Следователь

У бабы Яги шёл пир горой. Бешено звенели гусли-самогуды – так, что даже обглоданные кости под столом подпрыгивали в такт. Пара пьяных леших с застывшими лицами тяжело плясала вприсядку, отчего избушка на куриных ногах ходила ходуном. Горыныч, жутко фальшивя, хором пел в три глотки. Сама же Яга, глуховатая из-за уймы прожитых годов, время от времени лихо подвизгивала в такт. Русалки Валя и Катя при особо гнусно звучащих руладах морщились, но сделать кому-либо замечание не решались в силу своего низкого социального статуса. Заезжий вурдалак, вперив неподвижный взгляд в пространство, глухим голосом рассказывал им анекдоты, над которыми смеялся только сам, да и то не всегда. Запыхавшаяся скатерть-самобранка то и дело выдавала всё новые порции пирогов «с сюрпризом» (никто не рисковал уточнять, с каким именно) и ядрёный, настоянный на травах мёд вперемежку с крутым самогоном.

– Так, босота! – рявкнула Яга, ухмыляясь. – Для чего я вас собрала, не забыли? Сейчас главное блюдо дня – Ивана-дурака жарить будем! Вона он сидит, касатик – полюбуйтесь! Давненько такого не бывало, а нынче забрёл-таки русский дух на моё болото! Говорит, доцент. Говорит, лягушки тут какого-то неизвестного вида, надо изучить. Вот и доизучался.

Все повернулись туда, куда указывал её палец с могучим коричневатым ногтем. Там, в дальнем углу избы, за заговоренной деревянной решёткой, сидел нахохлившийся человечек в больших очках с выпуклыми диоптриями.

– Исследователь, понимаешь! – продолжала глумиться Яга. – Вот мы тебя самого на вкус-то и поисследуем!

– Это противозаконно! – огрызнулся Иван. – Вы за произвол ответите! У меня брат – следователь в прокуратуре, он вам это так не оставит!

– А мне что следователь, что исследователь. Как зажаришь, все одинаковые!

Вдруг дверь распахнулась так резко, что избушка даже присела от испуга и чуть не разрешилась внеплановым яйцом. Влетел Баенник – мокрый, взъерошенный, с глазами, как два кипящих чайника.

– А-а-а-а! Бяда-а-а-а! – завопил он, грохнувшись на колени посреди избы.

– Чего орёшь, будто тебя крапивным веником да по голой ж…е? – недовольно буркнула Яга. – Садись-ка лучше, выпей да поясни толком!

– Н-не могу! – Баенник хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Кощей… Кощей… Всё! Конец! Лежит-остывает!

В избушке повисла тишина. Даже гусли споткнулись на синкопе.

– В каком смысле «остывает»? – сдвинула брови Яга.

– Помер!

– Не бреши. Он бессмертный.

– Был! – трагически взвыл Баенник. – А теперь нет! Помер! У меня в бане! Прямо на полке́! Как простой человечишка!

– Да ладно! – взревели все три головы Горыныча хором. – Быть такого не может!

– Иди сам посмотри! Я его и мёртвой водой, и живой – не помогает!

Русалки, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, притихли, не зная, что делать. Леший, поперхнувшись самогоном, громко икнул, пьяная шишига упала в обморок, но этого всё равно никто не заметил – она и так лежала под столом.

Яга медленно поднялась, опираясь на клюку.

– Ну, – сказала она, щурясь. – Ну, если врёшь!.. – она подняла кулак так выразительно, что даже Горыныч инстинктивно отшатнулся.

– Да не вру я! Чтоб мне больше кипятка не видать! Он так и лежит, белый, как простыня! И холодный, чисто жаба! Я его и растирал, и квасом прыскал, и веником охаживал – хоть бы что! Ни звука, ни шевеления!

Яга почесала нос кривым ногтем.

– Странно. Кощей, даже когда ему просто полотенце не по правилам подашь, так орёт…

– Вот! – Баенник замахал руками. – А тут – тишина! Я уж думал, может, он притворяется… ну, чтоб меня напугать… Так нет! Я ему и в ухо дул, и пятки щекотал – никакой реакции!

Горыныч в замешательстве произнёс средней головой:

– Может, он… того… уснул?

– Уснул? – Яга фыркнула. – На полке́? В бане? Без охраны? Этот параноик?

– А может, он просто… ну… перегрелся?

– Перегрелся? – Яга снова фыркнула. – Кощей-то? Да он в лаве купался, когда ты ещё из яйца не вылупился!

Русалки переглянулись, одна робко подняла руку:

– А что, если он просто устал?

– Устал?! – Яга рявкнула так, что под русалкой немедленно образовалась лужа. – Не мели чушь, мокрая!

Баенник снова бухнулся на колени:

– Яга, матушка, да пойдём же! Я ж не просто так прибежал! Там такое, такое… Я чуть дуба не дал от страха!

– Ладно, – вздохнула Яга, поднимаясь. – Раз уж сам бессмертный помер, надобно глянуть. Но если ты, банный недотёпа, меня за нос водишь, я тебя так запарю, что до конца жизни помнить будешь. Правда, недолго она продлится, жизнь твоя…

Баенник побледнел до синевы и громко сглотнул.

Яга грохнула клюкой по столу:

– Подъём, нечисть! Пир отменяется! У нас труп. Похоже, тут убийство века. Или тысячелетия. Или какого там у него срока бессмертие было, кто помнит?

Горыныч радостно хлопнул крыльями:

– Э-э-э! Гляди, может, и драка наметится?!

– Тебе-то точно перепадёт, если не заткнёшься, – отрезала Яга.

Русалки тихо заныли, лешие зашуршали ветками, вурдалак уныло вздохнул:

– Опять работа. Эх.

Избушка повернулась в нужном направлении, распахивая захлопнувшуюся было дверь. Даже привстала на свои куриные цыпочки, посмотреть – любопытством она отличалась непомерным. Вся подгулявшая компания гурьбой вывалилась наружу, толкаясь, ругаясь и споря, кто тут больше виноват. Баенник, дрожа всем телом, поплёлся позади, тонко поскуливая:

– Ой, бяда-бяда… Ой, пропал я… И зачем я вообще в эту баню подрядился… Вот это влип так влип!

– Тут, видно, или кто-то очень сильно постарался, – широко шагая, рассуждала Яга, – или, – она ткнула клюкой в баенника, – ты его просто запарил.

– Да не-е-ет! – взрыднул баенник. – Всё как всегда было! Пар, веник, жар… Ну, может, жара чуточку больше – так он сам велел! А потом – хлоп! – и лежит. Без признаков жизни. Даже не изругал меня напоследок!

Баня располагалась рядышком, на краю про́клятого оврага – вроде бы такая же, как и всегда: дым, пар, привычная застарелая вонь смываемой магии и скользкий дощатый пол под ногами. Но внутри царила тишина – не обычная, а залепляющая уши подобно хлопьям мыльной пены. Из парилки тянуло сырой древесиной, берёзовыми вениками и чем-то гадким, словно Кощей на последнем издыхании выдохнул собственную суть. Труп лежал вытянутый, бледный, с приоткрытым ртом.

