Слепак надевает колпак

Шлюзовой район порос серыми многоэтажками, на горизонте громоздились яруса облаков, похожие на перевернутые водопады. Хотя вокзал еще оставался светлым пятном, дальние улицы накрыл темный дождевой колпак. Далеко справа, там, где поросшие желтой травой пустоши с опорами ЛЭП выходили к берегу реки, небо взорвалось громовым раскатом, и город подпрыгнул. Рита представила: где-то вылетели стекла из окон, погас свет.
С самого утра что-то пошло не так. Как будто встала не с той ноги, окружающее казалось незнакомым, вывернутым наизнанку. А вечером они оказались на вокзале.

В открытые окна машины дул мокрый ветер с Волги. Рита не слышала, о чем говорили родители, но, догадывалась, что обсуждали поездку. В гости к бабушке – как к волку в брюхо… Обычно в дороге она читала или слушала плеер, но тогда моргание светофоров и хлопающий шум вытеснили все мысли из ее головы.

Снаружи было тепло и сыро, сильно пахло креозотом. Особый вокзальный мандраж был в шипении тормозящего поезда, в шарканьи бегущих ног. Родители поднимались по ступенькам на холм, где стояло здание вокзала, Рита плелась следом. Темное небо так широко раскинулось над городом, и почему-то ей хотелось остаться тут, на ступеньках. Смотреть вверх, задрав голову, и ждать: что будет?

На перроне мать, маленькая, кудрявая, стянула у горла воротник плаща. Ветер раздувал полы, превращая ее в воробья, застигнутого непогодой. Отец курил, зябко прижимая локти к бокам. Они о чем-то спорили, а Рита все смотрела на поезд. В окнах его было темно, хотя он пришел из Самары уже с пассажирами, и здесь ему предстояла долгая стоянка и посадка.

В голове вагона появились затянутые в серое проводники. Лязгали откидные подножки. Рита пыталась рассмотреть в окнах людей, которые уже заняли свои места в вагоне. Надеялась, что у нее будут хорошие соседи.

Отец оттянул рукав джемпера и посмотрел на часы: «Задерживают посадку».

— Может, не надо было все-таки так торопиться, — мать хмурилась, — Не нравится мне, — она повернулась к Рите, — что ты одна едешь.

— Будь умницей, — сказал отец, а мать уже совсем расклеилась и прижимала к губам платок; Рита помнила, что ее апрельская бабушка тоже такая: глаза на мокром месте, что встреча, что проводы.

Наконец, у дверей вагона появился молодой проводник с тяжелыми веками. Загадочное существо, чисто персонаж кошмарного сна. Она тут же нашла для него имя: «Крючкотворец», он бы работал, — дайте его только Рите в руки, — в огромном пустом здании, похожем на заброшенный завод. Составлял бы документы на мертвых языках, «договор на души», что-нибудь в этом роде. Серое было ему к лицу.

Тут отец подхватил Ритину спортивную сумку, мать сунула ей в руку паспорт с билетом.

Впереди стояло еще несколько человек, под ногами у всех путалась маленькая черная собачка. Когда проводник вернул Рите билет, — глаза у него были просто топи, мутные топи, прекрасный крючкотворец из него бы вышел, — она толкнулась к отцу, выцарапала из его руки ремешки сумки и вошла одна. Долгие проводы — лишние слезы.

В вагоне было темно, как в кино перед началом сеанса. Узкий проход, ряды сидячих мест, белеют косынки подголовников. Пахнет духами и по́том, от запаха синтетической обивки щиплет в носу. Свет горит только в тамбуре и все удаляется по мере того, как Рита продвигается к своему месту. Впереди по проходу, по-медвежьи переваливаясь, шаркают люди-тучи.

Ее место в конце вагона, билет отец взял в последний момент. Место у окна уже занято.

«Почему не включают свет?»

Протащив по полу объемную спортивную сумку, Рита ногой отпихнула ее с прохода и шлепнулась на жесткое сиденье. Дернула язычок «молнии» ветровки.

Ее сосед проснулся. Заметил, что Ритины родители пляшут у окна, спросил, не хочет ли она пересесть. Они поменялись. Желтые шторки были заткнуты за металлический прут, стекло запотело, как кувшин с лимонадом. Рита протерла его рукавом. Ветер усиливался, гонял по перрону фантики и окурки. Мама, маленькая, кудрявая, стянула у горла воротник расстегнутой ветровки, ветер раздувал полы, превращая ее в воробья, застигнутого непогодой. Отец курил, зябко прижимая локти к бокам.

Рина помахала им: «Идите, идите!»

