Следствие ведет неудачник Лань Ши

Быть незаметным — это не просто навык. Это искусство. Высокое, требующее абсолютной самоотдачи и, что куда важнее, правильного реквизита. Любой профан может нацепить серый халат и слиться с толпой. Но истинный мастер, вроде меня, понимает: суть не в том, чтобы исчезнуть, а в том, чтобы стать настолько незначительной частью пейзажа, что взгляд на тебе просто не задерживается. Как трещина на старой вазе или пятнышко пыли на безупречном лаке. Ты есть, но тебя как бы и нет. Это тонкая грань между существованием и забвением, постичь которую дано не каждому.

Именно эту сложнейшую философскую концепцию, достойную трактатов мудрецов древности, я уже битый час пытался донести до своей младшей сестры, Лань Мэй. Увы, Мэй была безнадежным прагматиком, и ее душа была глуха к высоким материям.

— Это просто дырка, Ши, — заявила она с терпением святой, готовящейся канонизировать особо упрямого мученика. Она ткнула своим изящным пальчиком в мой единственный парадный халат из темно-синего шелка, который сейчас безвольно висел на ширме, напоминая павший стяг разгромленной армии. — Маленькая, почти аккуратная дырочка. Ее можно просто прикрыть поясом. Никто и не заметит.

— Прикрыть? — я аж поперхнулся чаем, который, к слову, был разбавлен до состояния подкрашенной водички. — Мэй, сестра моя, ты не понимаешь. Ты предлагаешь мне замазать трещину на полотне великого мастера грязью. Ты пытаешься исправить симфонию, вырвав из нее самую трагичную ноту. Это не просто «дырка». Это финальный штрих в моем тщательно выстроенном образе «загадочного аристократа в упадке». Она придает мне налет благородной трагичности, понимаешь? Легкую ауру былого величия, ныне увядшего под безжалостными ветрами судьбы. Если я прикрою ее поясом, я превращусь просто в бедняка в заштопанном халате. А бедняк на пире в императорском дворце — самый привлекающий внимание человек.

Мэй посмотрела на меня так, будто я только что предложил ей инвестировать наши последние медяки в перспективный стартап по разведению говорящих сверчков. Ее взгляд, обычно теплый, как летний вечер, налился холодом зимней стали. У моей сестры была железная деловая хватка, доставшаяся ей, видимо, от какого-то предприимчивого прадеда-купца, и ангельское терпение, но даже у ангелов, как известно, есть предел. И этот предел, судя по ее сжатым губам, я только что с энтузиазмом перешагнул.

— Лань Ши, у нас нет денег на новую метлу для нашего единственного оставшегося в живых слуги, не говоря уже о новом халате для тебя. Наш годовой бюджет умещается в этой чайнице, — она выразительно постучала по щербатой глиняной посудине, из которой я только что пил. — И то, если доложить заварки. Этот прием — наш единственный шанс напомнить миру, что клан Лань еще не сгнил окончательно в этой дыре и не пошел на удобрения для соседских огородов. И все, что от тебя требуется, — это выглядеть прилично. Не «трагично», не «загадочно», не «меланхолично», а просто, черт возьми, прилично.

— Но в этом-то и вся проблема! — я театрально взмахнул руками, едва не опрокинув столик с кистями для каллиграфии — моим единственным источником дохода. — «Прилично» для них — это халат, расшитый жемчугом с южных морей, и нефритовая заколка в прическу стоимостью с нашу деревню вместе с ее пьяницами и курами. Мой образ куда тоньше, Мэй! Он многослоен, как дорогая капуста! Он говорит: «Да, я беден. Да, на моем парадном халате зияет прореха, свидетельствующая о бренности всего сущего. Но посмотрите, с каким невозмутимым достоинством я ее ношу. Я выше этого. Я мыслю о вечном, пока вы обсуждаете цену на рис». Это вызывает не жалкую жалость, а почтительное уважение со стороны сведующих людей.

