Следователь между мирами: шахматы на чужой доске

Он всегда знал, что внешность — это тоже улика.

Высокий рост — метр восемьдесят семь — никогда не позволял ему затеряться в толпе. Светлые, почти пепельные волосы, которые даже в зрелом возрасте не темнели, привлекали внимание, особенно в регионах, где преобладали тёмные типажи. Голубые глаза — холодные, с серым ободком — не раз называли «неудобными». В них было что-то такое, что мешало людям врать спокойно.

Он этим пользовался.

Широкие плечи, сухая спортивная фигура — не качок, но человек, привыкший к нагрузкам. Лицо с резкими скулами и прямым носом, слегка сломанным ещё в молодости. Шрам над левой бровью — аккуратный, старый. Его часто спрашивали, откуда он. Он отвечал уклончиво. Прошлое не любит, когда его трогают.

В свои сорок два он выглядел моложе. Не потому, что хорошо жил — наоборот. Просто некоторые люди стареют медленнее, если слишком долго смотрят в бездну.

Он сидел в пустом кабинете и смотрел на собственное отражение в тёмном стекле шкафа. Половина лица — в тени, половина — в холодном свете уличного фонаря. Раздвоение, ставшее привычным.

Бывший следователь.

Это слово всё ещё не укладывалось в голове. Следователь — это не профессия, это способ существования. Ты либо продолжаешь копать, либо перестаёшь быть собой. Он перестал не по своей воле.

Последнее дело до сих пор жило у него под кожей. Убийство, замаскированное под несчастный случай. Свидетели, которые «вдруг забыли». Экспертизы, переписанные задним числом. И чёткий, недвусмысленный приказ: закрыть.

Он не закрыл. Его закрыли.

Он ушёл сам, но все понимали — это был вежливый выстрел в спину.

В тот вечер он не хотел домой. Квартира казалась чужой, слишком тихой. Он шёл пешком, глубоко засунув руки в карманы пальто. Холод бодрил. Мысли текли медленно, тяжело, словно через густую жидкость.

Именно поэтому он заметил аномалию.

Свет между гаражами не вписывался в реальность. Он был не ярким и не тусклым — он был неправильным. Не отражал, а поглощал окружающее. Края пространства словно дрожали, как изображение на экране с плохим сигналом.

Он остановился метров за пять.

Сердце билось ровно. Страха не было. Только напряжённое ожидание, знакомое по моментам перед штурмом или задержанием. Когда всё уже решено, но ещё не началось.

Он сделал шаг.

Звук исчез первым. Потом запахи. Потом — ощущение собственного веса. Его будто выдернули из тела и тут же вернули обратно, но уже в другое место.

Металл под ногами был холодным и гладким. Он машинально оценил покрытие — искусственный сплав, незнакомый, но явно прочный. Воздух резал лёгкие непривычной сухостью.

Небо было чужим.

Он поднял голову и замер. Фиолетовый свод, медленно движущиеся светила, гигантская планета-спутник на горизонте. Это было красиво и пугающе одновременно.

Он не успел осмыслить увиденное.

— На колени! Руки за спину!

Голоса были резкими, но смысл доходил напрямую, минуя язык. Позже он поймёт — перевод осуществлялся автоматически, через неизвестную технологию.

Фигуры в броне окружили его за секунды. Он заметил детали: тактические пояса, оружие, манеру держаться. Это не ополчение. Это силовая структура.

Он не сопротивлялся.

Его уложили лицом вниз, зафиксировали руки, надели что-то вроде энергетических наручников. Холод прошёл по запястьям, мышцы моментально ослабли.

— Объект не местный, — сказал кто-то.

— Видим.

— Высокий. Аномальный фенотип.

Его подняли и повели. Он шёл, запоминая всё: маршруты, повороты, количество охраны. Привычка умирает последней.

Тюрьма оказалась под городом.

Не мрачное подземелье, а стерильный, холодный комплекс. Его раздели, просканировали, взяли биоматериалы. Он не сопротивлялся. Вопросы пока были бесполезны.

Камера — одиночная. Стены гладкие, свет встроенный, без теней. Кровать — выдвижная. Никаких острых углов.

Он сел и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

Он прошёл через портал между мирами.
И оказался в тюрьме.