Свет в салоне все не давали; народу снаружи прибавилось, вечерний сумрак забурлил.

Что-то такое снилось ей вчера… Автостанция или взлетное поле, пылающие точки далеких огней. Осталось ощущение простора, сумерек, ледяного ветра. Точнее теперь было не вспомнить.

В кармане ветровки зажужжал телефон. Порывы ветра рвали голос матери, он то исчезал, то вспыхивал в динамике:

— Приедешь — напиши! Сразу! Хоть два слова: как бабушка?

— Ладно! — Рина повысила голос, — конечно, напишу!

— …аменское! — мать утонула в помехах.

— Что?

— Езжай прямо до Выхино, а то запутаешься! Не надо через Раменское!

— Мам, я разберусь! Не волнуйтесь, я помню!

Отец взял у матери трубку: — Я тебя люблю, Ариша. Если что, сразу звони.

Рина прижала ладонь к стеклу: — И я тебя!

Она помахала им: «Уходите, уходите!», но они остались ждать, курочка и журавль, полные беспокойства. Снаружи еще прибавилось народу, синий сумрак забурлил. Наконец, под потолком одна за другой вспыхнули лампочки, Рита закрылась от света рукой. Когда снова посмотрела в окно, уже не нашла родителей в толпе провожающих. Отражение превращало ее лицо в туманный череп с провалами глазниц.

От очередного громового раската вокзал загудел, и сразу дождь зашумел так плотно, что утонуло все: город и станция, протянувшиеся в туман рельсы. Автозаводск соскользнул в глубокий подводный сон. В вагоне стало влажно, сильнее запахло рекой. Проводник просил провожающих покинуть вагон.

Поезд дернулся. Поползла платформа, огни, все быстрее. Пролетели мимо и соскользнули в серую муть вывески магазинов, светившиеся сквозь дождь. Родители были теперь далеко. Может быть, они все еще шли, то и дело оборачиваясь, к маленькому перевалу через вокзальный холм. Скоро они добредут до стоянки и сядут в такси. Им помигают вечерние фары, красные, белые искры в темном потоке. Минут через сорок они будут дома. А Рите всю ночь вариться в грозовом брюхе. В первый раз едет одна, теперь ничего уже нельзя изменить, если отказываться — так надо было сразу. С другой стороны, — разве она могла отказаться?

С верхней полки пополз огромный туристический рюкзак соседа, и он вскочил, успел подхватить. Затолкал обратно. Рита предложила пустить его к окну, но он сказал, что она может остаться. Это было здорово. А сосед оказался примерно ее возраста, класс одиннадцатый. Его плащ-дождевик свисал с маленького крючка перед Ритиным лицом. На соседе был черный джемпер, джинсы и кеды-селедки. Он здорово напоминал щенка овчарки: уши торчком, готов играть, бежать, кусаться. Рита поспешно вынула из сумки шоколад и газировку. Сунула их в карман на чехле переднего сиденья.

— Закиньте мою тоже, пожалуйста.

Он молча поднял ее сумку, пристроил на колено, и замер, задумался. Наклонился к ней.

— Ри-та, — раздельно пробормотал. — Я тебя не узнал сначала.

Собственное имя стукнуло ее по лбу.

— Типа… привет? — он ждал ответа.

Мальчишечье лицо казалось знакомым. От его джемпера пахло печеньем и табаком; запах почему-то напомнил Рине о доме. О темной прихожей, где на полке над зеркалом лежат летние панамы, зимние шапки, а с крючков свисают куртки и невесомые мамины шарфики. Где она его видела?

— Не узнаешь?

Он нахмурился, а Рита медленно покачала головой.

— Извини. Нет, не знаю.

Казалось она попала в странный, тревожный сон, где правила сбиты, все идет чуть-чуть не по-людски. Конечно, все это сон: мрачная история с бабушкой, из-за которой она оказалась в поезде, гнетущая атмосфера вокзала, накрытого грозой. Если бы можно было остаться дома, провести лето с книжками и радио, она бы так и сделала. Но бабушка звонила и звонила: «Когда ты ко мне приедешь?»

Лязг туалетной двери за спиной и резкий запах хлора уничтожили гипотезу: это был не сон.

— Ладно, — сказал мальчик, — проехали.

Гроза над Автозаводском продолжала бушевать. В окне показался темный поток, поезд загрохотал по мосту через Волгу. Окажись тут сейчас какой-нибудь заблудившийся ОМик, наверное, его тут же проглотил бы какой-нибудь водоворот, он пропал бы навсегда, как в Бермудском треугольнике.