На самом деле, я был согласен со своими словами лишь отчасти. Меня почти не интересовало, какое впечатление я произведу на большинство людей. Потому что понимание красоты нужно в первую очередь для души. И эта невероятно утонченная дырочка в моем парадном халате была изюминкой, которую поймут только истинные ценители искусства. И если я отыщу на этом бренном свете таковых, клянусь нефритовой подвеской Императора, мы точно станем друзьями.

— Это вызывает у окружающих острое, непреодолимое желание подать тебе милостыню, — безжалостно отрезала Мэй, разрушая мою стройную теорию одним ударом. — И именно этого мы из года в год пытаемся избежать. Поэтому, будь добр, спустись со своих философских высот на нашу грешную, заросшую бурьяном землю и просто надень пояс повыше. Ради меня. И ради отца. Он и так на грани.

Ах, да. Отец.

Словно услышав свое имя, в этот самый момент дверь в мою скромную обитель, которую я гордо именовал «кабинетом созерцания», а Мэй — «сараем с бумажками и пауками», распахнулась с таким скрипом, что где-то в углу испуганно пискнул мышонок. На пороге стоял глава нашего павшего, но гордого клана, Лань Вэй. Его лицо, обычно просто уставшее от тягот бытия, сейчас выражало ту степень концентрированной паники, какую испытывает, должно быть, кролик, осознавший, что его пригласили на званый ужин в лисью нору не в качестве гостя, а в качестве главного блюда.

— Тише воды, ниже травы, — прошептал он, оглядываясь по сторонам так, словно в нашем убогом, поросшем мхом дворике за каждой кадкой с засохшей геранью прятались императорские шпионы. — Незаметнее пыли под троном. Вы меня поняли? Пыли! Самой завалящей, серой, невзрачной пыли, на которую даже слуга не обратит внимания!

Вот он, наш девиз. Наша мантра. Наша семейная молитва последних двадцати лет. С тех самых пор, как мой дед, Лань Хуань, обладатель тех же проклятых «Глаз Истины», что и я, совершил фатальную, непоправимую ошибку. Будучи человеком кристально честным и трагически прямолинейным, на одном из таких же приемов он имел неосторожность «увидеть» и, что было самым ужасным, вслух прокомментировать, что любимая нефритовая черепаха Его Величества, священная реликвия по имени Блестящий Панцирь, передававшаяся из поколения в поколение, на самом деле — не более чем искусно раскрашенный и отполированный речной булыжник, который подсунул доверчивому отцу нынешнего императора хитрый торговец с далекого запада. Дед сделал это не со зла. Он искренне считал, что правда — это бесценный дар, и что нельзя позволять Его Величеству жить во лжи, растрачивая душевные силы на общение с камнем.

Увы, император счел этот «дар» неслыханным оскорблением.

Нас не казнили. Император был милостив. Нас просто… стерли. Как неудачный иероглиф с дорогого свитка. Лишили земель, титулов, доходов, вышвырнули из столицы в это забытое богами поместье, которое когда-то было летней дачей нашей слабоумной прапрабабки. Теперь мы были «знатью по привычке». Наш единственный доход — распродажа бесценных древних рукописей из библиотеки деда (каждый проданный свиток заставлял отца плакать) и моя каллиграфия, которую, к счастью, еще покупали некоторые эстетствующие купцы, не знавшие о нашей опале.

А ежегодное приглашение на Прием Цветущей Сливы было верхом императорского цинизма. Это была лишь формальность, ежегодное ритуальное унижение, призванное показать, что Империя «милостиво помнит» даже о таких ничтожествах, как мы. Не явиться — прямое оскорбление. Явиться — значит весь вечер терпеть снисходительные взгляды, слушать завуалированные насмешки о «превратности судьбы» и с натянутой улыбкой давиться закусками, стоимость одной из которых превышала наш месячный бюджет.

