Следователь поневоле. Тени Лазурного

Когда поезд дёрнулся, медленно отходя от перрона, я поняла: всё, пути назад нет. В мутном стекле промелькнуло моё отражение — бледное лицо, под глазами тени от очередной бессонной ночи. Так я выглядела, наверное, когда мне было шестнадцать - после похорон отца. Сейчас я должна была бы выглядеть иначе. Взрослее. Увереннее.

Но уверенность это роскошь, которую мне никто не выдавал,к сожалению.

Ещё год назад я мечтала, как по распределению окажусь в большом городе. Где можно потеряться в толпе, раствориться среди чужих лиц, шагать по широким улицам, не думая о прошлом. Город казался мне анестезией - беззвучной, туманной, способной заглушить ту боль, что грызла изнутри с самого детства.

Но мечтам свойственно рушиться тихо, почти незаметно.
Вместо большого города мне выделили направление в маленький сибирский рабочий посёлок ,да еще и такой, что не каждый на карте найдёт. В редакцию районной газеты, которую пафосно называют «Северный Вестник», хотя бусинка с инициалами на шее моей матери сияет ярче, чем этот местный «вестник».

Когда я получила документ о распределении, сначала даже не смогла произнести ни слова. Потом смеялась. Долго. Горько. Так смеются люди, которым не оставили и видимости выбора.

Поезд стучал колёсами, а я смотрела на тусклый рассвет и думала: почему всё происходит так, будто кто-то невидимый расставляет фигуры на доске, и у меня нет права даже спросить - за что?

И всё же… одно радовало.
Там меня никто не знает.
Ни соседки, что шептались о нашей бедности.
Ни знакомые, которые жалели меня после смерти отца.
Ни те, кто смотрел на нас с матерью так, будто мы всю жизнь занимали у них в долг.

В посёлке я начну с чистого листа. Наверное.

Три пересадки, ночь в душной электричке, и вот я стояла на платформе маленькой станции. Платформа это конечно громко сказано. Пара бетонных плит и покосившаяся табличка: посёлок Лазурный. Ничего «лазурного» в нём не было. Серые дома, серый снег, серый воздух.

Мне стало холодно, хотя была ранняя осень.

Редактор обещал прислать кого-нибудь встретить меня, но, конечно же, никто не появился. Я поставила свою большую сумку на грязный, сбитый настил и огляделась, стараясь дышать ровно. Новый дом. Новая работа. Новая жизнь …если её вообще можно так назвать.

Сзади раздался кашель.
— Это вы… журналистка новая? — спросил мужчина лет пятидесяти в телогрейке.

Я кивнула.
— Я.

Он изучил меня взглядом.Так смотрят люди, которые привыкли отличать слабого от сильного, чужого от своего.

— Если по делу пропавшего приехали, опоздали вы…. - произнёс он как-то хмуро.

Я моргнула.
— По какому делу?

— Рабочий исчез. Неделю назад. Все говорят ,что уехал, подался на Север. А жена уверяет что нет. Он домой собирался. А теперь… тишина.

Мужчина замолчал, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал.

— Ладно. Пойдём. Я до редакции проведу.

Я двинулась за ним, чувствуя, как холодный воздух впивается в кожу. Пропавший человек. Первый день — и уже чем-то пахнет. Не то чтобы я любила проблемы, но… что-то внутри отозвалось. Тихо, глубоко. Как будто это исчезновение — ниточка, которую уже тянет кто-то другой.

И впервые за долгое время мне стало не просто тревожно.
Мне стало интересно.

Редакция оказалась в старом деревянном здании ,бывшей конторе леспромхоза, судя по выцветшей табличке, которую никто так и не снял. Доски на крыльце хрустели под ногами, как старые суставы, и я поймала себя на мысли: вот бы они хрустнули так, чтобы можно было повернуть назад.

Но я всё-таки толкнула дверь.

Внутри пахло сырым деревом, дешёвым табаком и старой типографской краской. Пахло… заброшенностью. Хотя, видимо, здесь до сих пор выпускали газету — значит, кто-то всё ещё держал эту лавку.

— Заходите, — мужчина в телогрейке жестом показал на коридор. — Я Михалыч. Помогаю тут… по хозяйству.

Слово «помогаю» прозвучало как «держу всё на себе». Иногда такие люди - фундамент любого предприятия, даже если официально они никто.

Я поставила сумку на пол и огляделась. Обшарпанные стены, пожелтевшие фотографии бывших работников, какие-то вырезки с конкурсами за восьмидесятые годы. В конце коридора мигал слабый свет.

