Следуя за Саншайн

Завершение дня у каждого человека своё. Кто-то только и мечтает о том, чтобы разлечься на диване под очередную серию «Сплетницы» или «Отчаянных домохозяек». У кого-то хватает сил отрываться в клубе, а потом ещё притащиться обратно домой – или быть притащенным, тут уж как повезёт. А кто-то предпочитает коротать вечера на крыше высотки.

Таких индивидуалистов целых двое: я и парень, перевесившийся сейчас через довольно паршивое ограждение. Не в обиду застройщикам, но могли ведь установить что-то получше, чем несколько скромных перекладин, способных уберечь разве что ребёнка – и то далеко не факт, что при должном усилии заборчик станет препятствием для шила в попе.

Про дылд я вообще молчу. Вон один такой за милую душу перескочил, теперь сидит на ограждении, ножки на карниз поставил, а руки в стороны раскинул – того и гляди, сорвётся вниз, пытаясь обнять весь мир. Ай белив ай кен флай, что б его!

Подобраться к нему незаметно не получается: ведущая на крышу дверь, старая, как и весь дом, протяжно скрипнула, извещая всех присутствующих – голубей же тоже исключать нельзя – о прибытии моей исключительной особы.

Пародия на Роуз Дьюитт вздрагивает, мигом растеряв всю свою мирскую любовь, и вцепляется всем, чем только можно – руками, ногами и даже задницей – в парапет с облупившейся краской. Покачивается, чуть заваливается вперёд, но в последний момент законы физики дают сбой, позволяя несостоявшемуся летуну удержать равновесие.

Мы синхронно выдыхаем от облегчения – синхронно же и матюкаемся, только я тихо, себе под нос, а вот он не скромничает, орёт на всю округу, чтобы собаки, которым его призыв и адресовывается, точно знали, где его искать.

- Сука! – припечатывает он сверху ещё раз, чтоб наверняка, и резко оборачивается.

Впрочем «оборачивается», пожалуй, слишком сильно сказано. С его-то положения, когда он и пошевелиться-то толком не решается, максимум, на который незадачливый экстремал способен – это зыркать на меня посредством периферийного зрения, что, как по мне, удовольствие весьма сомнительное. Прибавьте ко всему прочему ещё закатное солнце, услужливо бьющее в глаза, и сами легко сделаете вывод, какой прекрасный вид перед ним сейчас открывается.

- Уважаемый, я извиняюсь, - делаю несколько шагов вперёд, прекрасно понимая, что даже так ничуть задачу не упрощаю. – Но вы не могли бы слезть оттуда? А то вид загораживаете.

Высотка располагается не в самом новом районе. На самом деле, высоткой её следует называть только по отношению к другим домам в округе, в которых то пять, то шесть этажей наберётся, зато в этом здании – десять гордых лестничных пролётов при одном сломанном лифте. Я ещё не знала, на какие физические нагрузки обрекаю себя, когда припёрлась, но теперь, страдающая отдышкой, в потной футболке, прилипшей к позвоночнику и переброшенным через плечо языком, я понимаю, что все мои жертвы стоили того.

Повезло, что здание стоит на возвышенности, и отсюда весь Оренбург как на ладони. Повезло вдвойне, что на улице конец мая, и всё цветёт и благоухает, как романе небезызвестного русского классика. Город объят зеленью, словно это и не деревья были высажены в скверах и парках, а всевозможные магазинчики и кафешки вместе с домишками частного сектора и зданиями повыше, вот как это, некто небрежно бросил в лесок да там и оставил. Среди обычных крыш выделяются минареты и несколько блестящих на солнце крестов на куполах церквей. Высятся великаны-элеваторы, а взглянешь левее – и столкнёшься с громадой подъёмных кранов, обступивших строящуюся чёрт знает сколько лет многоэтажку, как кавалеры девицу на выданье. Вдалеке виднеется телевышка, точно мачта корабля, плывущего по зелёному морю, а ещё дальше, на линии горизонта, простирается золотой линией степь. Ах да, и тополиный пух вместе с жарой, куда же без них.