— Я буду воплощением незаметности, отец, — заверил я его, стараясь говорить максимально успокаивающе, как говорят с испуганной лошадью. — Я найду самый темный угол, срастусь с ближайшим горшком с пионами и буду медитировать на бренность бытия. Меня даже собственная тень замечать не будет, клянусь последней целой кистью.

Собственно, я и сам этого хотел. Отец же перевел полный страдания взгляд на мой халат, его глаза остановились на злосчастной дыре, и его лицо стало еще более страдальческим. Казалось, он вот-вот упадет в обморок прямо на наш потертый пол.

— Пояс, — прохрипел он, хватаясь за сердце. — Ради всех предков, надень пояс повыше.

Я сдался. Против двух прагматиков, объединенных вселенской паникой, мое тонкое искусство было бессильно. Тяжело вздохнув, я кивнул. Вечер обещал быть еще более мучительным, чем я предполагал изначально.

Наша повозка, если можно было так назвать этот скрипучий ящик на колесах, который мы одалживали у соседа-старосты за три моих лучших каллиграфических свитка, тащилась к столице, издавая звуки, напоминающие предсмертный хрип больного бронхитом дракона. Каждое движение отдавалось протестующим стоном дерева и металла. Мне казалось, что она развалится прямо здесь, на главной дороге, и нам придется добираться до дворца пешком, являя собой еще более жалкое зрелище.

— Может, все-таки стоило остаться дома? — меланхолично предложил я, глядя в щель между рассохшимися досками на проносящиеся мимо повозки настоящих аристократов — лакированные, с гербами, запряженные холеными, сытыми лошадьми. — Я мог бы сказать, что у меня обострилась моя редкая, неизлечимая и загадочно пришедшая с Запада болезнь — аллергия на пафос.

— Сиди смирно, — прошипел отец, вцепившись в сиденье побелевшими пальцами. Он уже облачился в свой лучший халат, который был старше меня, и сейчас выглядел как восковая фигура из музея «Великие Неудачники Империи».

Мэй молча поправила мне съехавший набок пояс, который теперь безжалостно давил мне на ребра, скрывая мою прекрасную и полную глубокого смысла дыру. Я чувствовал себя преданным и непонятым.

Наконец, наша развалюха, кряхтя и охая, подкатилась к главным воротам Императорского дворца. Стражи смотрели на нас с таким нескрываемым презрением, что, казалось, само наше существование было личным оскорблением для их утонченного вкуса. Я вышел из повозки с самым невозмутимым видом, на который был способен, и поправил на лице свою повязку.

Полупрозрачная полоса черного шелка, скрывающая мои глаза, была моим главным оружием и щитом. Официальная версия для любопытных — редкая болезнь, слабое зрение и полная непереносимость яркого света. Удобная ложь, позволяющая избегать лишних вопросов и, что куда важнее, прямого зрительного контакта с людьми. Правда была куда прозаичнее и неприятнее: повязка была моим спасением. Она не блокировала мой проклятый дар, к сожалению, — никакая тряпка на это не была способна, — но она создавала необходимый барьер, иллюзию дистанции между мной и чужими эмоциями, которые хлестали из окружающих, как нечистоты из прорванной канализации.

Императорский дворец был вульгарен. Кричаще, безвкусно, ослепительно вульгарен. Повсюду золото, нефрит, шелк таких ядовитых расцветок, что у меня начинали болеть глаза даже под повязкой.

Прибыв на место, я немедленно приступил к реализации своего гениального плана по тотальному растворению в пространстве. Мэй и отец, бледные, но отчего-то решительные, остались в главном зале, обмениваясь натянутыми вымученными улыбками с теми немногими, кто еще помнил наш клан или делал вид, что помнит. А я, как бесплотный дух, скользнул вдоль стены, просочился сквозь группу хохочущих дам и вынырнул на боковой террасе, выходящей в сад. Идеально. Здесь было меньше людей, слышалась тихая, ненавязчивая мелодия музыкантов дворецкого оркестра , а в дальнем углу, между массивной резной колонной и раскидистым пионом в гигантской кадке, образовалась идеальная «мертвая зона».