Логично.

Время в камере вело себя странно.

Он не сразу понял, сколько прошло — часов или дней. Свет не гас полностью, лишь менял оттенок, переходя из холодного белого в мягкий сероватый. Организм сбивался, лишённый привычных ориентиров. Он лежал на узкой выдвижной платформе, глядя в потолок, и анализировал.

Это была не тюрьма в земном понимании. Скорее — изолятор. Слишком чисто, слишком тихо. Ни криков, ни шагов, ни звона металла. Только редкие вибрации, словно комплекс жил своей собственной жизнью, глубоко под поверхностью города.

Он встал и подошёл к стене. Провёл ладонью. Материал был тёплым, слегка шероховатым, реагировал на прикосновение — едва заметно менял структуру. Камера явно подстраивалась под заключённого. Не для комфорта — для контроля.

Он усмехнулся.

— Умно, — сказал вслух, просто чтобы услышать собственный голос.

Ответа не последовало.

Его внешний вид сейчас был далёк от привычного образа следователя. Тюремная одежда — мягкая, однотонная, без швов и карманов — подчёркивала фигуру. Он заметил, что отражение в гладкой стене выглядит почти чужим: высокий светловолосый мужчина среди стерильного чужого мира. Голубые глаза казались слишком яркими на фоне серых тонов камеры.

Он всегда знал, что выделяется. Но здесь это ощущалось особенно остро. Как будто он был биологической ошибкой, попавшей не в ту систему координат.

Первый допрос случился без предупреждения.

Стена напротив него стала прозрачной, и в камеру вошли двое. Оба ниже его почти на голову. Чёрные волосы коротко подстрижены, лица жёсткие, без лишних эмоций. Форма отличалась от полицейской — менее тактическая, более официальная.

— Встаньте, — сказал один.

Он встал.

— Имя подтверждено. Происхождение — неизвестно. Биологический анализ показывает сходство с нами на девяносто восемь процентов. Оставшиеся два процента… — он замолчал.

— Достаточно, — спокойно сказал бывший следователь. — Задавайте вопросы.

Они переглянулись. Такой реакции явно не ожидали.

— Как вы попали в сектор Альтаир?

— Через портал. Случайно.

— Порталов не существует.

— Тогда объясните, как я здесь оказался.

Молчание.

Он видел это выражение десятки раз — когда логика даёт сбой, а человек не готов принять новый факт. Здесь было то же самое. Другие технологии, другой мир, но психология — та же.

— Ваш мир, — начал второй, — находится за пределами известных галактических маршрутов. Это невозможно.

— Мне всё равно, — ответил он. — Я не планировал путешествовать.

Они задали ещё десятки вопросов. Про Землю, про законы, про его работу. Когда он сказал, что занимался расследованием убийств, атмосфера изменилась. Не сразу — постепенно, как давление перед грозой.

— Сколько дел? — спросил первый.

— Достаточно, чтобы знать, когда мне врут.

Это было сказано без бравады. Просто факт.

После допроса его оставили одного. Но теперь он знал — за ним наблюдают внимательнее. Он чувствовал это кожей. Камера больше не была просто камерой. Она стала частью следственного процесса.

На следующий «день» — он решил считать смену света днём — его вывели снова. На этот раз без наручников. Это было показательно.

Коридоры уходили далеко, плавно изгибаясь. Ни углов, ни резких линий. Архитектура была подчинена идее потока — людей, информации, энергии. Всё здесь было рассчитано.

Его привели в зал.

Большое помещение, высокие потолки, мягкий рассеянный свет. В центре — стол. За ним сидел мужчина. Даже сидя, он казался внушительным. Широкие плечи, седина в чёрных волосах, лицо изрезано морщинами — не возрастными, а теми, что появляются у людей, привыкших принимать тяжёлые решения.

Генерал.

Он понял это сразу.

— Вы не похожи на преступника, — сказал тот, не поднимая голоса.

— Обычно преступники тоже так думают.

Генерал усмехнулся.

— Меня зовут Орен. Мой сын мёртв.

В этих словах не было патетики. Только усталость. Та самая, которую бывший следователь знал слишком хорошо.

— Мне жаль, — сказал он. И это было искренне.