Не Питер, конечно, с его храмами, разводными мостами и бескрайней Невой, но ни я, ни мои друзья никогда не жаловались. Ладно, жаловались, на самом деле, но так, скорее для проформы, параллельно с нытьём о предстоящих экзаменах, необходимости – вот прямо вынь да положь – определиться с будущей профессией и об отказывающих в личном пространстве родоков, которые почему-то считают тебя достаточно взрослым, чтобы устроиться на работу, но не махнуть автостопом в Соль-Илецк.

Портит эту берущую за душу картинку только одна вещь – точнее, одна крайне любопытная личность, потому как крепостное право, позволяющее ни во что не ставить человеческую жизнь, у нас давно отменили.

- Чё? – спрашивает крайне любопытная личность, демонстрируя поразительную косноязычность.

- Хомяк через плечо, - отвечаю я с куда большим красноречием. – Слезай, давай, а то вид загораживаешь.

Да уж, что-что, а приказывать людям у меня выходит скверно. Мэрилин даже советовала потренировать командный голос, чтобы в случае чего не опуститься до жалкого блеяния, но я её рекомендации пропустила мимо ушей. Видимо, всё-таки зря.

Не получив желанного отклика, я покрепче хватаюсь за лямки рюкзака и сокращаю расстояние между нами до минимума. Не в буквальном смысле, разумеется – всё же вторгаться в личное пространство человека не комильфо, поэтому я облокачиваюсь о парапет в, по меньшей мере, двух метрах от парня, который сам с правилами хорошего тона явно оказывается не знаком, если судить по тому, как он на меня вылупился своими огромными синими глазищами (из чего я сразу делаю вывод, что он наверняка носит линзы, потому что у обычного человека настолько ярких и глубоких глаз в принципе быть не может).

Я смотрю на него, он смотрит на меня, но бури или искры не случается. Зато, возможно, происходит нечто другое, не менее прекрасное, потому как мне кажется, что я научилась читать мысли. Ну или, по крайней мере, считывать эмоции. У этого, например, на лице явственно написано сомнение в моей адекватности.

- Классно тут, а? – выдавливаю из себя, просто чтобы прервать неловкую тишину – серьёзно, будто хоронить кого-то собрались. – От центра, конечно, далековато, зато какой воздух! Ты со мной согласен? Тоже пришёл пейзажем полюбоваться?

Он медленно качает головой и, наконец, отмирает, с трудом оторвавшись от созерцания моей неземной красоты, чтобы посмотреть на город. Должна признать, он тоже весьма неплох; я бы сказала, на твёрдые семь баллов тянет, а если сменит кислую мину на что-нибудь поприятнее, то, возможно, и все восемь выйдут. Ещё это мелирование дурацкое… Не поймите неправильно, я против крашенных волос ничего не имею, но сейчас они отросли настолько, что тёмно-русые корни видны невооружённым глазом, и в совокупности с ядрёно-белой чёлкой и концами выглядят как минимум несуразно. Как максимум – совершенно по-уродски.

- Что вам здесь надо? – красавчик-с-ужасной-причёской снова смотрит на меня, впервые обращаясь напрямую. В голосе сквозит затаённая злоба, словно я стащила последнее пирожное прямо у него из-под носа. Обидно, не спорю, только я ничего подобного не делала.

- Я же сказала – пришла за видами, - кивком головы указываю на панораму города. – У меня-то из окна куда не глянь, сплошь всякая кирпично-бетонная фигня, вот и приходится изворачиваться.

- Тогда поищи другое место! - огрызается он, отринув всякий намёк на вежливость. – Это уже занято.