Я налил себе чашку самого простого зеленого чая и прислонился к прохладной поверхности колонны. Теперь можно было начинать мое любимое развлечение: саркастичный внутренний монолог.

«Так, посмотрим, что у нас сегодня. Министр финансов, достопочтенный господин Цао. Улыбается императорскому племяннику, а внутри у него плещется ледяная, вязкая паника, на вкус как ржавый металл. Вчера ночью он, идиот, проиграл в кости годовую казну, выделенную на строительство новых оросительных каналов. Интересно, он выберет быстрый яд или долгое и мучительное совершенно "случайное" падение с лошади во время завтрашней охоты? Я бы поставил на второе. Меньше вопросов».

Мой дар был не про чтение мыслей. Это было бы слишком просто и, пожалуй, даже полезно. Нет, я чувствовал эмоции. Чистые и неразбавленные. И чем сильнее была эмоция, тем отчетливее я ее ощущал, иногда даже с физическими симптомами.

«Слева, у стола с закусками, стоит генерал Ву, герой войны с северными варварами. От него несет такой густой, липкой похотью, направленной на юную служанку, что у меня во рту появился отвратительный привкус переслащенного, подгнившего персика. Генералу под семьдесят, служанке — от силы пятнадцать. Отвратительно. Рядом с ним его супруга, леди Ву, источает такую волну кристаллизованного, звенящего презрения, что чай в моей чашке, кажется, вот-вот покроется корочкой льда. Этот брак был обречен еще с того момента, как он до женитьбы нашел себе три наложницы».

Это был мой персональный ад. Весь этот блестящий, нарядный и изрядно благоухающий мир был для меня изнанкой, грязным, заношенным бельем чужих душ. Я видел трусливый страх за маской аристократической надменности, черную, как смола, зависть за подобострастной улыбкой, всепоглощающую, космических масштабов скуку, которая волнами, как тепло от жаровни, исходила от самой Императрицы, сидевшей на своем троне с видом божества, которому до смерти надоело созерцать вечность.

Я сделал еще один глоток чая, держась за теплую гладкую чашку, как утопающий за обломок мачты. Главное — не смотреть на людей. Не фокусироваться. Просто слушать фоновый шум их ничтожных страстей.

На импровизированную сцену в центре зала вышел какой-то молодой поэт, очередной бездарный отпрыск знатного рода с томным взглядом и прической, на которую ушло, наверное, больше времени, чем на написание его стишков. Он начал читать стихи о цветущей сливе, в честь которой, собственно, и был назван прием. Боги, это было физически больно слушать. Рифмы были на уровне детской считалочки, а метафоры — плоскими, как лицо евнуха Чэня, начальника дворцовой стражи.

«"Твои лепестки, о слива, нежнее щек моей возлюбленной"... Серьезно? Если щеки его возлюбленной похожи на эти мятые, пожухлые, осыпающиеся лепестки, то мне ее искренне жаль. Это повод не для стихов, а для визита к лекарю. Я бы мог написать лучше левой ногой, будучи в коме».

В это время эмоциональный фон в зале плавно сменился. К общей скуке и фальши добавилась густая, вязкая, вежливая тоска. Даже пион рядом со мной, казалось, понуро опустил свои листья. Я демонстративно отвернулся, разглядывая стол с закусками. Вон та маленькая пироженка с засахаренной вишенкой на вершине выглядела соблазнительно. Она была одинока и прекрасна в своем сахарном совершенстве. Возможно, если я дождусь, пока этот стихоплет закончит свою публичную экзекуцию над поэзией, у меня получится незаметно ее стащить. Это будет моей маленькой тайной победой.

Поэт наконец закончил под жидкие вежливые аплодисменты, которые скорее выражали облегчение, чем восторг. Музыка заиграла снова. Я уже приготовился совершить стремительно элегантную вылазку за пирожным, как вдруг…

Музыка оборвалась.

Резко, на полуноте, словно невидимый палач перерезал струны всем музыкантам одновременно.