– Хм, реально окочурился, – убедилась Яга после получасовых манипуляций над телом. – Тут даже мне ничего не сделать. Каюк. Чудно́, нечистые, как есть чудно́!

Она выпрямилась, хрустнув всеми суставами разом, будто кто-то пролистал её скелет, как книгу. Оглядела притихшую нечисть.

– Так, значится. Бессмертный – и вдруг смертный. Это что же выходит? Кто-то из вас, шушера, решил в богов поиграть?

Нечисть дружно закачала головами, ветками, хвостами и чем там у кого имелось. Русалки Валя и Катя синхронно всхлипнули. Горыныч попытался изобразить невинность, но в результате получились три разных рожи, и все подозрительные.

– Ладно, – решила Яга. – Пошли в дом. Покумекаем, как быть. Такое никому спускать нельзя.

Избушка, почуяв, что события принимают оборот куда интереснее обычного пьянства с мордобоем, не дожидаясь команды сама повернулась в позицию «к лесу задом» и распахнула дверь. Даже услужливо присела, чтобы входящим было удобнее забираться на крыльцо.

Одинокий доцент Иван по-прежнему сидел в своей конуре. И выглядел так, будто готов взорваться от одного только слова а его адрес.

Яга втащила всех внутрь, хлопнула дверью и заложила её метлой как засовом – дабы никто не сбежал.

– Так, – жёстко сказала она, – давайте трезвейте. У нас труп. Бессмертный. Это, между прочим, нонсенс и событие вселенского масштаба. Надобно расследовать.

– Давай я расследую! – тут же вызвался Горыныч. – Огоньком всех опалю – кто заорёт, тот и виноват!

– Остынь, дурында трёхголовая, – отрезала Яга. – От такого все заорут, даже я. И виноватые, и невиновные. Не годится.

– А если я? – робко подняла руку русалка Катя.

– А что ты? Поплачешь над телом? Там и так сырости хватает. Ты по суше ходить толком не можешь, какое из тебя расследование!

– Зато могу я, – заявил Леший, стукнув себя в грудь. – Я и следы читать умею!

– Ты следы путать умеешь, – поправила Яга. – Хорошо умеешь, да. Сам однажды на свой след встал да три дня плутал, вспомни. С тобой мы только ещё больше запутаемся.

Вурдалак вякнул, не меняя пустого взгляда:

– Я тоже могу. Но не хочу.

– Вот и славно, – сказала Яга. – Значит, самоотвод… Видно, всё самой придётся.

Нечисть зашепталась, переглядываясь, недовольно загудела: Ягу знали слишком хорошо. Но и других кандидатур не находилось: каждый видел в соседе врага, и каждый считал, что тот обвинить может именно его, действуя в своих интересах.

– Так, – Яга стукнула клюкой по столу. – Вижу, и я вам не люба. Ладно-ладно, это я запомню… – она шмыгнула крючковатым носом. – Что ж, значит, нужен тот, от которого никто не ждёт подвоха. Тот, кто не связан с нами. Тот, кому нет смысла хитрить и врать.

Она медленно повернулась к клетке:

– Эй, Иван Петрович! Ты не уснул там, исследователь?

Доцент вздрогнул так, что очки съехали на кончик носа.

– Нет уж, – пробормотал он. – Я лучше домой пойду. В случае чего – я ничего не видел и не слышал… И вообще тут случайно оказался.

– Вот! – Яга ткнула пальцем в его сторону. – Случайно! А значит – без мотива. То есть, лицо нейтральное, – она обернулась к нечисти. – Кто против?

Все разом подняли руки, лапы, ветки, хвосты – у кого что было.

– Отлично, – удовлетворённо сказала Яга. – Раз все против, значит он действительно нейтральный. Если это всем нам одинаково невыгодно, стало быть, расследование будет. без предвзятости.

– Но, – возмутился Иван, – я же не умею! И не хочу!

– А и не надо, чтобы ты умел, – возразила Яга. – Если что, мы поможем, – она значительно подмигнула и щёлкнула пальцами, отчего клетка сама собой распахнулась. – Вылезай, человече. Теперь ты наш Пинкертон.

Иван медленно выбрался наружу. Он выглядел точь-в-точь как узник, которого ведут на казнь, но обещают перед этим вкусно накормить.

– А если я всё же откажусь? – спросил он тихо.

– Тогда, – сказала Яга, улыбнувшись так, что у Ивана внутри всё похолодело, – вернёмся к пункту «главное блюдо дня». А исполнишь работу – ступай на все четыре стороны. Да и с наградой. Выбирай.

Иван вздохнул, поправил очки и обречённо кивнул.

– Что ж… Где тут ваша баня? Осмотреть надо бы место происшествия. Так вроде криминалисты начинают? Я-то в дознаваниях специалист никакой...

– А кто тут специалист?! – взвилась Яга. – Леший? Он только болтать умеет! Русалки? У этих одна причина – вечно всё на ущербную луну сваливают! Горыныч? Так у него всегда три разных версии, и ни одна выеденного яйца не стоит!

– Эй! – обиделись три головы одновременно.

– Молчи, недоразумение огнедышащее! – отрезала Яга. – Тут именно человек нужен, понял? Потому как человек – существо хитрое, наблюдательное, – она наклонилась к Ивану так близко, что тот почувствовал запах вековой пыли и сушёных жаб. – Не дрейфь, я подскажу, если что…

Последние слова Яга прошептала Ивану на ухо совсем тихо, а остальным скомандовала:

– Так, болезные, неча время терять!

В остывшей бане пар уже частично осел на стенах, но воздух всё ещё был густ от испарений. Новоиспечённый следователь огляделся, промаргиваясь за толстыми стёклами очков.

– Так… – пробормотал он. – Значит, просто умер, вот просто так?

– Да! – хором заорала нечисть.

Иван подошёл к телу, почесал затылок. Не Кощеев, свой.

– А где у него игла?

– Какая ещё тебе игла?! – фыркнула Яга. – Сказочек начитался?

– Нет, бессмертие-то, как ни крути, на игле держится, – пожал плечами Иван. – И нечего к сказкам так относиться. Народ лучше знает, как там и что. Так где игла-то?

В бане повисла тишина, такая плотная, что можно было черпать её половником.

– Э-э… – протянул Горыныч. – Этого мы не знаем.

– Никогда не видели, – пробормотал Леший.

– Он нам не показывал, – пискнули русалки.

– Может, он её спрятал? – предположил Горыныч средней головой.

Русалки переглянулись.

– Или сами боги вмешались, – пробормотала одна.

– Боги в баню не ходят, – отрезал Иван. Он обошёл парную, посмотрел на стены, потрогал мокрые шайки.

– Так, банщик, – сказал он, поворачиваясь к Баеннику, – скажи, он что-нибудь ел? Или пил? Ты видел?

– Есть не ел, а пил квас на мухоморах, как обычно, – забубнил тот. – Ну, самогону немножко, на ядах настоянного… Так он же Кощей, ему и не такое можно.

– А после чего он… э-э-э… откинулся?

