След коровы

Свет фар разрезал грязный осенний дождь. Последнее, что видел Станислав Карпов – испуганное, перекошенное лицо мелкого пакостника, мчавшего угнанную «девятку» прямо на него. Последнее, что чувствовал – глухой удар в грудину, хруст собственных рёбер и ощущение полёта, лишённого всякой грации. Последнее, что подумал: «Как же нелепо. Из-за этого малолетнего придурка».

А потом была тьма. Не чёрная, а густая, тёплая, пульсирующая. И звук. Монотонный, ритмичный, навязчивый. Тук-тук-тук. Словно огромное сердце. Нет. Как будто он сам – огромное сердце.

Сознание вернулось с ощущением неестественной тяжести, странной расстановки конечностей и всепоглощающего запаха – едкой смеси навоза, сена и молочной сыворотки. Стас попытался открыть глаза. Зрение было широкоугольным, панорамным, но лишённым резкости в центре. Он видел деревянные стены стойла, приземистую дверь, луч пыльного света, режущий полумрак.

Он попытался встать. Это было чудовищно. Его тело не слушалось, движению вперёд мешала какая-то непомерная тяжесть по бокам. Он рухнул на колени, вернее на странно сгибающиеся суставы передних ног. С хрустом. В нос ударила острая волна боли, и он мычал. МЫЧАЛ!

Ужас, холодный и рациональный, накрыл его с головой. С ГОЛОВОЙ! С крупной, покрытой гладкой шерстью, чуждой головой, на которой болтались тяжёлые уши.

Он замер, пытаясь взять себя в руки. Метод следователя: констатируй факты, не вдаваясь в эмоции.
Факт первый: он, Станислав Петрович Карпов, старший лейтенант уголовного розыска, мёртв.
Факт второй: его сознание функционирует.
Факт третий: оно находится в теле… парнокопытного. Судя по округлостям бока и общему строению – молодая корова, тёлочка.
Факт четвертый: вокруг – не больница, не морг, не чистилище. Глинобитная стена, деревянные перекладины, пучок сена в кормушке. Пастораль, какой её видел бы деревенский житель лет двести назад.

Паника подкатила снова, исторгаясь низким, протяжным мычанием. Ты – корова. Ты стоишь на четырёх ногах в стойле, и у тебя хвост.

«Не сходи с ума, Карпов. Не сходи. Психи – это не твоя категория. Твоя категория – факты. Собери факты».

Он попытался осмотреться детальнее. Зрение. Оно боковое, почти на триста шестьдесят градусов. Острое для движения на периферии, но размытое прямо перед мордой. Слух – чувствительный, он слышал скрип телеги за окном, далёкий лай, брань где-то в доме. Обоняние… Обоняние сводило с ума. Каждый запах был многослойным, несущим информацию: вот запах свежего сена (съедобно, безопасно), вот запах другой коровы из соседнего стойла (спокойная, взрослая), вот запах человеческого пота с нотками злобы и усталости (опасность), вот запах чего-то горького, химического, словно гниющая сталь (что это?).

Он поднял голову, и его взгляд упал на корыто с водой. Подойдя неуверенной, раскачивающейся походкой, он заглянул в тёмную поверхность. Вода колыхалась, но через мгновение отражение устаканилось. На него смотрела нелепая, миловидная морда рыже-пегой коровы с огромными, тёмными, влажными глазами, в которых застыл леденящий человеческий ужас.

«Это я».

Двери в конюшню – нет, в коровник – с грохотом распахнулись. В проёме стояла женщина. Высокая, костистая, с лицом, которое когда-то, возможно, было красивым, а сейчас представляло собой собрание жёстких линий и недовольных складок. Её запах – усталость, кислое молоко, влажная шерсть и скрытая, тлеющая злоба.

– Ну что, красавица, очухалась? – голос был сиплым, без теплоты. – Пять серебряных на тебя извели, небось. Чтобы хоть удой был приличный. А то на мясо пойдёшь.

