толкнул в спину. Или просто время наступило. Я повернулся к нему. Не головой - всем телом. Развернулся и сделал шаг.

Один.

Мысль была идиотской. Не просто идиотской - безумной. Солнце уже село, фонари ещё не зажглись, никого рядом, даже собаки не лают. А я стою и смотрю на этот дом.

Сердце колотилось. Я слышал его удары - они отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев. В животе скреблись холодные когти страха. Знакомое чувство. Как перед прыжком через веревку, когда рядом стоит девушка, который тебе нравится, но боишься опозориться: ты уже знаешь, что прыгнешь, но тело всё ещё сопротивляется.

Мне не хотелось идти. Но очень хотелось узнать.

Родители уже говорили про отъезд. Деревня, другая школа, чужие лица. Я не знал, вернусь ли когда-нибудь в этот город. Может, и никогда. И тогда тайна Часового останется неразгаданной. Я уеду трусом. Буду вспоминать этот дом из окна поезда и ненавидеть себя за то, что не решился.

Но хуже всего было другое. Я мог себе признаться - честно, без дураков, - что если не пойду сейчас, то никогда не пойму, трус я на самом деле или нет. Слова ничего не значат. Поступки - да.

Ноги двинулись сами.

Я не командовал ими. Я просто стоял и смотрел на дорогу, а они уже несли меня через асфальт. Медленно, будто нехотя, но верно - шаг за шагом, ближе к забору, ближе к тому месту, откуда никто не возвращался прежним.

Школьная дорога осталась позади. Я пересёк пустынную улицу - ни одной машины, ни одного человека. Город вымер. Даже фонари молчали, ещё не загоревшись.

Вечер сгустился окончательно. Дом напротив теперь возвышался прямо передо мной - мрачный, безглазый великан. Следы огня: чёрные, липкие подтёки на облупившейся штукатурке. Как шрамы. Как когтистые лапы, которые тянулись по фасаду сверху вниз. Даже в почти полной темноте они были видны. Потому что они были чёрнее самой темноты.

Я остановился у забора.

Пальцы сами сжались в кулаки. Потом разжались. Я перевёл дыхание. Воздух здесь был другой. Не такой, как у школы. Тяжёлый. Сырой. С привкусом старой гари, гнилых листьев и ещё чего-то - металлического, острого, как кровь из носа перед дракой.

Мне казалось - или только чудилось? - что в одном из верхних окон что-то шевельнулось. Не силуэт. Не фигура. Просто краем глаза: тень, которой там быть не должно.

Я поднял голову. Посмотрел туда, где когда-то было стекло.

Ничего.

Пустота.

-Да ладно, - сказал я вслух.

Голос прозвучал чужим. Слабым. Я откашлялся.

- Не ссы, - повторил твёрже.

Тишина не ответила. Но мне показалось, что где-то глубоко внутри здания - может быть, в подвале, может быть, в стенах - кто-то выдохнул. Негромко. Одобрительно. Или насмешливо.

Он был старым, советским, железобетонным - из тех, что ставили на века. Тяжёлые секции из серого, шершавого бетона, пронизанного ржавой арматурой. Мелкие квадратные ячейки. Удобно для лазанья? На первый взгляд - да. Но только на первый.

Я положил ладони на холодный бетон. Пальцы моментально покрылись липкой грязевой плёнкой - смесью пыли, вечерней влаги и того, что когда-то было городской копотью

-Ну, погнали, - прошептал я.

И полез.

Первая попытка была глупой. Спешной. Я ухватился за поперечину на уровне груди, рванул тело вверх, пытаясь одновременно найти упор для ноги в нижнем квадрате.

Бетон под пальцами оказался скользким - не гладким, нет, а каким-то предательским. Шершавый, холодный, влажный от вечерней сырости, он не держал. Нога в дешёвой кроссовке скользнула по узкой перекладине, потеряла точку опоры, и я - со сдавленным "твою мать!" - рухнул обратно, больно приложившись копчиком о землю.

Земля оказалась твёрже, чем я ожидал. Удар отдался в позвоночник, в зубы, в затылок. На секунду перед глазами поплыли жёлтые круги - я даже испугался, что ударился сильнее, чем казалось. Но круги растаяли, оставив только тупую, ноющую боль внизу спины.

Хорошо, что стемнело. Хорошо, что все разошлись. Если бы кто-то увидел меня сейчас - перепачканного, сидящего на пятой точке под забором здание, - слава труса приклеилась бы намертво. Мне бы, наверное, до конца школы. Припоминали бы об том.

Я сидел, тяжело дышал и злился. На себя. На забор. На дом, который молча смотрел на мою возню со второго этажа. Первым делом сунул руки в карман - телефон лежал, всё в порядке. Даже при таком падении не вылетела. Я вытащил её, проверил экран: ни одной новой трещины. Всё в порядке.

Мама убьёт, если разобью.

- Да ёлки-палки, - прошипел я, с трудом поднимаясь. Штаны сзади были мокрыми и холодными - земля сырая, осенняя, не прощает нежности.

Грязь въелась в ткань мгновенно. Ладони горели: бетон содрал тонкий верхний слой кожи, оставив красные, саднящие полосы. Пальцы мелко тряслись - то ли от напряжения, то ли от страха, который я упорно называл "злостью". Но сейчас, стоя на четвереньках и отплёвываясь от пыли, я уже не мог врать себе. Я боялся. Не дома - нет, дом был пока просто тенью. Я боялся, что не перелезу. Что этот дурацкий забор окажется сильнее меня.