– После пару, как всегда! Тут ведь как: сначала веник горячий, потом веник прохладный, потом ещё пар. А он раз – и всё.

Иван задумчиво поскреб шею.

– Он когда-нибудь сам просил подбавлять жару?

– Часто, – буркнула Яга. – Сколько я ему говорила: не форси, чай не птица феникс! – куда там, не слушает.

Иван кивнул.

– Значит, тут прицепиться не к чему.– он задумался и молча вышел из бани на свежий воздух. Нечисть высыпалась следом, как ворох старых сказок из детской книжки.

– Слушайте, – сказал Иван, обводя их взглядом. – Если Кощей умер, значит, кто-то точно знал, с какой стороны он уязвим. И не вызывал подозрений. И не хотел, чтобы его увидели.

– И? – насупилась Яга.

– И это не вы.

– Вот как. Не мы.

– Именно, – Иван кивнул. – Потому что вы все на виду были. У каждого алиби. И всё же это кто-то из вас.

– Ты что, охренел? – Яга подняла клюку.

– Он прав, – неожиданно сказал Леший, поморщившись. – У каждого есть свой резон. Мне, например, без Кощея в лесах куда вольготней станет. Сам себе хозяин буду. Да и тебе, Яга, его кормить-поить больше не надобно. Вспомни, старая, сколь он жрал! Никакая самобранка не выдержит. Горынычу тоже выгода, а то ведь личным транспортом служил: слетай туда, слетай сюда… Принеси то не знаю что… От его смерти всем легче стало, если честно.

– Что же, – согласилась русалка Валя, – в этом никакого секрета нет. Мы все друг друга не любим, это правда.

– Вот, – кивнул Иван. – Стало быть, каждый из вас имеет и мотив, и возможность, и причину. И может молчать. Или лгать.

– Ну, – посулился Горыныч, – если ты, доцент, этого козла найдёшь, я его живьём сожру!

– Нет, – возразили русалки, – мы его перед этим утопим.

– Если это кто-то из нас, – мрачно добавил Леший, – я его заведу в топь. Чисто случайно, конечно

Иван с сомнением оглядел нечистых, которые уже начинали коситься друг на друга.

– Так, – сказал он, – раз у всех есть резон желать Кощею смерти, толку от этого рассуждения мало. Мотив общий – значит, не отличительный. Надо искать не того, кто хотел, а того, кто мог.

– Да все могли, – буркнул Леший. – Если по-честному.

– Правильно, – кивнул Иван. – Но вы все сейчас здесь, и до этого были вместе у Яги. Пили, ели, ругались. Никто из вас незаметно не отлучался – так?

Нечисть замялась, но в целом согласилась: да, сидели, пили, шумели, никто никуда не выходил.

– Значит, – продолжил Иван, – если Кощей умер в бане, а вы в это время были в избушке, на виду, то либо его смерть подготовили заранее, либо сделал это тот, кого вы даже не замечаете. Кто знает, где у Кощея что лежит. Кто имеет доступ и к дому, и к сундуку на острове Буяне. И при этом не является гостем, не является хозяином… вообще не является.

– Это кто же, по-твоему?

– Не знаю. Нужно осмотреть кощеев дом, – решил Иван. – Как он жил, что где держал, кто там мог шастать.

– А вот с этим трудновато придётся, – вздохнула Яга. – Там ловушек понаставлено, чтоб любопытные не совались. Крайне не рекомендую.

– Так что, мы попасть туда не сможем?

– Почему, сможем, – без энтузиазма ответила старуха. – Просто если случайно повернёшься не так, пеняй на себя. У него даже коврик у порога кусается, если наступишь.

– Не было у него отродясь никакого коврика, – возразил Горыныч.

– А вот и был! Просто в ту пору, когда был, ещё тебя не было. А я помню. Красивый коврик, с черепом.

– Я как‑то, – мрачно вставил Леший, – заглянул было к нему без стука. До сих пор шрам на затылке. И это меня ещё по‑доброму приложило.

– А мы туда вообще не ходим, – пискнула одна из русалок. – Там страшно. И сухо слишком.

Иван вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Весело тут у вас, однако. Да всё равно уж. Ведите.

Выяснилось, что дорога к кощееву обиталищу каждый раз пролегает по-разному, и в этом случае не может помочь даже путеводный клубок бабы Яги. Чтобы туда добраться, требовалась помощь Кикиморы – ей одной Кощей доверял решать, кого можно допустить к нему, а кого нет.

Кикимора сидела на гнилой колоде и что‑то яростно штопала – то ли носок, то ли ещё какую-то рвань. При виде толпы нечисти она подняла голову и смерила всех взглядом, в котором сочетались раздражение и усталость домработницы, которую заставили работать в выходной.

– Чего припёрлись? – неприязненно вопросила она, не прекращая своего занятия. – Занята я, не видите, что ль?!

– Нам к Кощею надобно, Мара свет Мокушевна, – сдержанно сказала Яга. – Дорогу бы открыть!

Кикимора фыркнула так, что из носа вылетела сопля.

– Ага, щас! А потом опять скажете, что это я вас не туда завела. Или что вы из-за меня не туда наступили. Или что кого-то кто‑то сожрал. А виновата, как всегда, буду я.

– Никто никого не сожрёт! – возмутился Горыныч. – Жрать – это моё дело!

– Ну-ну, – хмыкнула Кикимора. – Тоже мне, великий жрун нашёлся…

Иван осторожно выглянул из‑за спины Яги:

– Простите. А почему без вас к нему нельзя?

Кикимора смерила его долгим строгим взглядом, как учительница двоечника, который не понимает, зачем нужна математика.

– Потому что дорога к Кощею живая, – наконец сказала она. – Она каждый раз другая. Сегодня – тропа. Завтра – болото. Послезавтра – вообще в пропасть сигать надо. А если дороге не понравится тот, кто по ней идёт, она нипочём не выпустит обратно.

– Понятно. А вы, Мара… Э‑э… Мокушевна, я правильно говорю?

– Гляди-ка, запомнил!

– Так вы умеете с ней договариваться?

– Я-то? – Кикимора гордо выпятила подбородок. – А как же. Я с ней ругаюсь. Она меня боится, – она резко дёрнула нитку, и штопаемый объект издал звук, похожий на вздох.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Пошли уж. Только предупреждаю: если кто‑то из вас начнёт умничать, ныть, спорить или ступит туда, куда я велю не ступать – я его там и оставлю. И пусть потом дорога сама решает, что с ним делать.

– А если я случайно… – начал Иван.

– Случайно – это твоя проблема, – безапелляционно отмела все возражения Кикимора. – У дороги нет слова «случайно». Зато есть понятие «ой, какой удобный перекус».

Иван побледнел.

– Ну, – сказала Яга, хлопнув его по плечу, – бодрись, Иван Петрович. Это ещё не самое страшное, что тебя сегодня ждёт.

Кикимора махнула рукой:

– За мной. И чтобы шаг в шаг. И не дышать громко. И не смотреть по сторонам. И не думать о плохом. И вообще не думать.

– А как же… – начал Иван.