— Редактор у себя? — спросил Михалыч у кого то сидящего в темном кабинете.

— Да где ему быть. —ответил резкий женский голос: — Идите. Скажите, что приехали.

Не дожидаясь пока Михалыч скомандует ,я прошла к двери с табличкой “Редактор. Бойко В. П.” и нерешительно постучала.

— Да-да, заходите, — раздался хриплый голос.

В кабинете было тепло. Тепло и… тесно. Повсюду стопки газет, старый массивный стол, компьютер, который мог бы стоять в музее техники. В углу стоял электро чайник, вокруг которого скопилось несколько гранёных стаканов, будто здесь по очереди пили чай целой сменой.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти. Волосы редеющие, лицо порезано морщинами, но глаза живые, цепкие. Он быстро смерил меня взглядом.

— А, вот ты. Новенькая. — это конечно же был не вопрос а констатация

— Да. Меня зовут…

— Знаю. — Он махнул рукой. — Анна. Журналистика, городской вуз, распределение. Как добралась?

— Нормально, — ответила я, хотя это слово мало что описывало.

— Хорошо. Работы у нас много, людей мало. Газета выходит два раза в неделю, сроки не жалеют. Но справишься. Тут все справляются, когда припечёт.

Он говорил спокойно, без пафоса. Как человек, который давно устал уговаривать кого-либо.

— Я слышала… — начала я осторожно. — О пропавшем.

Бойко поднял глаза.
— Уже успела?

— Михалыч сказал.

Редактор тяжело вздохнул, развернулся на стуле и смотрел на меня чуть дольше, чем нужно. В его взгляде было что-то странное – больше похоже на осторожность чем на недоверие.

— Пропал, да. Рабочий с завода. Женщина его плачет, но заявление толком не принимают – сама понимаешь в какое время живем. Тут у нас половина людей исчезает: кто в запой, кто на Север уехал, кто просто… решил жизнь сменить. Мы обычно такие истории не трогаем.

Он замолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше.

— Но этот парень… — продолжил он тихо. — Не из таких был. На работе его уважают. В посёлке тоже. Исчезнуть просто так он не мог.

— Вы хотите, чтобы я взялась за это? — спросила и даже сама не ожидала от себя такого рвения..

Бойко слегка усмехнулся. Улыбка вышла кривой, будто он разучился улыбаться.

— Хочу ли? Не знаю. Надо ли? Возможно. Ты у нас журналист, Аня. Да и для первой недели — материал громкий. Люди любят читать про чужие беды.

Мне стало не по себе. Он говорил об этом спокойно, но в голосе было что-то ещё .. беспокойство? Или я просто накручивала себя?

— Всё равно сначала обживись, - сказал он. - Ключи от квартиры у секретарши, вещи оставишь, а после обеда поговорим подробнее. Я дам тебе адрес жены пропавшего, а там сама решай стоит ли об этом писать… тут итак хватает событий

И уже когда я собиралась выйти, он добавил:
— И ещё, Аня… Здесь тихий посёлок, но… не простой. Смотри по сторонам. Не всё тут так, как кажется.

Михалыч ждал меня у выхода, будто знал, что разговор будет именно таким.

— Ну что, приняли? — спросил, протягивая мне мою сумку.

— Похоже, да.

— Тут долго держатся только те, кому есть от чего бежать, — сказал он неожиданно. Остальные тут не задерживаются.

Я хотела спросить, к какой категории отношусь я, но язык не повернулся.

Вместо этого я пошла за ним по узкому коридору, чувствуя, как где-то под кожей поднимается знакомое ощущение, от которого никуда не деться: то ли тревога, то ли предчувствие.

Квартира, соседи и первый взгляд на посёлок

Квартира оказалась в пятиэтажке, построенной ещё в конце семидесятых. Дом стоял на пригорке, и ветер бил в него так, будто хотел выяснить, выдержит ли эта бетонная коробка очередную зиму. Снег тут ещё не лежал, но воздух был холодным, отчетливо напоминая: скоро всё завалит белым на долгие месяцы.

Секретарь редакции оказалась сухонькая женщина по имени Галина Петровна. Неохотно выдала мне ключи и сказала:
— Не жалуйся. Квартира тёплая, крыша не течёт, отопление включат через неделю.

Через неделю. То есть пока мне нужно надеяться только на старые батареи и собственные пледы. Ну что же , мне оставалось поспешить в свое новое жилье.