Я вскидываю брови в неприятном удивлении. Само собой, грубиянов я повидала достаточно: некоторые из них были пьяны, некоторые являлись козлами сами по своей сути, некоторые представляли из себя пьяных козлов. И всё равно каждый раз будто на тебя выливают ушат помоев.

- Да что ты говоришь! Не знала, что дом принадлежит тебе. Ты его выкупил или сам построил? Или, может быть, на крайняк, пометил?

Я на всякий случай обвожу крышу взглядом, но ничего похожего на автограф или надпись в стиле «Собственность мелированного придурка» не нахожу. Что и требовалось доказать.

Он громко стонет, запрокинув голову, но резко спохватывается, очевидно, вспомнив, что по-прежнему сидит на краю крыши, и играть в таком положении с вестибулярным аппаратом себе дороже. Ещё и духота стоит такая, что вечерняя прохлада едва ли ощущается, а этот горе-модник нацепил на себя серебристую косуху. Смотрится стильно, не спорю, и Мэрилин бы наверняка оценила – она всегда питала слабость к кожанкам, - но о практичности же тоже нельзя забывать.

Я, добрая душа, вопреки его выпадам, проникаюсь к парню сочувствием, особенно когда обращаю внимание на взмокшие лоб и шею.

- Сейчас, погоди минутку, - прошу я и лезу в рюкзак.

Он маленький – самое то, чтобы гулять по городу, - так что вместить в него получается только самое необходимое. Помимо кошелька и бутылки воды, наполовину выпитой, мне удалось засунуть в него лишь пауэрбанк с проводом, на случай если телефон разрядится, и маленькую пачку салфеток. Её-то я и достаю, после чего протягиваю бедолаге в косухе, стараясь при этом всеми фибрами излучать дружелюбие, и мысленно ставлю очередной плюсик к карме.

На салфетки он косится так, словно я предлагаю ему экскременты на блюдечке.

- Нафига?

- От тебя потом разит за километр, - доверительно сообщаю я и тут же спохватываюсь: как же он возьмёт салфетки, если обеими руками вцепился парапет? – Так, давай-ка я тебе помогу…

- Не трогай меня!

- Уверен? – уточняю я. Моя рука замирает, так и не достигнув цели. – Ну, как знаешь.

Откуда-то снизу доносится отборная брань – куда более заковыристая, чем та, которую не так давно исторгли мы на пару с красавчиком. Прямо чувствуется, что крикун вкладывает в неё всю душу.

Мы синхронно смотрим вниз, на импровизированную игровую площадку перед домом. Импровизированную – потому что от игровой площадки там одно название. Так, пара покорёженных качелей, пара лавочек и столько же металлических сушилок для белья – все ещё с советской эпохи. Детей на площадке не наблюдается – наверняка бесятся в более облагороженных игровых зонах, которые я приметила по дороге сюда, - зато в наличии целых двух штук имеются два пьяных мужика, горланящих напропалую.

Вот один из них поднимает что-то с земли – кажется пивную банку – и бросает в своего надравшегося приятеля, но ожидаемо промахивается, и банка приземляется аккурат в противоположной стороне. Мужик, которому она предназначалась, громко ржёт, покачивается на ватных ногах и, не удержав равновесия, заваливается набок, мешком картошки рухнув прямо в пыль. Теперь откровенно хохочет уже второй, согнувшись и голося как заведённый: «Гришка, пить надо меньше, Гришка!».

- Идиоты! – выплёвывает красавчик, словно вмиг познал всю бренность бытия и конкретно этот инцидент окончательно убедил его в том, что человечество обречено.

Меня же внезапно пронзает одна любопытная догадка:

- Слушай, а сам-то ты не пил?

Парень медленно, как в замедленной съёмке, поворачивает голову ко мне.

Всё-таки я поторопилась с выводами. Вот теперь он бесповоротно уверился в деградации человеческого вида или, во всяком случае, в умственных способностях одного его конкретного представителя.

- Ты сейчас прикалываешься? – неверяще спрашивает он, будто цепляется за последнюю нить надежды.