Она бросила в кормушку охапку сена. Стас отшатнулся. Женщина фыркнула.

– Ишь, недотрога. Повадилась тут Маринка с тобой сюсюкаться, вот и зазналась.

Женщина ушла, хлопнув дверью. Стас остался один со своими мыслями, которые гудели, как осиный рой.

Маринка. Имя прозвучало как ключ. Память, не его, а какая-то чужая, обрывчатая, всплыла из глубин звериного мозга. Девушка. Тонкая, как былинка. Руки, которые заботливо чесали за ухом.Тихий голос, что пел грустные песни. Запах луговых трав и простого мыла. Единственный источник… доброты. В этом месте.

Вечером пришла она. Маринка. Хаврошечка, как её дразнили злые сёстры. Не уродливая, а забитая, серая мышка с огромными глазами, в которых жила какая-то внутренняя тихая печаль. Она принесла тёплую болтанку из отрубей, осторожно поставила ведро.

– Ну, здравствуй, Рябка, – прошептала она и привычным движением начала чистить ему бок скребницей. – Отоспалась? Хозяйка говорит, ты после рынка всё никак в себя не придёшь.

Её прикосновения были единственным, что не вызывало у Стаса отвращения и паники. В них была простая, безусловная забота. Он невольно прижался боком к её ладони. Девушка улыбнулась.

– Умная ты. Всё понимаешь.

Она говорила. О работе, которую ей задали – начистить неподъёмные чугунки, спрясть целый кудель льна, да полотен наткать к базарному дню. О злых сёстрах – Лушке, Глашке и Анке, которые только и делали, что сидели у зеркала да строили козни. О том, как ей тяжело и одиноко.

Стас слушал. Его полицейский ум, отбросив шок, начал работу. Он анализировал: социальная структура примитивна, уровень развития – условное средневековье с элементами магии (он уже отмёл мысль, что её нет; тот странный горький запах был чем‑то иным). Он – собственность. Ценность его – в молоке и, возможно, мясе. Его задача – выжить. А для этого нужно понять правила этого мира.

И тут он это увидел. Впервые. Когда Маринка, закончив уборку, вздохнула и присела на корточки, от неё потянулся слабый, едва заметный для обычного взгляда шлейф. Не цветной, нет. Скорее, это было искажение воздуха, лёгкая рябь, похожая на тепло над асфальтом. Но он, со своим новым зрением, видел это четко. От Марины тянулась тонкая, прерывистая нить этого мерцания к… яблоне, что росла за окном коровника, у плетня. Дерево, в свою очередь, светилось изнутри мягким, золотистым туманом.

А от дома, где на втором этаже мелькали тени сестёр, шли другие шлейфы – рваные, колючие, темно-багровые, как запёкшаяся кровь. И они пролегли не к яблоне. Они уходили куда-то за околицу, в лес, смешиваясь с тем самым горьким, стальным запахом, который сводил с ума его новое обоняние.

Стас замер. Он не просто видел это. Он чувствовал. Чувствовал, как тихая печаль Марины подпитывает яблоню, а та, в свою очередь, отдаёт что-то обратно – не силу, а скорее… устойчивость. Как зависть и злоба сестёр впитываются чем-то из леса, и это что-то посылает им в ответ щекочущий, приятный яд, который разъедает их изнутри.

Это был след. Не от ботинка на грязи. Энергетический след. Первая улика в этом новом, безумном деле.

Он тихо мыкнул, придвинувшись к Марине. Девушка обняла его шею.

– Ничего, Рябка, – прошептала она. – Ничего. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

«И я справлюсь, – подумал Станислав Карпов, глядя своими огромными, тёмными коровьими глазами на пульсирующие в сумерках энергетические следы. – Я – следователь. А здесь явно творится преступление. Пусть я в теле коровы. Но преступник, где бы он ни был, оставляет следы. А я научусь их читать».

Он посмотрел на свои копыта. Нет, не оружие. Его оружие было внутри. В сохранившемся разуме. В памяти. В профессиональном чутье.

Расследование началось.