– Никак, – отрезала Кикимора. – Пошли.

И земля, будто услышав её, тихо зашуршала впереди, складываясь в узкую тропинку, которая не существовала минуту назад.

Дорога к Кощееву жилищу была короткой, но неприятной. Воздух вокруг становился всё более… настороженным, что ли. Как будто сама округа предупреждала, что сюда лучше не соваться.

Замок стоял на пригорке – узкий, перекошенный, словно его строили по принципу «как получится, так и будет».

– Ну вот, – сказала Яга, – пришли. Сейчас он нас… э‑э… встретит.

– Кто? – спросил Иван.

– Дом, – ответила Яга. – Кто ж ещё.

Иван хотел уточнить, но не успел. Дверь сама собой приоткрылась. Совсем чуть‑чуть. Как будто кто‑то смотрел изнутри и решал, впускать или нет.

– Э‑э… Здравствуйте? – неуверенно сказал Иван. – А мы к вам.

Дверь приоткрылась ещё на волосок. Потом наоборот – захлопнулась. Потом снова приоткрылась. Как будто дом колебался.

– Он нас не любит, – шепнула русалка. – Никого не любит. Даже Кощея.

– А чего ж он тогда тут жил? – удивился Иван.

– А куда ему деваться? – пожала плечами Яга. – Служба такая… А сейчас домовой себя окажет.

Иван нахмурился.

– Домовой?

– Ну да, – сказала Яга. – А ты думал, дома сами по себе? Хотя… – она задумалась. – Иногда случается. Но тут – домовой. Старый, вредный, подозрительный. Как сам Кощей. Зовут Кузьмой.

– А по отчеству?

– Ещё чего! Нет у него никакого отчества.

Иван пожал плечами и сделал шаг вперёд.

Дверь тут же захлопнулась перед его носом.

– Вот видишь, – сказала Яга. – Выпендривается, вредина.

Иван постучал. Осторожно, вежливо.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было почувствовать сквозняк – холодный, схожий со взглядом человека, который не рад гостям.

– Мы по делу, – сказал Иван. – Большому делу. Важному.

– Нету дома, – непонятно было: то ли это прошептал кто, то ли прошелестел ветер.

– Сами знаем! – вмешалась Яга. – Помер твой хозяин, Кузька. Потому и пришли. Да ты открывай, не ерепенься!

Дверь дрогнула – словно кто‑то внутри тяжело вздохнул. И медленно распахнулась – но не полностью: ровно настолько, чтобы можно было войти по одному. И чтобы каждый чувствовал себя не как в гостях, а как на допросе.

– Ну что ж, – пробормотал Иван. – Похоже, нас пустили.

– Это он так говорит «заходите, если жизнь не дорога», – пояснила Яга.

Иван сделал шаг – половица тихо скрипнула. Скрип был недовольный, осуждающий. В помещении было темновато, тесно и… очень аккуратно. Слишком аккуратно. Каждая вещь лежала на своём месте.

Иван огляделся.

– Так, – сказал он. – А где он держал… ну… самое важное?

– Везде, – вздохнула Яга. – Он параноик. У него даже в самоваре тайник имеется.

Иван кивнул.

– Значит, и искать придётся везде. Знать бы ещё что.

Он сделал ещё шаг. И в глубине дома что‑то тихо, едва слышно шевельнулось. Было ощущение, словно кто‑то маленький, серый и очень недовольный тем, что в его дом пришли чужие, наблюдал из‑за угла. Но Иван не обернулся и только сказал:

– Начнём.

Он решительно двинулся вперёд, и дом будто заворчал – тяжело, недовольно, по-стариковски. Пол под ногами крякнул так выразительно, что Яга недовольно буркнула:

– Осторожней. Тут каждая доска характер имеет. Некоторые даже похуже моего.

Леший наклонился, потрогал пол корявым пальцем.

– Дуб. Странно: старый, но живой, – пробормотал он. – Слушает.

– Да тут всё слушает, – буркнула Кикимора. – И стены, и потолок, и даже паутина. Паутина особенно. Не трогайте её, если где увидите.

Горыныч, который собирался было чихнуть огнём, поспешно зажал все три носа.

И тут Иван едва не наступил на что‑то блестящее. Он наклонился, поднял предмет двумя пальцами. Это была маленькая серебряная булавка.

– О! – сказал он. – А это что? Не та ли самая?!

– Это, – Яга прищурилась, – сто процентов не его. У Кощея всё из золота. Серебро он терпеть не мог. Аллергия у него на него на серебро была. Чесался.

– Значит, чужое? – спросил Иван.

– Может, и чужое, – буркнул Леший. – А может, специально положено. У него тут каждая мелочь может быть ловушкой. Ты бы не хватал что попало не спросясь…

Иван осторожно вернул булавку на пол.

– Ложная улика, – пробормотал он. – Слишком на виду.

– Ага, – кивнула Яга. – У Кощея всё важное спрятано так, что и сам потом фиг найдёт. А вот всякую ерунду он специально разбрасывал, чтобы сбивать с толку.

– Мания, – заметил Леший.

– Профессия, – поправила Кикимора.

Они двинулись дальше. Дом становился всё теснее, будто стены поджимались, не желая впускать гостей глубже. В одном месте потолок опустился так низко, что Горынычу пришлось пригнуть все три головы.

– Эй! – возмутился он. – Ты чего?! Я так не помещаюсь!

Кто-то в ответ тихо хмыкнул. Иван не был уверен, но ему показалось, что хмыкнул именно потолок.

– Это нормально, – сказала Яга. – Дом реагирует. Кто-то ему нравится, а кто-то и нет.

– А мне он сам, дом, не нравится, – пробормотал Иван.

– Так это взаимно, – усмехнулась Кикимора.

И, словно в подтверждение её слов, дом неприязненно отодвинул стены – едва заметно, но ощутимо. Хотя пространства больше не стало. Не хотел дом, чтобы они шли дальше? Или что?

– Так, – указал Иван направо. – А что там за дверца?

Узкая дверь в стене была настолько невзрачной и неприметной, что казалось даже странным, что на неё кто-то может обратить внимание. Кикимора побледнела, когда Иван потянулся к дверной ручке.

– Не трогай, – прошипела она. – Туда нельзя, доцент. Это переходная.

– Переходная? Куда? – спросил Иван.

– Куда угодно, – мрачно сказала Яга. – У Кощея тут всё странное. Особенно двери.

– А я всегда думал, это кладовка, – сказал Леший.

– Он думал! – фыркнула Кикимора.

Иван взялся за ручку. Дверь своенравно дёрнулась.

– Эй! – возопила Яга. – Нельзя! Сказано же!

– Не, пусть пробует! – злорадно заметила Кикимора. – Это же Кощеев дом. Пусть пробует, если рука лишняя!

Иван осторожно приоткрыл дверцу.

За ней не было комнаты. Не было стены. Не было ничего привычного. Только белая мгла, густая, как кисель.

Иван осторожно протянул во мглу руку и ощутил на лице порыв ветра. Соленого. Жаркого. С йодным запахом моря.