— Наши специалисты не смогли определить убийцу. Дело… зашло в тупик. Политика, давление, страх. — Генерал поднял глаза. — Когда мне сказали, что в камере сидит человек, для которого убийство — профессия, я решил рискнуть.

— Я в тюрьме, — напомнил он.

— Формально. — Генерал сделал паузу. — Помогите нам — и вы будете свободны. В рамках нашего мира.

Это был момент выбора.

Он посмотрел на свои руки. На аккуратные шрамы, на крепкие пальцы человека, привыкшего держать ручку, оружие и чужие судьбы. Он ушёл с Земли, потому что не мог больше играть по правилам. А теперь ему предлагали новые.

В другой галактике.

— Покажите материалы дела, — сказал он.

Генерал закрыл глаза на секунду. Потом кивнул.

Так бывший следователь стал единственной надеждой чужого мира.

А он ещё даже не знал, что убийство сына генерала — лишь начало.

***

На Земле его звали Артём Северин.

Имя он никогда не любил — слишком мягкое на слух, слишком спокойное. Но фамилия… фамилия подходила. Северин — тот, кто пришёл с севера, кто привык жить там, где холод не враг, а естественная среда. Где тепло — это редкость, а тишина — норма.

Родился он в глухой сибирской деревне, настолько маленькой, что на картах она обозначалась точкой без названия. Несколько десятков домов, одна школа, фельдшерский пункт и дорога, которая зимой исчезала под снегом так, будто её никогда и не было.

Там учились молчать рано.

Люди не болтали без нужды. Слова берегли, как спички. Детей учили не жаловаться — не потому что жестокие, а потому что иначе было нельзя. Мороз не интересуется твоими чувствами. Тайга не делает скидок на возраст.

Артём рос высоким, худым мальчишкой со светлыми волосами, которые резко выделялись на фоне тёмных шапок и платков.

Он рано понял: наблюдать безопаснее, чем говорить.

Отец почти не разговаривал. Работал, возвращался, молча ел, иногда смотрел в окно. Мать была мягче, но тоже не из разговорчивых. В доме не было ссор, но и тепла — особого, семейного — тоже не было. Было чувство долга. И выживания.

Артём научился читать лица раньше, чем книги. Он знал, по шагам на крыльце, в каком настроении вернулся человек. По тону голоса понимал, стоит ли задавать вопросы. Это умение он потом будет использовать всю жизнь — сначала инстинктивно, потом осознанно.

Когда ему было двенадцать, в деревню впервые за много лет приехали военные — не учения, не показуха. Просто остановились на ночь. Он запомнил не форму и не технику, а их тишину. Эти люди говорили мало. И смотрели — внимательно.

Ему это понравилось.

В ту ночь он впервые подумал, что одиночество — не слабость.
Это инструмент.

Он уехал из деревни рано. Сначала — учёба. Потом — дороги, которые больше никогда не вели назад. Но север остался в нём навсегда: в манере держаться, в холодной голове, в привычке рассчитывать только на себя.

Именно тогда, ещё мальчишкой, он впервые принял решение, которое потом будет повторять снова и снова, в разных формах:

никто не должен быть ему якорем.

Настоящее имя постепенно перестало иметь значение.

Сначала — в документах. Потом — в разговорах. А затем и в голове. Имя слишком привязывает к прошлому, к дому, к людям. Там, куда он попал позже, это было лишним.

Позывной ему дали не сразу.

Сначала были недели молчания. Наблюдений. Проверок, смысл которых никто не объяснял. Люди вокруг менялись, исчезали, возвращались другими. Он не задавал вопросов — и именно поэтому его оставили.

Однажды старший просто посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом и сказал одно слово:

— Skugge.

Он знал этот язык. Не идеально, но достаточно, чтобы понять.

Тень.

Не мрак. Не тьма. Именно тень — то, что существует только рядом со светом, повторяет его форму, но никогда не становится объектом внимания. Тень нельзя допросить. Нельзя задержать. Можно только заметить — если слишком поздно.

— Почему так? — спросил он тогда.

Старший пожал плечами.

— Ты не давишь. Не лезешь. Не исчезаешь полностью. Ты просто… рядом. Пока не нужно.

Артём кивнул. Лучшего определения он и сам бы не придумал.