- Вовсе нет, - разрушаю его чаяния в пух и прах. – Но посуди сам: на художника или фотографа ты не похож, на простого созерцателя тоже, к тому же утверждаешь, что абсолютно трезв. Отсюда следует закономерный вопрос: что ты тут делаешь?

Пьяницы внизу, наконец, разрешают все свои разногласия, и, шатаясь из стороны в сторону, в обнимку уходят прочь со двора, фальшиво затянув старую-добрую блатную «Мурку». Вот не зря говорят, что творчество объединяет людей! Одна женщина из пятиэтажки напротив даже высовывается из окна, чтобы аккомпанировать, но слуха у неё, очевидно, нет, поэтому вместо слов песен с губ у неё срываются угрозы вызвать полицию, если горе-певцы немедленно не уберутся. Какая, однако, злая тетёнька!

- Какое тебе вообще дело? – снова врубает агрессию красавчик после тридцати двух (тут я сверилась с наручными часами) секунд молчания. Да уж, ненадолго его хватило. – Я же попросил по-человечески оставить меня в покое. Твоя моя русский понимать?

- Of course, I do! As well as French and a little German. What about you?

- Отвали!

Я поднимаю руки, признавая его право на личную жизнь, пускай логики в его поведении – всё же это он задал мне вопрос – не улавливаю. Вместо этого решаю сосредоточиться на красотах, раз уж ради них сюда и добиралась, но краем глаза нет-нет, но поглядываю на сгорбившуюся фигуру рядом.

Он выглядит каким-то… Не знаю, потерянным, опустошённым. Заблудшим. Да, пожалуй, вот идеальное слово. Смотрит куда угодно, но только не на меня, однако перебросить ногу, чтобы слезть с парапета и избавить себя от моего нежеланного присутствия, не торопится.

Отмирает он только когда в кармане штанов вибрирует телефон. Представьте студента, который, проведя ночь без сна, корпя над дипломом, добрался до чашки кофе, взбодрился и теперь готов пахать дальше. Представили? Такое вот преображение происходит на моих глазах, и я даже не успеваю предложить свою помощь, чтобы достать телефон, как красавчик сам выхватывает его ловким, выверенным движением.

Мгновение – и вспыхнувший было в его неестественно голубых глазах огонёк затухает, и теперь он кажется мне ещё более поникшим, чем был до этого.

- Дурные новости? – участливо осведомляюсь я.

Он поджимает губы и качает головой, убирая телефон обратно. Вытягивает одну ногу вперёд, начиная бездумно вертеть стопой во всех возможных направлениях и, очевидно, совсем не беспокоится о сохранности брендового кеда, готового слететь в любую секунду.

- Ты ведь собрался прыгать, не так ли?

Молчание.

Я понимающе хмыкаю.

- Ничего у тебя не получится. То есть, скорее всего, получится, но вероятность неудачи всё равно имеется. Посмотри, видишь, под окнами деревья растут? Крона может смягчить падение, и тогда всё, пиши пропало: целёхоньким ты вряд ли останешься, а вот получить травму – это запросто. Тебе что больше нравится: черепно-мозговая или перелом позвоночника?

- Да какая разница? – он расслабленно ведёт плечом, но дёргающийся кадык – не есть признак спокойствия. Едва заметная дрожь в голосе только подтверждает мои наблюдения. – Всё равно итог один.

- Ну не скажи! Может случиться и так, что ты до конца дней проведёшь в состоянии овоща, особенно, если скорая вовремя подоспеет. У меня, если что, телефон наготове.

Это правда – вот он, родненький, в заднем кармане шорт. Мэрилин меня регулярно за это дело пилит, полагая, что однажды чья-то шаловливая ручонка телефончик незаметно вытащит, но лично я считаю такой поворот событий маловероятным. В добропорядочность наших граждан я не верю, а вот в надёжность шорт – вполне. Облегают, конечно, зараза, при такой-то жаре, зато всё, что в карман ложится, потом с трудом из него достаётся. Я чуть ладонь не натёрла, пока пыталась из его недр жвачку выудить, что уж говорить о предметах побольше. И нет, пошлыми шутками тут и не пахнет!