– Это что? – спросил он.

– Буян, видимо, – сказала Кикимора. – Повезло тебе. Иногда эта дверь ведёт туда. Иногда – в соседний чулан. Иногда ко мне в болото. А иногда – в пасть крокодила. Как случится.

– А узнать заранее можно?

– Никак, – помотала головой Кикимора. – Это ж кощеев дом, сколько раз говорить! Только Кощей и разбирался.

Иван присмотрелся. На порог порывом ветра вынесло несколько песчинок. Серых. Крупных.

Он поднял одну.

– Песок, – сказал он. – Морской.

– Ну да, – сказала Яга. – Значит, сегодня точно ведёт на Буян.

За их спинами в глубине дома что‑то резко зашуршало. Иван обернулся, но никого не увидел. Только кто‑то маленький и очень недовольный поспешно юркнул в тень.

– Кто там? – спросил он.

– Дом, – сказала Яга.

– Дом, – повторила Кикимора.

– Дом, – согласился Леший.

Иван нахмурился.

– Дом? Или кто‑то в доме?

– Ну, домовой. Так это же одно и то же.

Иван только вздохнул и сказал:

– Ну ладно. И что теперь? Отправимся на Буян, проверим сказку?

После первых же шагов по острову они наткнулись на массивный сундук, стоящий прямо на песке под пальмой. Он был закрыт, но не заперт.

– Ну что, открываем? – предложил Горыныч.

– Только не я, – хором отказались Леший и Кикимора.

– У нас для этого следователь имеется, – подтолкнула вперёд Яга Ивана. – Давай, Петрович, не тяни. На худой случай у меня живая вода есть.

Иван посмотрел на неё, покачал головой и осторожно поднял крышку. Сундук был пуст, только внутри к стенке прилип клочок серой шерсти и помятое утиное перо. И валялись остатки яичной скорлупы.

– Выходит, сказки-то не врут, – отметил Иван. – Могу спорить на что угодно, тут была игла. И её кто-то забрал. У кого был доступ к этой двери?

Ответа не последовало. Нечисть переглядывалась, как школьники, которых застукали возле разбитого окна: вроде виноваты все, но каждый надеется, что обвинят другого.

– Ладно, – вздохнула Яга. – Кажись, улик достаточно. Раз так, валим обратно. Там и решим, кто из вас, шушера, Кощея в мир иной отправил.

Кощеев замок встретил их мрачным молчанием. Тяжёлые стены, пропитанные веками подозрений, почти физически давили на плечи. Внутри было холодно – опять же не физически, морально. Как будто сам воздух ждал, что кто-то сорвётся и расколется.

Яга стукнула клюкой по полу:

– Так! Рассаживайтесь. Все. Где стоите, там и садитесь. Сейчас будем думать.

Нечисть расположилась кто где: русалки – на диване, который тут же начал под ними промокать; Леший – на кресле; Горыныч – прямо на полу, потому что никакие стулья его не выдерживали. Баенник, до сих пор не проронивший ни звука, пристроился поближе к выходу, готовый, если что, в любой момент исчезнуть.

Иван остался стоять. Доцент сейчас чувствовал себя посторонним, случайно затесавшимся в компанию потенциальных убийц. Собственно, так оно и было.

– Значит так, – сказала Яга. – Игла, очевидно, была сломана, раз Кощей мёртв. Следов нет. Улик нет. Или мы их не видим. А ты, Иван Петрович, видишь?

– Тоже нет.

– Значит, работал кто-то хитрый. Очень хитрый.

– Это ты на кого намекаешь? – насторожился Леший.

– На того, кто соображает, – отрезала Яга. – Явно не на тебя, дубина.

Леший оскорбился, но решил, что выгоднее промолчать.

– Может, это русалки? – предложил Горыныч. – Они похожи как две капли воды. Одна отлучится – и не поймёшь, что её нет! И наверняка хитрые.

– Мы не хитрые! – возмутились русалки. – Мы изящные!

– Тихо! – рявкнула Яга. – Отставить грызню. Нашли время! Нам нужно определить того, кто мог пролезть куда угодно. Кто хорошо знал дом, знал Кощея. Мог добраться до переходной к Буяну. Кто, в конце концов, знал, где игла и для чего она. И кто был заинтересован. Ну, раскиньте мозгами… Я, например, и понятия не имею. А у тебя, Петрович, соображений нет? В сказках никто подходящий не упоминается?

– Да нет, что-то такого не помню.

– Ну, на нет и суда нет. Жаль, конечно, но вряд ли мы этак на кого выйдем. Видать, придётся нам домой переться несолоно хлебавши.

Вдруг русалка Катя робко подняла руку:

– Может, Кузьму позвать?

– Кузьку? – переспросил Горыныч. – Домового? Зачем?

– Ну… – русалка поёжилась. – Он же тут живёт. Всё видит, всё знает. Всегда рядом. Он… ну, домовой же.

– Так, – встрепенулся Иван. – Домовой? Которого никто не видит, который везде пролезет… Который знает, где что лежит. Который… – Он осёкся. – Нет, я ничего не хочу сказать. А мотив для преступления у него был?

– Вот именно, – сказала Яга. – Какой мотив может быть у домового? Кстати, где он?

– А он, – Кикимора почесала затылок. – Он всегда где-то тут. Только его не видно.

– А почему его не видно? – спросил Иван.

Баенник пожал плечами:

– Потому что он домовой. Их не видно, пока они сами не захотят.

– А чего это он не хочет? – подозрительно спросил Горыныч.

– Наверно, стесняется, – предположила русалка.

– Или боится, – добавила другая.

– Может, виноват? – тихо сказал Леший.

Тишина стала такой плотной, что можно было резать её ножом.

Иван внимательно смотрел на всех. Он усиленно думал. И мысли его были неутешительными.

– Ладно, – недовольно сказала Яга. – Если звать, так звать. Эй, Кузьма! Выходи! Мы знаем, что ты тут!

Тишина.

– Кузька, сукин сын! – с угрозой повторила Яга. – Не заставляй тебя выманивать! Ты же знаешь, я могу!

Тишина.

Вдоль стены пробежала едва заметная тень. Как будто кто-то маленький, шустрый и очень осторожный переместился из одного угла в другой.

Иван поднял руку:

– Не кричите. Кузьма здесь. Он выйдет. Дайте ему время решиться.

– И когда это, по-твоему, будет? – спросила Яга. – Проще надо быть. Вот так…

Она не сделала ничего видимого, лишь слегка пошевелила пальцами. Но из угла какая-то сила вытащила на середину комнаты тщедушное тельце сердитого старичка – небритого, заросшего волосами, со спутанной седой бородёнкой. Он возмущённо зашипел, как головешка, на которую плеснули водой:

– Да что ж это творится! Ироды поганые! Надо же – меня, старика, вот этак, за шкирку! Никакого уважения к возрасту! Чего вам надо-то, окаянные?!

Он отряхнулся, поправил на себе плисовую жилетку и смерил всех взглядом, в котором мешались презрение, опаска и вековая привычка ко всеобщей неблагодарности.