Я поднял голову и посмотрел на забор по-новому. Не как на препятствие. Как на головоломку. Решётка из бетонных квадратов - мелких, тесных, почти неудобных. Сделано, чтобы никто не лазил. Но сделано плохо. Люди всегда оставляют лазейки.

Верхняя перекладина на уровне моей макушки. Если подпрыгнуть - не достать. Значит, нужно лезть не рывком, а медленно. Перебирая. Цепляясь за каждый шершавый выступ. Как обезьяна. Как тот пацан из седьмого класса, который прошлой весной перемахнул этот забор за три секунды - правда, порвал куртку и задрал кожу ладоней.

- Второй раз - последний, - сказал я себе. Голос прозвучал хрипло. - Потом будет стыдно. Ещё раз упаду - уйду. И буду знать, что я…

Я не договорил. Вслух признаваться даже себе не хотелось.

Я глубоко вдохнул. Воздух пах гарью и железом. И ещё - мокрой землёй, той самой, что остаётся после первых заморозков, когда днём всё тает, а к ночи схватывается ледяной коркой. Где-то за домами брехнула собака - один раз, коротко, и замолчала. Будто её кто-то заставил.

На этот раз я не торопился. Я встал к забору вплотную, прижался грудью к холодному бетону, чувствуя, как шершавая поверхность трёт кожу даже через куртку. Капюшон съехал набок, но поправлять не стал - некогда.

Пальцы нащупали не просто перекладину - а угол. Там, где вертикальный прут встречался с горизонтальным, образовалась жёсткая, почти прямая кромка. За неё можно было зацепиться - не скользить, а именно держаться.

Я вцепился. Крепко. До хруста в суставах.

Ногу поставил не на перекладину - внутрь квадрата, уперев подъём в нижний прут, а пяткой в вертикальный. Так надёжнее. Хотя бы чуть-чуть. Кроссовок скрипнул по бетону - противно, как ногтями по стеклу.

- Погнали, - прошептал я. Шёпот получился почти молитвой.

Медленно, мучительно, я начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом. Пальцы скользили - не сильно, но достаточно, чтобы сердце каждый раз сжималось от страха новой неудачи. Я не просто лез - я вжимался в решётку всем телом, словно пытался стать её частью. Локоть цеплялся за квадрат. Колено находило упор там, где, казалось, его быть не могло.

Пыль сыпалась за воротник. Щекотала шею, вызывая желание чихнуть. Я сдерживался - каждое лишнее движение могло стать фатальным. Пот заливал глаза, и я моргал, размазывая грязь по лицу. Губы пересохли, и я облизнул их - солёный привкус крови и пыли.

Потолка всё не было. Только квадраты. Бесконечные, серые, холодные квадраты, каждый из которых требовал усилия. Я уже не дышал - я хрипел. Руки дрожали от напряжения. Плечо ныло - слишком резко дёрнул в самом начале.

И вдруг - удача.

Мои пальцы нащупали что-то. Не просто бетон. Металл. Ржавый, острый, торчащий из скола - обломок арматуры. Кто-то когда-то отбил кусок забора, и теперь из дыры в бетоне торчал этот железный зуб - сантиметров семь, не больше, но в тот момент он казался мне спасательным кругом.

Я дотянулся до него правой рукой, перенося вес на левую. Арматура держала. Она впилась в ладонь - я почувствовал, как ржавые чешуйки врезаются в кожу, как металлический холод пробирается сквозь ссадины, - но держала.

- Давай! - выдохнул я.

Рывок. Отталкивание ногой от перекладины. Подтягивание на арматурине. И - я наверху.

Я сидел верхом на бетонной перекладине, тяжело дыша, как загнанная собака. Сердце колотилось где-то в горле - я слышал его удары в ушах, в висках, даже в кончиках пальцев, которые всё ещё судорожно сжимали ржавый прут. Ладони горели огнём. На бедре, под штанами, явственно проступала ссадина - я задел острый край, когда переваливался, и теперь там пульсировала тупая, горячая боль.

Но я был наверху.

Я подтянул ноги, уселся поудобнее. Перекладина была шириной в ладонь - холодная, скользкая от ночной росы. Я сидел на ней, балансируя, как канатоходец, и боялся пошевелиться. Внизу - темнота, битое стекло и бурьян. Вверху - небо без звёзд.

Тьма вокруг сгустилась ещё сильнее. Я сидел на заборе, как на насесте, и смотрел вниз - на территорию задания. Земля там была не такой, как у школы. Не утоптанной, не живой. Чужой. Заросшая бурьяном - высоким, сухим, шелестящим на ветру. Усеянная битым стеклом - осколки тускло отсвечивали в темноте, как зубы. Ржавые банки, обрывки какой-то плёнки, старый ботинок без пары, рваная тряпка, которая когда-то была чьей-то одеждой. И чёрные комья - то ли уголь, то ли обгоревшие доски, то ли то, во что превращается дерево после сильного огня.

Запах отсюда, сверху, был сильнее. Гари. Горелого пластика. И ещё - сладковатой, тошнотворной сырости, как в подвале, где когда-то что-то умерло.

В трёх метрах от забора возвышался сам дом.