- И тебе что, правда не наплевать? – максимально безразлично спрашивает красавчик. – Будешь трепыхаться, если я вниз сигану?

- Конечно, как и любой другой нормальный человек! – максимально честно отвечаю я. – Да и потом, есть варианты получше. Уж я-то знаю.

Пожалуй, выражения лучше, чем «гром среди ясного неба», для данной ситуации не сыскать.

Парень выглядит ошарашенным. Шокированным. Недоверчивым. Всё его внимание вновь приковано ко мне, и это логично – всё же я единственная живая душа, способная поддерживать с ним конструктивный диалог, да ещё настолько неотразимая, что глаза слепит. А, нет, это просто солнце атакует. Блин, а я уж подумала, что он оказался сражён мной наповал.

Парень громко сглатывает. Помявшись несколько секунд, всё же пересиливает себя и решает поинтересоваться:

- Это какие же?

Я просто пожимаю плечами:

- Да разные, если так подумать. Это ведь как с одеждой – кому-то подходит одинаковый размер, кому-то нужен свой, неповторимый. Ты совершаешь типичную ошибку новичка: хочешь закончить всё там, где много народу. Пока, конечно, людей негусто, но скоро все начнут приезжать с работы, да и потом, представь себе: выходишь ты с ребёнком утром из подъезда, а аккурат на дорожке тебя встречает раскуроченное всмятку нечто. Ты этого добиваешься? Ребятне и их родителям психику покалечить? Раз уж собрался довести задуманное до конца, то выбрал бы какое-нибудь безлюдное место, в идеале – загородом.

- Меня пугает, как бойко ты об этом рассуждаешь, - признается он, нервно посмеиваясь. – Создаётся впечатление, будто бы ты сама пыталась…

- Пыталась, да. Но не здесь и даже не на крыше. Знаешь, какая вещь меня остановила?

Сейчас трудно представить, что творится у бедолаги в голове. Я буквально слышу, как скрежещут мысленные шестерёнки и закручиваются винтики. Считает ли он меня ещё более поехавшей, чем раньше? Возможно, и всё же хочется верить, что в его глазах я пала недостаточно низко, чтобы оказаться в категории сумасшедших первых встречных.

- И какая же?

- На самом деле их было целых две, ну да ладно. Булочки.

- Булочки, - сдержанно повторяет он.

- Ага, булочки. Свеженькие, мягкие, с корицей.

Я блаженно закатываю глаза, представляя их божественный вкус во рту. Лицо парня – с такой-то рожей и не красавчика вовсе, – перекашивается, словно его вот-вот стошнит.

- Ой, только не надо на меня так зыркать! Знаешь, сколько кафешек и пекарен мне пришлось обойти, прежде чем нашла идеальный вариант? Двенадцать, Карл! Я даже сама пробовала печь, но вышло, мягко говоря, фигово. И вот как подумала, что больше не смогу их есть, так сразу желание совершать глупости пропало.

- Прямо-таки сразу?

- Ну, не совсем, - признаюсь я. – Настоящая эйфория наступила после первого укуса, а до этого ещё сомнения оставались.

До меня доносится неопределённое мычание, которое в равной степени может означать «Вот оно как! Ну теперь всё понятно!» и «И зачем я вообще с тобой разговариваю?». Во втором случае ответа у меня нет.

- Ну, а ты сам выпечку любишь?

- Да как-то не особо…

- Жаль, я бы с радостью сходила с тобой перекусить, - он невесело хмыкает на мои слова. – Серьёзно, я не вру! И вообще, когда ты в последний раз ел? Нельзя принимать важные решения на пустой желудок, иначе будешь неспособен трезво оценить ситуацию.