Ритин сосед так и остался сидеть с краю. По странному стечению обстоятельств оба они ехали в Богом забытый подмосковный городок, Апрельск. Он значит, из Самары, Рита — из Автозаводска. Его звали Марк. Марк Буранов. Он был курносый, черноглазый. Его худоба как будто происходила от его чрезмерной подвижности: Марк вертелся на месте, оглядывался, из его карманов доставались проволоки, цепочки и магниты, все это скреплялось друг с другом в невероятных комбинациях. Казалось, Марка донимает внутреннее электричество, и, если он не поделится им с маленькими вещами, прыгающими в его пальцах, это электричество сожжет его самого. Голос у Марка давно сломался, но, когда он волновался, его голос подлетал, становился почти детским.

«Обожаю паршивую погоду», — поделился Марк. – А ты?

— Ну… да, может быть.

Марк устало откинулся на спинку сиденья. Когда проводник проверил билеты и бесшумно вернулся в начало вагона, Марк качнул к Рите голову, и уточнил, как бы между прочим, будто они на этом и остановились:
— Ты пошутила, да? Насчет того, что ты меня не знаешь.

У него был знакомый голос. Но никаких воспоминаний этот голос из памяти не вытягивал.

— Не пошутила. Ты путаешь меня с кем-то, — Рита посмотрела ему в глаза, и он с готовностью уставился в ответ. — Я живу на Молодежном бульваре. Хожу в 24-ю школу.

Рита ждала, что он скажет: и правда, обознался. Или, например: живет там-то, ходит в 13-ю, назовет общих знакомых, что-нибудь в этом роде. Тогда она, может, вспомнит, где его видела.

— Так, — сказал Марк, — ну, допустим. Ты тоже выглядишь как будто немного по-другому. Мелковато, — он дернул подбородком: — сколько тебе лет? Тринадцать?

Тут Рина сказала, что это не его дело, отвернулась. Шарахнула дверь тамбура, приветливо обдав их запахом мочи и хлора. Марк высунулся в проход и обежал взглядом вагон.

— Это не смешно, — он нервно тер подбородок, — вообще, это настолько плохо, насколько может быть...

Рита устало ткнулась виском в холодное стекло. Скосила глаза на соседа: его лицо обиженно твердело.

Он снова на нее уставился. В серых глазах светился ужас.

— Забыла меня? — шипел он, — ты серьезно? Это же капец!

Марк говорил, как старый друг, как человек, которого знаешь всю жизнь; но, если бы он не представился, Рита ни за что не угадала бы, как его зовут.

— Слушай, что ты хочешь? Если ты знаешь меня… Когда вот мы с тобой в последний раз встречались?

Он выдохнул. Лицо его как-то стянулось, уши торчали, на лбу поблескивал пот. Он оттянул ворот джемпера. Уставился в спинку переднего сиденья.

— Так. Ну, это легко. В ночь. С пятницы на субботу. Лапантом. Потом берег и катер, — Марк повернулся, его взгляд вцепился в Ритины зрачки. — Ну?

Рита совершенно не понимала, о чем он говорит, и, в то же время, название было знакомо. Ночной безлюдный берег и большой прогулочный катер — тоже. Откуда?

— Ла-пан-том, — едва слышно повторил Марк, и она запаниковала. Странное ощущение ломоты в затылке, просачивающейся боли, перешло в озноб.

— Перестань!

Нет, не стоило садиться в этот поезд. Нельзя было вписываться в эту затею.

— Попробуй вспомнить, — в голосе Марка было отчаяние, будто пришел он домой, а его там не узнают, его жизнь разрушена, и куда же ему теперь идти.

Она отвернулась. Тряский сумрак несся за окнами. Снилось ведь вчера что-то перед поездкой на вокзал, правильно? Простор и ночь, и взлетное поле. Так. А ночью — до того? С пятницы на субботу?

Небо над городом подергивали молнии. Форточки были закрыты неплотно, и от окон тянуло кислым металлом и сочной ночной влагой.

Что бы ни было там, сны — это только сны. Были взлетные поля в крошеве посадочных огней. Ветер. Никаких мальчишек, никаких катеров.

— Лапантом, — пробормотал Марк.

Рита закрыла глаза.

…если закрыть глаза, можно увидеть длинную ленту пирса и белые, похожие на уснувших чаек, катера на черной воде. Вдалеке виден белый каменный хребет Подиума, моста, протянувшегося в бесконечность вечной ночи.

Тряхнуло. И Рита вместе с поездом рухнула в пропасть. Темя загорелось холодным огнем. Она вцепилась в подлокотник.

«Ла-пан-том...»