– Ну? – буркнул он. – Так чего надо? Отчего шум-гам? Я, между прочим, делом занят. Дом сам себя не подметёт.

– Кузьма, – сказала Яга, скрестив руки, – у нас тут Кощей помер.

– Да знаю я, – отмахнулся домовой. – Весь дом уж воет, как корова недоеная. Стены трещат, полы плачут, крыша в истерике. Мне теперь неделю всех успокаивать.

– Значит, знаешь, – прищурилась Яга. – А не хочешь рассказать, как так вышло?

Кузьма фыркнул:

– А чего рассказывать? Умер – значит, умер. Все когда-нибудь умирают. Даже бессмертные. Особенно бессмертные, если по правде: они ж думают, что им всё можно.

Нечисть переглянулась. Русалки синхронно вздохнули. Горыныч приподнялся, будто собирался что-то сказать, но передумал.

Иван внимательно смотрел на домового. Тот говорил как-то слишком спокойно. Слишком… привычно, что ли.

– А ты где был, когда он умер? – спросил Иван.

Кузьма вскинул брови:

– Где-где… дома был! Я ж домовой, а не гулящий чёрт. Тут и был. Везде был. Я всегда везде.

– А в бане бывал? – уточнил Иван.

– В бане нет, – буркнул Кузьма. – Нечего мне там делать. У нас с Баенником контры, если честно. Так что я только по дому. Зато тут уж я везде. Работа у меня такая – следить, чтоб всё было как надо. А у него, – он ткнул пальцем в направлении Баенника, – никогда ничего как надо не бывает.

– А игла? – тихо спросил Иван. – Ты знал, где она?

Кузьма замер. На долю секунды. Но этого хватило.

– Игла? – переспросил он слишком равнодушно. – Какая ещё игла? Та, что из сказки?

– Ага, – сказал Иван. – Та самая.

Тишина снова стала густой, как холодец.

Яга наклонилась вперёд:

– Кузьма. Ты же домовой. Ты всё знаешь. Всё видишь. Всё слышишь. И везде пролезешь. Так?

– Так, – буркнул он, неохотно.

– И ты знаешь, где у Кощея что лежит?

– Знаю.

– И знаешь, где переход на Буян?

– Конечно, знаю.

– И когда мы все были у меня в избе, – добавила Яга, – к двери-переходу, я потагаю, никто не подходил. Так?

– Ну, так…

– Однако получается, что и никто, – вклинился Иван, – не мог заметить, если некто маленький и шустрый куда-то на минутку исчезнет.

Кузьма нахмурился:

– Ты что, меня обвиняешь?!

– Пока нет, – сказал Иван. – Пока просто выдвигаю версию.

Домовой скрестил руки на груди, как обиженный ребёнок:

– Так вот, я тебе ничего не скажу. Ничего! И никому! Сами разбирайтесь. Я вам не нянька.

Он отвернулся, но Иван заметил, как дрожат его плечи. Не от страха. От злости. Или от обиды. Или от чего-то ещё, что домовые обычно прячут глубоко под половицами души. Если, конечно, у них эти души есть.

Иван понимал: Кузьма вроде и не врёт, но и не говорит всей правды. А ведь должен что-то знать, но не хочет, чтобы это узнали другие.

– Повторю вопрос: кто-нибудь кроме тебя подходил к двери-переходу?

– Я тебе что, сторож?

Яга вздохнула:

– Ладно, Кузьма. Успокойся. Мы ещё с тобой поговорим. Потом. А то сейчас с перепугу наболтаешь невесть чего… А пока, – она обвела взглядом нечисть, – продолжаем думать. У нас убийца. И он среди нас.

Кузьма насмешливо хрюкнул:

– Ага. Среди вас, конечно. А где ж ему ещё быть?

– Среди нас, говоришь… – протянул Леший, прищурившись так, что его глаза превратились в две узкие щелочки. – А ты, значит, ни при чём? Совсем ни при чём?

– А я-то что? – возмутился Кузьма, расправляя плечи. – Я маленький, я незаметный, я вообще мебель! – Он ткнул себя в грудь. – Мебель, понимаешь? На меня никто и не смотрит!

– Вот именно, – тихо сказал Иван.

Домовой дёрнулся, будто его кольнули иголкой – той самой, которую сломали.

– Что «вот именно»? – огрызнулся он. – Ты, человек, не умничай. Это наше навье дело, без тебя и разберёмся.

– Я говорю, – перебил Иван, чуть повысив голос, – что незаметность – очень удобное качество. Особенно если хочешь, чтобы никто не видел, куда ты шастаешь. И что делаешь.

Кузьма открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Закрыл. Открыл снова. И снова закрыл.

Русалки переглянулись, шепча что-то вроде «ой-ой-ой, сейчас начнётся», Горыныч стал раздуваться, наливаясь огнём. Леший почесал затылок веткой – от волнения у него всегда начинал там прорастать лишайник.

– Так, – сказала Яга, стукнув клюкой. – Давайте без истерик.

– Кузьма, ты тут просто самый маленький, – медленно сказал Леший. – Самый вездесущий. И поэтому самый подозрительный.

– Спасибо, – мрачно сказал домовой. – Очень приятно.

– Но, – вмешался Иван, – у него должен быть мотив. А я вот что-то не вижу, чтобы у него была причина убивать Кощея… Ты его уважал, Кузьма. Или только делал вид, что уважал?

– Я никого не уважаю, – буркнул тот. – Я работаю. Работаю как вол. А благодарности – ноль. Ни спасибо, ни похвалы, ни даже крошки со стола. Только «Кузька, подмети!», «Кузька, почини!», «Кузька, сгинь, не мешай!». А я, между прочим, тоже гордость имею!

Он осёкся.

Вышло слишком резко. Слишком эмоционально. Иван заметил, как у Яги дёрнулся уголок рта. Видимо, старуха тоже это уловила.

– Значит, обида была, – резюмировал он. – Но обида это ещё не убийство.

– Ага, – поддакнул Леший. – Я вот на тебя, Яга, тоже обижен, что ты мне прошлой зимой бороду подпалила, пока я в спячке был. Но я же тебя не убил.

– Но хотел, – уточнила Яга.

– Ну, скажем так: был не против, – согласился Леший.

Иван поднял руку:

– Послушайте. Мы сейчас не разборки между вами ведём. Мы ищем того, кто мог. И того, кто знал. И того, кто был рядом. И того… – он посмотрел на Кузьму, – кого никто не замечает.

Домовой поджал губы.

– Я вам ничего не скажу, – повторил он. – Ничего. Хоть режьте.

– Да кто тебя резать будет, – прогудела средняя голова Горыныча. – Дохну́ разок – и пепел по ветру!

– Или в омуте утопить, – поддержала русалка Валя.

– Не отвлекайтесь! – рявкнул Иван, сам удивившись своему командному голосу. – Нам нужно понять, кто мог сломать иглу. И как. И зачем.

Он сделал шаг вперёд.

– И главное: кто знал, что переход на Буян возможен. Что сундук не охраняется. Что… – он снова посмотрел на Кузьму, – что смерть Кощея на конце иглы.