Не знаю, как вам, а мне ещё учителя в школе, когда мы их на пятое сентября на уроках для мелюзги заменяли, говорили, что во мне живёт преподавательская жилка. Даже советовали задуматься над поступлением в пединститут, настолько интересно и доходчиво я детям учебный материал преподносила. Это я к чему рассказываю: кажется, надо мной здорово посмеялись или учителям настолько не терпелось найти себе замену, что они всех поголовно на свою дорожку зазывали.

Потому что, имей я на самом деле преподавательское чутьё, на меня бы сейчас взирали с интересом, может быть даже восхищением, а не чувствами, совершенно им противоположными.

- Ну, очуметь можно! – выдавливает из себя парень. - Меня учит жизни девчонка с блюющим единорогом на футболке!

- Ты мне на одежду не гони, а то я и стукнуть могу! – тут же просыпается во мне праведное возмущение, и я любовно приглаживаю розового единорожку, чтобы он даже и не думал обижаться на слова этого грубияна.

Зато грубияна мои, судя по всему, задевают за больное.

- Не ты первая, - шепчет он так тихо, что расслышать почти невозможно. Но я слышу.

На его лицо стремительно наползают тени, как облака – на закатное небо. Он наклоняет голову, смотрит вниз. Длинная высветленная чёлка скрывает глаза, но я знаю – предполагаю, - что в них увижу, если он сейчас посмотрит на меня. Но он не смотрит. Не может или не хочет, разницы нет.

Я оказываюсь рядом прежде, чем пальцы на металлическом парапете ослабевают. Моя ладонь накрывает стёсанные костяшки и, наверное, это ощущение не из приятных, но он даже не дёргается. Что же, это к лучшему.

- Эй.

Ноль реакции.

- Эй! – осторожно зову я снова, положив вторую руку ему на плечо. – Давай пойдём отсюда, а?

- Ты же хотела полюбоваться видами.

Слава Богу, он реагирует!

- Уже налюбовалась. Пойдём, ну?

Я несильно тяну его назад, надеясь, что этого будет достаточно, что он, как бы эгоистично это не звучало, последует за мной как послушный телёнок, но он не животное, и не ведомый.

Он человек, который готовится совершить ужасную ошибку.

- Помнишь, что я говорила про возможность травмы? – вкрадчиво говорю я и, наконец, привлекаю его внимание. Как и думала: взгляд остекленевший и пустой. – Не очень-то мне хочется смотреть, как ты будешь мучиться. А хочешь, проведу тебя к одному месту, где вот прям точно, прям наверняка?

От него пахнет мятной жвачкой и каким-то одеколоном, явно недешёвым, и этот запах ему совершенно не идёт. Резкий, грубый, для такого мужицкого мужика, который ест огромные стейки на завтрак, обед и ужин и колет дрова голыми руками. Тут нужно что-то более мягкое. Возможно, цитрус или сандаловое дерево…

- Хочу, - произносит он одними губами.

- Вот и хорошо, - улыбаюсь я. – Слазай, давай. Готова поспорить, у тебя на пятой тучке уже отпечаток трубы остался. Думаю, до темноты как раз успеем, только заскочим сначала в мою пекарю? А то я жутко проголодалась. Нам по пути, так что не беспокойся. Не против?

- Не против, - отвечает он, перекидывая ногу через ограждение.

Я позволяю себе отстраниться от него и отступаю на шаг, давая свободное пространство, в которое безапелляционно вторглась минуту назад.

- Вот и хорошо, - я выдыхаю, когда обе его ноги касаются крыши. – Хорошо. Зовут-то тебя как, акробат?

- Алекс, - он вскидывает брови. – Тебя?

- Саншайн, будем знакомы. А теперь, - я в предвкушении потираю ладони, игнорируя вытянувшееся в который раз лицо Алекса, - вперёд, за булочками!