Собственные слезы удивили и напугали ее. Но приглушенный свет, жесткие сиденья, дребезг и стук колес постепенно возвращались на место.

— А-а, — лицо Марка оттаяло, — значит, не все потеряно? Что-то у тебя там осталось? — он постучал себя по лбу указательным пальцем.

«Тогда… было не летное поле, — Рита пыталась найти сон, вспомнить. — Там были такие деревянные мостки». Она вспомнила слово: «причалы».

— Где это? Что такое Лапантом?

— Это ты должна знать, где это!

Поле и самолеты, причалы и лайнеры — по-настоящему это было неважно. Потому что по-настоящему вчера Рита была дома.

— Я была дома, — Рита смотрела укоризненно. — Дома, с родителями. Мама помогала мне собирать вещи.

— Ну нет, — сказал Марк, — ну нет! Нет, нет, нет, нет!

— Да иди ты к черту, — она поднялась в кресле, высматривая свободное место.

— Стой-стой, — он ухватил ее за локоть. — Боже! — передернулся, будто его колол дурацкий шерстяной джемпер, — ну, извини, ладно? Извини! Не помнишь, ну и черт с ним.

Она замерла, пальцы вцепились в спинку переднего кресла.

— Это просто… шутка. Я хотел с тобой познакомиться, — Марк старался говорить тихо, — просто шутка. Мы не знакомы. Идет? — он потянул ее локоть, чтобы она села на место. — Мы ни-ког-да не виделись раньше. Вообще!

Рита оторопело смотрела на него.

— Шутка?

— Да! — из-за его вежливой улыбки проглядывал ужас, — ехать долго, почему не познакомиться? — он нервно облизнулся. — Ну, прости, тупо придумал.

— Но… а мое имя?

Марк вжался в сиденье, лицо сморщила улыбка, гримаса: — Угадал? Просто угадал. Я отлично умею угадывать. Я не знал, как тебя зовут.

Рита покачала головой.

— Ты чокнутый. Псих.

Хорошо бы пересесть, все-таки. Можно попросить проводника. Марк уйдет в туалет, она найдет проводника и попросит найти для нее другое место.

— Да нет. Угадал как Гудини, да? Как Дэвид Копперфильд, — его ладонь раскрылась для рукопожатия. — Ну, че. Приятно познакомиться, Рита.

Пирсы, катера… он просто шутил —как умел, так и шутил.

— Все нормально? — Марк звучал участливо, как продавец услуг по телефону.

— Да, все… Ладно. Только давай больше без шуток.

«Ну, а Лапантом?»

Это могло быть место из фильма, какого-нибудь киностарья 80-х. Воображение предложило образ-иллюстрацию: на экране вид сверху, камера поднимается над исполинским белым мостом, пронзившем ночь. Дальше – пирс, катера.

Да, и вообще, какая разница? Главное, как здорово, что они с Марком, все-таки, незнакомы. Если бы он оказался прав, это значило бы, что Рина забывает людей, родителям надо показать ее врачу.

Марк оставил ее в покое, отвлекся на телефон, писал кому-то сообщение. Рита поглядывала на него тайком. Спокоен, сосредоточен, нормален. Дописав, он убрал серенькую «Нокию» в карман. Зевнул, потянулся.

— Давай пока выберемся из этого закуточка? Сходим в вагон-ресторан. Выпьем кофе.

Его голос нервировал ее; то звучал высоко, то уходил куда-то за ребра. Может, Марк и правда «того», псих? Рита представила, как он распахивает перед ней дверь тамбура и пинком выталкивает ее из поезда в грохот, дождь, обрыв, перелом основания черепа.

Она улыбнулась, не размыкая губ: — Спасибо, лучше не надо.

— Кофе с кексами, ну? Умрешь же со суки. До ночи, — обвел рукой пространство вагона, — куча времени. Да пойдем!

В окне поезда показалась широкая река, поток ртути. Поезд загрохотал по мосту через Волгу. Рина ни разу не видела на этой реке кораблей, за исключением маленьких прогулочных катеров. Катера по реке ходили.

Но вот чтобы большие грузовые корабли, или, скажем, лайнеры, огромные плавучие здания, как на акватории ночной стороны Лапантома…

Во рту пересохло, закружилась голова. Марк уже стоял в проходе и дожидался ее. Рита медленно поднялась, держась за спинку переднего сиденья. Пошатываясь от скорости, которую набирал поезд, они двинулись к выходу из вагона. Марк открыл двери тамбура и пропустил ее вперед.

— По правде, — сказал он, — я надеялся в этом поезде встретить девчонку. Подругу. Мы с ней договорились, что поедем вместе.

Рина оглянулась.