Домовой побледнел. Настолько, что стал похож на комочек пыли.

– Я… я… – пробормотал он. – Я ничего не знаю. Ничего!

– Знаешь, – сказал Иван. – И много.

– И продолжаешь молчать, – угрожающе добавила Яга.

– И дёргаешься, – заметил Леший.

– И подозрительный, – хором сказали русалки.

Кузьма сжался, как старый веник.

– Я… – начал он, но не договорил.

– Что ты? – Горыныч наклонился вперёд, как кошка над мышью. – Что-то сказать хочешь? Так скажи. Или язык проглотил?

– Я… – повторил Кузьма, но голос его сорвался, превратился в сиплый шёпот. – Я ни… чего… не…

Он осёкся, будто кто-то невидимый сжал ему горло.

Иван это заметил. И не только он – Леший прекратил чесать затылок, русалки замерли, Горыныч перестал дымить.

– Не можешь сказать? – тихо спросил Иван.

Кузьма неопределённо дёрнул головой – то ли «да», то ли «нет».

– А почему? – продолжил Иван, уже мягче. – Кто тебе запретил?

Домовой резко вскинул глаза – маленькие, тёмные, блестящие, как бусины. В них мелькнуло что-то похожее на панический страх. Перед кем?

– Я… – насилу выдавил он. – Сам… не хочу.

– Врёшь, – сказала Кикимора. Сказала спокойно. Убеждённо.

Кузьма вздрогнул так, будто его ударили.

– Я… – он снова попытался заговорить, но слова застряли. – Я… не могу.

Иван сделал шаг к нему.

– Кузьма. Это не твои слова. Кто-то заставляет тебя молчать.

Домовой зажмурился, как ребёнок, которого поймали на краже варенья.

– Никто… – прошептал он. – Никто меня не застав… ляет…

– Ага, – фыркнул Леший. – Сам себе рот заколдовал, небось?

– Я не умею колдовать! – взвизгнул Кузьма. – И вообще… оставьте меня в покое!

Он попытался юркнуть под лавку, но Леший стукнул прутиком – не по нему, по полу, но так, что пол сам вытолкнул домового обратно, как пробку из бутылки.

– Сядь, – приказал он.

И Кузьма сел. Не потому что хотел – потому что не мог не подчиниться. Иван это понял.

– Яга, – сказал он тихо. – А ведь и ты что-то знаешь.

– Я? – Яга изобразила удивление, достойное плохой актрисы в деревенском театре. – Да что я могу знать? Откуда? Я, старая, пироги пеку, людей ем. К тому же у меня алиби. Ты видел у меня в руках иголку, когда Кощей умер? То-то. Какой с меня спрос?

– Ты на него давишь, – сказал Иван. – Он боится тебя. Не Кощея. Не нас. Тебя.

– Он всех боится, – отмахнулась Яга. – Он трус по жизни.

– Но тебя боится больше всех.

Кузьма дёрнулся. Слишком заметно. Иван понял: попал в цель.

– Так, – Яга резко поднялась. – Хватит. Мы тут расследование ведём, а не сеанс психотерапии устраиваем. Кузьма, сиди. Остальные думайте. Кто мог сломать иглу?

– Он, – тихо сказал Иван. – Домовой.

Все повернулись к нему.

– Он мог, – повторил Иван. – Он знал, где игла. Он знал, где переход. Он знал, что все были у Яги. Он знал, что никто не заметит. Он знал всё.

Кузьма закрыл лицо руками.

– Но, – продолжил Иван, – он не сделал бы этого сам. У него нет мотива. Есть злоба, но нет смелости.

Он посмотрел на Ягу.

– Но у кого-то всё это есть.

Яга медленно подняла бровь.

– Ты на что намекаешь, человече?

Иван не ответил сразу. Он смотрел на Кузьму – маленького, дрожащего, забитого. И видел в нём не убийцу. А орудие.

– Я намекаю, – сказал он наконец, – что кто-то заставил его. И этот кто-то среди нас.

Кузьма тихо всхлипнул. И это было признание.

По выражению перекошенного лица Яги было ясно: сейчас она скажет что-то такое, после чего и Кузьме, и Ивану лучше бы провалиться под землю. Или, что хуже, она вообще не станет говорить, а начнёт действовать.

Яга подняла клюку. Просто и буднично. Так поднимают нож, чтобы нарезать хлеб. Иван понял: ещё секунда – и домовой исчезнет навсегда. А за ним, возможно, и он сам.

Но в этот момент негромко скрипнула дверь. И в проёме появился Кощей.

Он стоял, опираясь на посох – худой, живой. недовольный. Грозный. Даже Иван, никогда его не видавший живым, сразу понял: явился настоящий повелитель нави.

Русалки беззвучно взвизгнули. Леший втянул голову в плечи. Головы Горыныча одновременно икнули и захлопнули пасти. Кузьма пискнул и попытался стать ещё меньше, чем был. Кикимора тихо прошептала:

– Ой… это он. Живой…

Яга застыла. Клюка зависла в воздухе.

У Ивана по спине пробежал холодок – не от страха, а от понимания: сейчас всё изменится.

– Ну что, – сказал Кощей, оглядывая всех тяжёлым взглядом, – как вы тут? Повеселились без меня?

Яга медленно опустила клюку, но взгляд её стал острым, как бритва. Иван только моргал – он был готов ко многому, но не к тому, что мертвец войдёт в комнату и начнёт раздавать оценки.

Кощей шагнул вперёд.

– Я смотрю, – продолжил он, – вы тут уже и убийцу нашли. И мотивы расписали. И домового чуть не прикончили. Молодцы. Без меня, значит, решили всё обтяпать.

Он остановился прямо перед Ягой.

– Ты, старая, – сказал он тихо, – даже не дождалась похорон. Власти захотелось?

Яга не ответила. Она только прищурилась – и это был единственный признак того, что её план рухнул.

Кощей повернулся к Ивану.

– А ты, человече… – он кивнул, – молодец. Думал. Смотрел. Слушал. Почти всё понял.

Иван сглотнул.

– Почти?

Кощей усмехнулся.

– Почти. Потому что главного ты не знал. И не мог знать.

Он обвёл взглядом всех присутствующих.

– А главное вот что: меня действительно пытались убить. И домовой действительно сломал иглу. Но игла была не та. Потому что настоящая – вот она… Я хотел узнать, – продолжал Кощей, – кто из вас решится, кто пойдёт до конца. Кто рискнёт. Кто предаст.

Он посмотрел на Кузьму.

– И кто позволит собой воспользоваться.

Домовой тихо всхлипнул снова.

Кощей перевёл взгляд на Ягу. Он смотрел на неё долго. Так долго, что даже воздух начал тихо потрескивать – будто что-то в нём накапливалось и вот-вот должно было взорваться. А может, так оно и было.

Яга выдерживала этот безумный взгляд. Но едва-едва. В её глазах мелькало что-то похожее на… не на страх, нет, Яга была не из пугливых. Скорее во взгляде сквозило осознание, что партия проиграна.