В наступившей звенящей тишине раздался крик. Пронзительный, полный животного ужаса женский визг, который заставил всех замереть. Суматоха. Взволнованные голоса. Кто-то что-то кричал, стражники, выхватив мечи, ринулись в сторону небольшого уединенного павильона в глубине сада, откуда и донесся этот леденящий душу звук.

Я с досадой вздохнул, мысленно прощаясь со своим пирожным. «Ну вот, опять. Нельзя просто спокойно поесть за чужой счет и уйти незамеченным. Вечно что-то случается».

Павильон быстро оцепили. Началась паника. Гости испуганно шептались, вытягивая шеи. Я оставался на своем месте, в безопасности за своим верным пионом. Мне было, по большому счету, все равно, что там случилось. Скорее всего, кто-то из вельмож перебрал сливового вина и полез с непристойностями к чужой жене. Обычное дело для таких сборищ.

Но потом я почувствовал это.

На фоне общего хаотичного коктейля из страха, любопытства, растерянности и даже скрытого злорадства, я уловил одну-единственную идеально чистую ноту. Она была холодной, острой и ясной, как свет зимней звезды. Это была не радость, не злость, не триумф. Это было... удовлетворение. Глубокое, спокойное, как удовольствие каллиграфа, поставившего последнюю идеальную точку в своем многолетнем шедевре. Эта эмоция была настолько чужеродной, настолько неуместной в этом хаосе, что я инстинктивно попытался найти ее источник. Но она была как вспышка — яркая, но слишком короткая. И тут же растворилась, утонула в общем гвалте чужих чувств.

«Интересно», — подумал я против своей воли. Эта эмоция меня зацепила.

Из толпы вышел евнух Чэнь, начальник стражи. Его тонкий, почти женский голос разрезал воздух, как острый нож.

— Тишина! Его Величество желает говорить!

Все замерли. Из центрального зала медленно вышел сам Император. Его лицо, обычно непроницаемое, было мрачнее грозовой тучи. Он обвел взглядом затихшую толпу, и наступила такая тишина, что было слышно, как в саду от дуновения ветра шелестят листья сливы.

— Только что, в павильоне "Утренней росы", — голос Императора был тих, но в этой мертвой тишине его слышал каждый, — был предательски убит верный слуга трона, Министр Обрядов, Ли Цзюнь.

По толпе пронесся приглушенный ропот. Ли Цзюнь. Старый, скучный и невероятно педантичный чиновник, вся жизнь которого состояла из правил, ритуалов и циркуляров. Он был настолько безвредным и предсказуемым, что казался не живым человеком, а ходячим сборником законов. Кому мог помешать этот бедняга?

— Убийца все еще среди нас! — прогремел Император, и его голос наполнился сталью. — Дворец будет на время закрыт.

Снова ропот, на этот раз возмущенный. Запереть всю знать Империи в одном месте? Это неслыханно. Это…

Мои размышления прервал зычный голос глашатая.

— По высочайшему указу Его Императорского Величества, — прокричал глашатай, разворачивая свиток с такой помпой, будто объявлял о начале новой эры, — расследование убийства Министра Ли Цзюня поручается…

Я скучающе теребил в руках опавший листок пиона. Ну же, давай. Назови имя какого-нибудь капитана стражи или начальника тайной полиции. Авось, быстро найдут виновника или спихнут на кого, чтобы побыстрее распустить этих напыщенных богатеев домой. Я поднес к губам чашку с чаем и сделал глоток.

— …Лань Ши из клана Лань!

Мир на секунду замер. Чашка выпала из моих пальцев и с оглушительно неприличным звоном разбилась о мраморный пол, разлетаясь на тысячу осколков и забрызгивая мои штаны остатками холодного чая.

В наступившей гробовой тишине все взгляды начали рыскать по залу, пытаясь найти этого неизвестного «Лань Ши». Я же сидел и как никогда желал слиться с колонной.

Вечер окончательно и бесповоротно перестал быть томным.