— И что? Типа, ее зовут как меня?

— Типа да.

Проходы вагонов-купе были укрыты ковровыми дорожками, в каждом вагоне — другого цвета. Марк обогнал ее. Его кеды оставляли следы на разноцветных ковриках, и Рита подумала, что коврики, наверное, жутко трудно стирать после каждого рейса. Или, может, их стирают в огромных промышленных прачечных. Ей представились серые дворцы-прачечные где-то за депо: от гигантских труб идет пар, пахнет креозотом и стиральным порошком…

— …она обожает шоколадные кексы, — рассказывал Марк, — и гулять по всяким странным местам.

За лязгом дверей и треском голосов его слова долетали до Рины обрывочно.

Здорово, наверное, иметь друзей и гулять с ними по странным местам. Может быть и здорово, да. Видеть что-то новое вместе и потом говорить об этом, вспоминать.

— Но самое смешное — это Музей Древностей, — Марк оглянулся на Риту: слушает она, нет? — Если, конечно, успеешь перебраться через пустыню. Ну, и «смешное» не в том смысле, что там весело... А в том, что физика пространства такая… неочевидная, — и он покрутил пятерней, показывая взболтанную, неочевидную физику.

А пол под ногами Рины снова заходил ходуном. Она ухватилась за поручень, попавшийся под руку. В темени, прямо у макушки, пульсировала тупая боль.

«Что, что ты делала вчера? Где ты была?..»

Она сверилась с внутренним календарем. В пятницу сдала последний экзамен, в субботу гуляла по изжаренному солнцем центру Старого города, заходила в магазины, сидела на лавочке в парке, думала о бабушке и об Апрельске. Представляла, как поднимается по лестнице на пятый этаж, звонит в квартиру бабушки; дверь открывается, на лестничную площадку падает свет, брякает дверная цепочка: «Кого тебе, девочка?»

В воскресенье — собирала чемодан.

— …она, — эта моя подруга, — вечно теряется во всех этих коридорах, на всех этих лестницах. А еще там есть «Зоологический сад», но на самом деле это не только сад.

Очередная дверь за их спинами захлопнулась, по длинному телу поезда прошла железная дрожь. Холодная капля мазнула Риту по затылку и заскользила по шее.

В Зоологическом саду необычайно высокая влажность, поэтому там иногда вдруг начинает идти дождь, капли сыплются из ниоткуда, конденсируясь в туманном воздухе...

— Стой, — Рита остановилась. — Хватит! Я ничего об этом не знаю! Не рассказывай мне… Я, — она запнулась, не зная, как объяснить, — я не смотрела это кино, я не фанат ролевых игр, или во что вы там играете! Я ничего про это не хочу знать.

Марк замолчал. Они продолжили путь в вагон-ресторан, и для Рины поднявшаяся тревога превращала окружающее в кошмар. Пальцы заледенели, макушка жужжала, будто внутри работал мотор. Некоторые пассажиры выглядели странно: не люди, а горы одежды. Чучела, набитые ватой. Чудовища.

О чем говорил Марк? О книжке, о компьютерной игре? Или парк аттракционов у них какой-нибудь чудной в Самаре? И, главное, почему сама Рита так дергается?

Казалось: если она поймет, почему — сойдет с ума. Не надо трогать это; не надо об этом говорить.

В вагоне-ресторане было пусто и сумеречно, как в аквариуме. Светильники на столах тлели под тусклыми колпаками, от окон веяло холодом. Рита и Марк забрали хот-доги и шоколадные кексы на стойке, чуть позже девушка в белой блузке с логотипом в виде крылатого колеса принесла кофе. Они устроились за столиком по ходу поезда. Рита сдвинула желтую шторку с рисунком Жигулевских гор: за струями, косо секущими стекло, угадывались крыши деревенских домиков, квадраты огородов.

В окне отсвет молнии выхватил из темноты желтое поле, черный лес.
Марк огляделся и пригладил волосы. Вместо того, чтобы лечь, они наэлектризовались и встали дыбом, как у Эйнштейна с известного фото. Рита так ему и сказала.

— Ну, я, скорее Никола Тесла, — он зашуршал оберткой, — который поссорился с молниями.Меня бьют током холодильники и люди.

Она не знала, что говорить, но Марк был из тех, кто может болтать за двоих.

— Если молния бьет в какой-то предмет, она сжигает черта, — онжевал и поглядывал на нее поверх бутерброда, — мне дед говорил. А ты веришь в такое?

В окне короткий отсвет молнии окатил черный лес.

Рита покачала головой, но тут же вспомнила, конечно, стародавниеапрельские приметы: «не стриги ножницами в воздухе», «не шей на себе», «веник ставят метелкой вверх».