– Ну что ж, – протянул Кощей, – поздравляю, старая. Ты первая за последние триста лет, кто додумался до такого. Он усмехнулся. – И последняя дура, раз думала, что я этого не замечу.

Яга медленно выдохнула, будто сбрасывая с себя маску.

– А что? – сказала она, уже без притворства. – Ты же всех достал уже. Командуешь, орёшь, требуешь. Сколько можно? Хотела… облегчить жизнь. Себе. Всем. Она пожала плечами. – Да и тебе тоже, если честно.

– О, – Кощей приподнял бровь. – Значит, это было из сострадания?

– Из практичности, – поправила Яга. – Сострадание не мой профиль.

Нечисть сидела тихо, как мыши под метлой. Только переводили глаза с одного на другого. Кощей повернулся к Кузьме.

– А ты? – спросил он. – Что скажешь?

Домовой всхлипнул, но поднял голову.

– Я… не хотел… – прошептал он. – Она сказала… что ты сам… что тебе… тяжело… что ты… устал… – он всхлипнул снова. – Я думал… помогаю…

– Помогаешь, – кивнул Кощей. – Только не мне.

Он обвёл взглядом всех.

– А теперь слушайте внимательно, – голос его стал холодным, как лёд. – Я знал, что кто-то попытается. Я знал, что это будет не Горыныч – у него мозгов не хватит. Не русалки – у них смелости нет. Не Леший – он ленив и нерасторопен. Он снова посмотрел на Ягу. – А вот ты… ты всегда была слишком умной.

Яга фыркнула:

– А ты – слишком самоуверенным.

– Возможно, – согласился Кощей. – Но я жив. – А вот ты теперь – почти нет. Почти. Я пока ещё не решил.

Комната замерла.

Яга медленно поднялась. Не угрожающе – гордо. Как тот, который знает, что проиграл, но не собирается падать на колени.

– Ну давай, – сказала она. – Казни. Или что за шоу ты там придумал. Ты всегда любил показуху.

Кощей усмехнулся.

– Казнить? Тебя? Он в сомнении покачал головой. – Признаюсь, есть такая заманчивая мысль. Но нет, старая. Жаль, конечно, но ты мне ещё пригодишься.

Это было неожиданно. Для всех. Даже для Яги.

– Пригожусь? – переспросила она, прищурившись. – Это как понимать?

– Как хочешь.

Кощей повернулся к Ивану.

– А насчёт домового, человече, ты решишь сам. Ты ведь теперь вроде как следователь. Вот и доведи дело до конца. Как скажешь, так и будет. В этом я тебе доверяю.

Иван открыл рот, чтобы возразить, но Кощей поднял руку.

– Не спорь. Ты единственный, кто тут не врёт. И не связан старыми счётами. Так что не бойся решать, – он усмехнулся. – Ведь ты уже начал. И помни: тебе обещали награду.

Иван понял: отказаться нельзя.

Кощей снова посмотрел на Ягу.

– А ты… пока никуда не уходи. Он прищурился. – Мы с тобой ещё потолкуем.

Яга скривилась, но промолчала. Кощей повернулся к выходу.

– Мне надо переодеться, – он поморщился. – Полдня лежать трупом в сырой простывшей бане удовольствие сомнительное.

И ушёл. Дверь закрылась за ним мягко, почти ласково. И только тогда нечисть выдохнула.

Первым заговорил Иван.

– Так, – сказал он, – раз уж дело подошло к концу, какие будут предложения? С Ягой ясно, там Кощей сам разберётся. А вот что делать с подследственным Кузьмой?

Домовой попытался было спрятаться за ножку стола, но стол брезгливо отодвинулся и оттолкнул его.

– Как что? Казнить, конечно, – прогудел Леший, – тут двух мнений быть не может.

– Казнить, казнить! – поддержали русалки и Кикимора.

– Я даже знаю, как, – заявил Горыныч. – Я его сожру! Какой головой – определим по жребию. Всё должно быть честно.

Иван вздохнул.

– Понятно. Единогласно. Но! – он поднял руку. – Но я, как следователь, накладываю вето.

Нечисть загудела как гнездо ос, в которое сунули палку.

– То есть как это – вето?! – возмутился Леший. – Почему вето? Да ты кто такой вообще?!

– Следователь, – напомнил Иван. – Утверждённый лично Кощеем.

Это подействовало. Все сразу притихли.

– Кузьма не убийца, – продолжал Иван. – Кузьма орудие. Его использовали. Он виноват, но не настолько, чтобы его убивать, – он посмотрел на домового. – Поэтому вот мой приговор: изгнание.

Кузьма опять всхлипнул, но это уже был всхлип облегчения.

– Изгнание, – повторил Иван. – Немедленное. Без права возвращения, – и добавил: – Но живым.

Нечисть недовольно заворчала, но спорить с решением следователя никто не стал. Ведь Кощей мог вернуться в любую секунду.

Кузьма поднялся, дрожа, как осиновый лист.

– Спасибо… – прошептал он. – Я… я пойду?

– Иди, – разрешил Иван. – И больше не попадайся на чужие уговоры.

Домовой кивнул, юркнул за дверь и исчез. Навсегда.

Когда всё улеглось, Яга встала, тяжело опираясь на клюку.

– Ну что, человек, – сказала она, – раз уж ты тут всех развёл, да ещё и Кощею потрафил… – она скривилась. – Придётся награду давать. Не хочу, а придётся.

Иван насторожился.

– Какую?

– А какую хочешь? – спросила Яга. – Я слово дала. Значит, держу. Она прищурилась. – Только учти: проси с умом. А то ведь дам, что попросишь.

Иван задумался. Он мог выбрать золото, деньги, власть. Наконец, магическую силу. Но он был человеком разумным. И знал: у нечисти всё с подвохом.

– Я хочу… – начал он.

Яга наклонилась вперёд.

– …домой, – закончил Иван. – Просто домой. Живым. И без приключений по дороге.

Яга моргнула.

– Домой? – переспросила она. – Это и есть твоя награда?

– Да, – твёрдо сказал Иван.

Яга вздохнула.

– Ну ты и скучный, – вздохнула она. – Ладно. Будет тебе дорога. Прямая, без выкрутасов, – она щёлкнула пальцами.

В её руке появился клубок – аккуратный, чистенький, сверкающий золотой нитью.

– Вот, – сказала Яга. – Путеводный, – она ткнула его пальцем. – Доведёт куда скажешь. Один раз. Без обмана, без ловушек. Бери, пока дают.

Иван осторожно взял клубок.

– Спасибо, – сказал он.

– Не благодари, – буркнула Яга. – Да не потеряй, гляди: без него заблудишься, – она отвернулась. – Иди уж. Пока я добрая.

Иван кивнул, повернулся к двери и впервые за весь день почувствовал, что действительно может уйти.

– Эй, Петрович! – крикнул ему вслед Горыныч. – А если ещё кого из нас пришибут, вернёшься на разбор?

– Нет, – сказал Иван. – Никогда.

И вышел.

Клубок мягко покатился вперёд, показывая дорогу.

Домой.

Без приключений.

Хотя… Это уж как получится.