Дверь с трудом поддалась, будто сопротивлялась новым жильцам. Я вошла внутрь и остановилась.

Тишина. Запах старого линолеума, чуть влажных стен и давно не открывавшихся окон. Маленькая прихожая, узкий коридор, по которому можно пройти только боком. Кухня два шага в длину, три в ширину. В углу плитка, на которой стояла пузатая алюминиевая кастрюля - подарок прежних жильцов.

Комната одна.
Кровать со скрипучими пружинами, стол у окна, шкаф с зеркалом, которое искажало отражение так, будто недолюбливало людей.

Но… было чисто.
И почему-то это меня успокоило.

Я провела рукой по подоконнику. Холодно. На стекле я увидела тонкие трещины . Зима здесь явно не церемонится с жильцами. Я закрыла глаза. В голове мелькнула мысль: может, всё-таки зря я сюда приехала? Но через секунду вытеснила её. Назад дороги нет.

Тут никто не знает моего прошлого.
Значит, у меня есть шанс начать всё иначе ,ну или хотя бы попытаться.

Я поставила сумку на пол, вдохнула поглубже и пошла открывать окно. С улицы хлынул резкий запах дыма - кто-то топил печь сырыми дровами. Настоящий запах Сибири ,подумала я- терпкий, колкий, немного горький.

Я ещё не успела распаковать вещи, как в дверь постучали.

— Откройте, это соседи! — женский голос, не грубый, но громкий. Слишком уверенный для человека, пришедшего знакомиться.

Я открыла.

На пороге стояли две женщины. Одна постарше, с вязаной шапкой и изучающим взглядом . Таких в посёлках зовут «хозяйственными». Вторая была значительно моложе, лет тридцати, с усталыми глазами и ребёнком, прячущимся за её ногой.

— Мы с третьего этажа, — сказала старшая. — Наталья и Лена.. Мы хотели узнать… вы надолго?

— Кажется, да, — ответила я.

Наталья переглянулась с Леной.

— Тут редакция иногда снимает квартиры. Приезжают молодые, поживут — и обратно. Кто в город, кто замуж, кто… — она неопределённо махнула рукой. — Ну, мало ли.

Я поняла намёк: не привыкайте, может, она ненадолго.

— Я журналист. Меня зовут Анна.

— А-а, — оживилась Лена. — Про пропавшего приехали писать?

Я едва не поперхнулась воздухом. Уже весь дом знает?

— Может быть, — уклончиво ответила я.

— Не слушайте никого, — Наталья вдруг стала серьёзной. — Здесь поселок сложный. Люди хорошие, но… свои правила. Сначала присмотритесь. И не всем доверяйте.

Она сказала это так, будто предупреждала не о людях, а о чём-то большем, что висит в воздухе.

Мы поговорили ещё пару минут : о воде, о том, что мусор иногда не вывозят, что магазин закрывается рано. Потом они ушли, а в коридоре ещё долго эхом отдавались их шаги.

Я закрыла дверь.
И впервые почувствовала себя… не одинокой, а скорее наблюдаемой.

Когда я вышла на улицу вечером, воздух был густым и прозрачным одновременно .Редкий эффект сибирских вечеров. Солнце садилось рано, оставляя на небе оранжевые полосы, которые растворялись за крышами.

Посёлок Лазурный был маленьким, но своеобразным.

В центре расположился магазин с выцветшей вывеской «Продукты». У входа стояли мужчины: кто пил пиво, кто обсуждал новости, кто молча смотрел перед собой. В 90-е такие места были одновременно и клубом, и советом, и границей, за которую посторонним лезть не стоит.

Чуть дальше школа. Рядом недостроенный Дом культуры, ставший пристанищем для детей, подростков и, как я позже узнала, не самых законопослушных компаний.

По дороге иногда проезжали старые «Жигули» — как будто всё тут застряло между эпохами.

И всё же было что-то ещё.
То, что не бросается в глаза, но чувствуется кожей.

Люди смотрели мимо меня. Не враждебно, но настороженно.
Словно они привыкли, что в их посёлке ничего хорошего не происходит просто так.
И уж тем более — никто не появляется без причины.

Я остановилась у маленького моста через речку. Вода в ней была мутной, тяжелой. Её течение казалось медленным, но уверенным — как будто река знала, куда движется, даже если люди вокруг давно потеряли направление.

И в этот момент мне впервые показалось, что исчезновение рабочего это не случайность.
Не запой. Не побег.
Не банальная история, которых тысячи.

Слишком много в посёлке было… тени.
Слишком много молчания.