— Старики еще не такое расскажут!

Рита подозревала, что ее так штормит из-за выдумок Марка неспроста. Этим утром она как будто открыла глаза в чужом теле, как кафкианский Грегор Замза, пробудившийся после беспокойного сна в теле отвратительного таракана.. Может, ее вымотала подготовка к экзаменам. Или передалась тревога родителей из-за последних звонков бабушки. Ее сейчас запутала бы и самая бестолковая цыганка с двойкой по гипнозу, самый безалаберный мошенник.

На широкоформатном экране, развернутом внутри черепной коробки, Рита зачарованно наблюдала одинокие белые корабли и кроваво-красные, маленькие баржи, в мертвой тишине проходящие мимо ночного пирса:

«Ла-пан-том…»
Непонятно было, что это за воспоминание, настоящее оно или нет. Что-то вроде корочки над болячкой: маленькая твердая шляпка, но, если содрать, под ней окажется глубокая дыра. Нет. Лучше не трогать.

— Ты едешь в Москву? — спросила Рита, чтобы отвлечься от навязчивых картин, — что делал в Автозаводске?

Марк опустил хот-дог на поднос: — Ну, не знаю. Ты же не хочешь слушать про по-настоящему важные вещи.

— Про музеи и сады? – она подняла брови. – А у тебя только это на уме?

Он пожал плечами: — Может, поговорим о кино, или там, о музыке?

— Нет, расскажи про себя. Куда ты едешь, к кому?

Марк погримасничал, дожевывая. — Ну… дело, в общем, такое… Еду в Апрельск, к деду с бабушкой. Мой отец пропал, и, пока он не найдется, я буду жить с ними.

— Пропал? В смысле, ушел?

— Не так, как уходят другие отцы, — Марк потянулся за стаканом, — он не бросал меня, а исчез. Я думаю, он сорвался в Апрельск, чтобы встретиться с дедушкой.

Марк задумчиво покачивал стаканом, глядя в темную гущу.

— Но не встретился. Дед говорит, что они о встрече не договаривались, и. типа, он вообще он ничего не знает… — Марк не сводил с нее глаз, смотрел доверительно и прямо, как будто они не раз уже обсуждали все это, — так вот, это вранье.

«Апрельск, — городок представился ей панорамой, будто она парила над маленькими домами и широкой дугой реки, — вот как... Могла я там его видеть?»

Кажется, это подошло бы. В Апрельске Рита могла случайно когда-то встретить Марка. Мимолетно. Может, он внук какой-нибудь бабулиной подруги; виделись лет пять назад, она его не запомнила. Почему-то. А он ее запомнил? Ну, может, она сделала что-то неловкое, чашку на себя опрокинула, — вот, он запомнил: это Рита. Теперь решил разыграть.

— А твоя мама?

— У меня нет мамы.

Рита пожалела, что спросила. Тронула стакан, опустила глаза. Покраснела. Черт дернет ведь за язык…

— Ну, а ты? Что, просто решила прокатиться в гости?

Тут ей пришлось рассказать, что едет не совсем по своей воле. Ее родители не могли этим летом уехать из города, а бабушку уже давно пора было навестить.

— Мы сначала не придали значения. Но это у нее уже через раз, и так, типа, на полном серьезе. Ей звонят друзья из прошлого. То есть, она считает, что звонят.

Марк кивал, а потом поднял брови: что это значит? Пришла Ритина очередь смущаться.

— Они все умерли давно. Папа думает, у бабули деменция. А мама считает, что бабушка нас обманывает.

— Может, твоей бабуле просто одиноко? — предположил Марк. — Может, она хочет, чтобы кто-то приехал в гости?

— Хорошо бы…

Рита надеялась, что мать права, а отец ошибается. Но, когда она бродила одна по аллеям парка в Старом городе, все ее мысли были только о том, как бабушка встретит ее.

Марк смотрел теперь куда-то за Ритино левое плечо , как будто там, за тускло светившейся витриной, стоял пьяный бармен с дрожащей рукой, и Марк с ним взглядом о чем-то мужском, тайном и несказуемом, переговаривался.

Рита сбросила кеды и устроилась на сиденье по-турецки. Марк стянул джемпер, под ним оказалась черная футболка с оскалившемся зеленым зомби; Рита узнала талисман британской хэви-метал группы Iron Maiden. Ее дорожная лихорадка поутихла, лицо перестало гореть и тревожный, колючий ком сполз в низ живота. Сидеть так, в темноте, пить кофе в тепле, пока за окнами шпарит гроза, было тревожно, но и по-особенному уютно. Марк ел с аппетитом, и ей казалось, они двое встретились на космической станции, в сердце большой галактической транспортной развязки. Такая короткая встреча перед эпичной битвой с темными силами.