Позывной прижился. Его произносили спокойно, без эмоций. Так, как называют инструмент. Он не был героем, не был лидером. Он был тем, кто делает, а не говорит. Тем, кого вспоминают уже после.

Иногда — слишком поздно.

О его службе не говорили. Никогда. Ни напрямую, ни намёками. Просто существовал набор фактов, который не складывался в обычную картину: слишком широкий опыт, слишком спокойная реакция на опасность, слишком точное понимание, где проходит грань между приказом и ответственностью.

Он знал, как действовать малыми группами. Знал цену секунды. Умел ждать — долго, неподвижно, без раздражения. И главное — умел возвращаться, не задавая вопросов о тех, кто не вернулся.

Это ломает.
Если позволить.

Он не позволял.

Skugge — Тень — стал не просто позывным. Это было состояние. Способ существования. Он перестал думать о себе как о человеке с будущим. Будущее — роскошь для тех, кто уверен, что до него доживёт.

Тень живёт настоящим. Задачей. Следующим шагом.

Когда всё закончилось — внезапно, без фанфар и прощаний — он не испытывал пустоты. Только ясность. Его аккуратно вернули в мир, где люди имели имена, семьи, планы. Он принял это так же спокойно, как принимал всё остальное.

И выбрал путь, который позволял остаться тем же самым, но уже по другую сторону закона.

Следователь.

В университет он поступал без иллюзий.

Не из романтики, не из желания «служить закону» и уж точно не ради карьеры. Просто в какой-то момент он понял: если хочешь понимать, как устроен мир, нужно разбираться не в том, как убивают, а в том, почему.

Юридический факультет встретил его шумом. Коридоры были полны голосов, смеха, споров о сессиях, вечеринках, преподавателях. Люди легко сходились, так же легко расходились, строили планы на годы вперёд. Он смотрел на всё это словно через стекло.

Он был старше большинства. Не по возрасту — по состоянию.

Учёба давалась легко. Не потому что он был гением, а потому что привык работать с информацией как с оружием. Факты, противоречия, мотивы — всё это складывалось у него в голове в чёткие схемы. Он быстро понял главное: истина почти никогда не лежит на поверхности. Её приходится вытаскивать, иногда — ломая сопротивление.

Но ломать людей он больше не хотел.

Его тянуло к следствию именно потому, что это была работа одиночки. Да, формально — система, отделы, начальство. Но в реальности всё решает один человек. Тот, кто берёт дело и не отдаёт его, пока не дойдёт до конца.

Он наблюдал за однокурсниками. Многие мечтали о погонах, статусе, стабильности. Говорили о семье, о будущем, о том, как «устроятся». Он молчал. Не потому что не умел говорить — потому что видел дальше.

Следователь не имеет права на привязанности.

Это пришло к нему не сразу, но однажды стало кристально ясным. На практике. Когда он впервые увидел мать убитого ребёнка. Когда понял, что если позволишь себе чувствовать слишком много — перестанешь быть полезным. А если станешь полезным наполовину — погибнут другие.

Он сделал выбор.

Не громко. Без пафоса. Просто однажды вечером, сидя в пустой комнате общежития, он посмотрел на своё отражение в тёмном окне и понял: у него не будет семьи. Не потому что он не способен любить. А потому что любовь — это якорь. А якоря тянут ко дну.

Он выбрал путь, где каждый шаг — твой. Где ошибку нельзя переложить на другого. Где ты либо доходишь до истины, либо живёшь с осознанием, что не дожал.

Следствие идеально легло на уже сформированный внутри него кодекс. Холодный разум. Минимум слов. Максимум внимания к деталям. Он не стремился быть любимым — он стремился быть точным.

Когда он получил диплом, преподаватель сказал ему фразу, которую он запомнил:

— Вы будете хорошим следователем. Но очень неудобным человеком.

Это был лучший комплимент в его жизни.

Теперь, сидя в другой галактике, в мире, где его имя ничего не значило, он вдруг понял странную вещь:
всё, что с ним происходило раньше, не было подготовкой к Земле.

Это было подготовкой к этому.

К миру, где снова нужен одиночка.
Где правда опасна.
И где тень снова должна лечь рядом со светом.

***