И когда налетел вечерний ветер, я вдруг поняла:
что бы ни скрывал этот Лазурный - он уже впустил меня в свою историю.

Первая ночь в новой квартире оказалась тяжелее, чем я ожидала.
Сначала я долго лежала на кровати, глядя в потолок, слушая, как ветер скребёт по подоконнику, будто пытаясь попасть внутрь. Комната была тёмной, но тьма здесь казалась другой - плотной, вязкой, как будто она принадлежала этому месту больше, чем стены или мебель.

Я закрывала глаза и открывала снова.
Стоило мне попытаться уснуть, как в голове начинали роиться мысли.

Правильно ли я сделала, что приехала?
Почему я не отказалась?
Почему не попыталась выбить место в городе?

Ответы были простыми и болезненными.

Потому что у меня не было ни связей, ни блата, ни тех, кто мог бы «порешать».
В вузе это не скрывали: лучшие места отдавали детям, племянникам, дальним родственникам.
Таким, как я, оставалось то, что останется.

Я заняла место, которое просто никому не было нужно.

Я перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка.

С улицы раздавался лай собак, где-то хлопали двери .Лазурный посёлок жил своей ночной жизнью, не интересуясь моими сомнениями.

Может, всё-таки зря… — подумала я.
Может, нужно было бороться?

Слова отца всплыли неожиданно.
Он всегда говорил: «Сильные - это не те, кто не падает. А те, кто встаёт, когда им никто не помогает».
Но он умер, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я не была уверена, что встаю. Скорее ,что просто иду дальше по инерции.

Я ворочалась, закрывала глаза, открывала, считала удары сердца.
Часы на стене тикали медленно, мучительно.

И когда, наконец, провалилась в сон, он был неглубоким, скомканным, тревожным — как короткое забытьё перед экзаменом.

Заснула я около пяти.
А в шесть прозвенел будильник.

Звон был резким, металлическим, чужим. Словно кто-то внутри квартиры ударил по железной трубе. Я вздрогнула, села на кровати. Комната была серой от раннего света. Тишина давила на уши.

Первое утро в новом месте встретило меня так, будто проверяло на прочность.

Я выключила будильник.
Посидела минуту, пытаясь собраться.
Потом поднялась, сердито отбросила одеяло и открыла окно.

Холод ударил в лицо сразу.
Ранний воздух был колючим, как иглы.

Но именно он помог мне окончательно проснуться.

К семи утра я уже шла по посёлку в сторону редакции. Людей почти не было. Только один старик у магазина подметал снег, который ночью неожиданно припорошил землю тонким слоем. Он поднял голову, посмотрел на меня внимательно.

В какой-то момент мне показалось, что он хотел мне что-то сказать.
Но не сказал.

Я прошла мимо.

Дорога была пустой, тишина казалась слишком громкой.
Сквозь неё внезапно пронёсся звук : быстрый, резкий, похожий на глухой удар.
Где-то далеко. Или близко? Понять было сложно.

Я остановилась.
Обернулась.

Но всё было спокойно.
Только ветер шевелил голые ветки деревьев.

Нервы, подумала я.
Всего лишь нервы после бессонной ночи.

Но шагнув дальше, я все же отметила: звук был не похож ни на дверь, ни на стройку.
Он был больше похож на удар чего-то тяжелого о землю.

Когда я подошла к редакции, дверь уже была открыта.
Казалось бы - обычное дело, люди приходят рано.
Но что-то в этой открытой двери было неправильным.
Слишком уж широко она распахнута, будто от внезапного рывка.

Внутри стояла тишина.
Та самая : густая, напряжённая, как перед угрозой.

Я сделала шаг.
Потом ещё один.
И вдруг заметила на полу у порога след.
Чёткий, влажный, тёмный отпечаток ботинка.

Будто кто-то очень торопился.
Или убегал.

Я присела, потрогала край следа пальцем. Он оказался влажным. Но это не вода.
И снег так не тает.

А запах… едва уловимый, металлический.

— Аня? - раздался за спиной тихий голос Михалыча.
Он стоял бледный, как мел.

— Вы вовремя пришли… — выдавил он. - Ты… зайди. Редактор… там.

В его голосе была та нота, от которой холодок прошёл по спине.

И я поняла:
что бы ни случилось, это не было связано с моей бессонной ночью.
Это часть той истории, в которую меня уже втянул этот поселок. Я ещё не осознавала , что Лазурный уже сделал свой первый шаг мне навстречу. И остановиться назад я уже не могла.