— А что, это твоя мама, получается, оттуда? — чтобы не заляпать джинсы, Марк держал бутерброд над салфеткой. — Апрельчанка?

— Ага.

Запах «поездного» бутерброда напомнил ей о новогодних закусках, которые готовила мама когда-то очень давно.

— До школы, и еще в первом классе меня отправляли к бабуле на все лето, но потом такого уже не было. Я с тех пор не ездила к ней.

Мимо их столика к стойке прошла пара. Мужик в белой рубашке с закатанными рукавами выглядел как «хозяин жизни», лицо у него было обрюзгшее, но двигался он легко, как спортсмен. Его дама была одета скромно, держалась скованно; Рита решила, что, может, они познакомились только что. От «хозяина» несло одеколоном. Его дама села за столик, а он прошел к стойке. Раздраженно полистал барное меню, попросил пятьдесят граммов коньяка. Официантка с крылатым колесом объяснила, что сейчас есть «Балтика» и «Жигули», а крепкого алкоголя нет, но он и слушать не хотел.

Марк смотрел на мужика со смесью неприязни и тоски.

— Прям как мой батя...

Ветер забрасывал окна водяным зерном, ночь расплывалась по стеклу. Марк поднялся.

— Будешь еще кофе?

Рита покачала головой, в Марк пошел к стойке, заговорил с мужиком. Кажется, спрашивал, куда тот едет, всякое такое. Он вернулся с двумя стаканами. Упал на сиденье, широким движением отодвинул пустые стаканчики.

— Я всю жизнь с отцом, — сказал он, — пару лет назад он сошелся с коллегой. Они поженились. До этого он просто был, знаешь, как говорят, «женат на работе». Он не любитель поболтать, — Марк усмехнулся, — это довело нас с ним до беды.

— А отец пропадает по объектам, — Рита поскребла ногтем край стакана, — он строитель, инженер. Приходит домой поесть. Мы с мамой нормально ладим. В детстве так вообще… Даже ходила с ней на работу... — она махнула рукой. — Но это не интересно.

— Да нет, я знаю, — Марк тронул ее руку, кольнув электричеством, — про это я знаю как раз.

Рита дернулась, не успев осмыслить: — Чего?

Марк помолчал секунду и выпалил: — Она подрабатывала, мыла полы, и ты ходила с ней!

Бах! Вагон затрясло, сиденья загорелись синим, белые пятна скатертей ослепляли. Все вокруг сделалось невыносимо ярким, зернистым.

— Ты мне рассказывала! Когда она мыла полы в машинном зале в центре ЭВМ, ты кормила духов пустого бассейна.

Рита зажала уш ладонями; внутри стоял такой звон, за которым непременно следует глухота.

— Замолчи!

Но было поздно. Марк, очевидно, перешел какую-то черту. Сделал что-то, чего делать было нельзя. Содрал «болячку», и под ней обнаружилась, раскрылась черная бездонная дырочка. Лучше бы они остались по-настоящему незнакомы.

— Прости.

Образы, вспыхнувшие в ее памяти, были обрывисты: пустой бассейн, приземистое задние, бронзовая статуя рабочего в монолитных штанах. Старая мамина работа. Старая работа. Ничего особенного.

— Я тебя никогда не видела! — шептала Рита. — Я тебя не знаю. Это было детское воспоминание! И какие еще духи…

Бегущий сквозь ночь поезд казался ненастоящим. Марк казался ненастоящим.

— Может быть, ты все вспомнишь в Апрельске, — его голос звучал виновато.

Сквозь затихающий звон в ушах прорвался каркающий кашель. Взгляд Марка соскользнул с Ритиного лица. Она тоже обернулась. Печальной женщины уже не было за столиком, а «хозяин жизни» снова требовал пятьдесят граммов.

Когда Рита очнулась от оцепенения, перед Марком стоял новый стакан кофе, парок вился над краем. Казалось, они едут так уже несколько часов. Если Лапантом и катера, Музей и Зоологический сад казались местами из забытого фильма, то мамины подработки в центре ЭВМ точно не были взяты или кино или изобретены Марком. Это точно было в прошлом. Выходит, когда-то, где-то, они двое были знакомы. Если допустить это, просто допустить на секунду…

— Значит, это мы? — Рита подняла глаза, — это мы с тобой договорились встретиться в этом поезде?

Марк медленно кивнул. Серые глаза почти победно блестели: может, он еще опасался, что Рита может пойти на попятный, но, во всяком случае радовался, что она уже допускает: они были знакомы.

— Капец как я испугался… Надо было сразу сказать тебе про машинный зал! Ты меня чуть не убила, Рита!

Она сидела, закрыв лицо руками.

— Так, — он спешил закрепить ее новую уверенность, пока она не испугалась, не увильнула снова, — почему мы договорились встретиться, да? Надо сказать… Потому что ты обещала мне помочь!

Рита убрала руки, подняла голову.

— Ты обещала помочь мне найти отца.

— Чего?

Марк пожал плечами. — Ну, да! Ну, это правда.

Он вздохнул и отвел глаза, будто не мог не сказать, но почему-то стыдился признания.

— А с чего ты взял, — она говорила медленно, не веря услышанному, — что я могу?

— А ты сама предложила.

Рина высоко задрала брови. — Шутишь?

— Нет. Извини, но ты, наверное, сошла с ума, раз ничего не помнишь. Если ты не сможешь его найти, его вообще никто никогда не найдет!

Его голос взлетел, официантка и мужик обернулись; Марк наклонился к столу.

— Обещала мне, — прогудел он.

С треском включилось радио, передавая вспышки мелодий в густом скрежете помех. Рита узнала пронзительный гитарный бой итоскующий голос Томми Шо из группы «Стикс». От тревожного звучания песни ее нервы связывались в узлы.

Она откинулась на спинку сиденья и устало дрейфовала в сумеречном отупении, почти все уже допускающем, безразличном: Марк мог говорить о чем угодно, что угодно доставать из-под черного полога ее потерянной памяти; но чего она уж точно не ждала, так это долга, который ей предъявят. Где-то, когда-то она якобы пообещала человеку, которого не помнит, непредставимую вещь: найти его пропавшего отца. Она что, сыщик? Или ясновидящая? С чего бы ей давать такие обещания?

Через щели в окнах в вагон затекали запахи ночных полей. Тихо звенели радио-гитары. Рина снова думала о бабушке, о зеленом телефоне на тумбочке в прихожей: бабушка стоит, на плече полотенчико, и смотрит на аппарат. Ждет, когда ей позвонит кто-нибудь. Кто-то из дальних светлых дней.

Пусть все это окажется шуткой. Хорошо бы раз! — и проснуться уже у бабули, и пусть она будет в порядке, пусть все будет, как раньше, когда Рита приезжала на лето. Мороженое было сладким, крышечки на бутылках молока — серебряными, и все было еще впереди.

Взгляд Марка прыгал с ее лица на мужика у стойки — тому опять наливали, — и возвращался обратно.

— Если ты не вспомнишь, — сказал Марк, — я останусь совсем один.

От Автозаводска до Москвы — семнадцать часов на поезде. Они будут на Казанском вокзале около десяти утра, потом на автобусе или электричке поедут в Апрельск.

Теперь было около восьми вечера, но глаза у Риты слезились, голова гудела от усталости. Марк постукивал по столешнице пустым стаканом и смотрел на нее. Потом перевернул три стаканчика.

— Дай монетку.

Какое-то время она смотрела на стаканы, потом нашла на столе бумажник, вытряхнула монету в два рубля. Железный кругляш прокатился по столу, и Рита прижала его ладонью. Подвинула к Марку.

— Хочу себя проверить, — сказал он. — Спорим, ты угадаешь?

Стаканы зашуршали по столу, оставляя бледные кофейные разводы.

— У меня дежа-вю, — он улыбался, — сейчас я могу предугадать каждое твое слово.

Марк перехватывал стаканы так быстро, что она не успевала следить.

— Кручу-верчу, запутать хочу…

Когда стаканы остановились, Рита покачала головой.

— У тебя руки мошенника, — горло прихватывало, она закашлялась, закрыв рот рукой. Три стаканчика на секунду расплылись, превратились в шесть.

— Не знаю я, где монетка. Если и угадаю, то случайно.

— Никто не ждал, что ты уследишь за рукой Судьбы, — Марк кивнул ей ободряюще. — Угадаешь случайно! Не трусь, ты уже сделала так, — он коснулся пальцем лба, —в моей голове.

Рита указала на крайний левый. Стаканчики стояли, ожидая, и горячая волна страха окатила ее внутренности. Кровь, заглушая стук колес и потренькивание радио, зашумела в ушах.

— Поднимай…

Марк поднял стакан, на который указала Рита. В бледном кофейном круге лежала двухрублевая монетка.

Он пожал плечами.

— Чем меньше я сплю, — Марк двинул монетку к Рите, — тем больше помню.