Слезы Кракена

Порт-Скверна вонял так, будто сам Ктулху после недельного запоя решил облегчиться именно здесь, на стыке трех морей и семи смертных грехов. В воздухе висела взвесь из рыбьей требухи, дешёвого рома, сырости, плесени, несбывшихся надежд и какой-то особенно едкой разновидности отчаяния, присущей портовым городам, которые видели слишком много кораблей, уходящих за горизонт, и слишком мало возвращающихся с чем-то, кроме сифилиса и баек про морских змеев размером с имперский галеас.

Улочки, мощенные обломками костей, ракушечником и пьяными матросами, извивались, как кишки Левиафана, которого только что пырнули гарпуном экзистенциального кризиса. Дома, слепленные из корабельных обломков, известняка и упрямства, жались друг к другу, словно боялись развалиться поодиночке под тяжестью собственной ветхости и дурной репутации своих обитателей. Солнце, если и заглядывало сюда, то делало это брезгливо, как аристократ в бордель для простолюдинов, процеживая свой свет сквозь плотную завесу тумана и дыма из бесчисленных коптилен и сомнительных алхимических лабораторий.

Крысы размером с небольших собак деловито сновали между мусорными кучами, временами замирая, чтобы злобно зыркнуть на прохожих, будто оценивая, достаточно ли те пьяны, чтобы стать их обедом. На углу Плевой улицы и Переулка Висельников старуха с лицом, похожим на сморщенное яблоко, торговала амулетами от морской болезни, сделанными из зубов утопленников и перьев альбатроса. Рядом тощий мальчишка с волчьим взглядом предлагал "настоящие карты сокровищ", нарисованные на обрывках парусины кровью дохлых чаек.

— Эй, господа хорошие! Карта к золоту Синезубого Джаркана! Всего три медяка! — завопил мальчишка, увидев двух мужчин, направлявшихся к таверне.

— Отвали, шкет, — буркнул один из них, широкоплечий верзила. — Твой Джаркан сдох от триппера еще до твоего рождения.

В самом гнилом сердце этого гниющего организма, в таверне под названием «Кракен Плюнул», сидели двое. Таверна была типичным представителем местной фауны общепита: низкие потолки, покрытые копотью и подозрительными пятнами, столы, липкие от пролитого эля и застарелой лжи, воздух, который можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла с душком. Публика соответствовала: шрамы на лицах были обязательным дресс-кодом, а взгляды варьировались от волчьей настороженности до тупой усталости существа, давно смирившегося с тем, что пищевая цепочка начинается где-то значительно выше него.

В углу старый моряк с деревянной ногой и крюком вместо руки бренчал на расстроенной лютне, выводя заунывную песню о морской деве, утащившей его сердце на дно. Буквально, судя по тексту песни, вырвав его из груди и оставив дыру, в которую теперь затекает вода во время шторма.

За стойкой возвышался хозяин, Хряк — человек-гора с шеей толщиной с бедро среднестатистического пирата и кулаками размером с голову новорожденного. Его единственный глаз (второй он потерял в легендарной драке с осьминогом, если верить его рассказам) подозрительно оглядывал посетителей, выискивая тех, кто мог бы уйти, не заплатив.

Первого звали Кремень. Тощий, как жердь, с глазами, которые, казалось, видели не столько окружающий мир, сколько его подноготную, невидимые шестеренки и ржавые пружины. Бывший схоласт какой-то заштатной академии, изгнанный не то за ересь, не то за попытку доказать теорему о бессмысленности бытия с помощью запрещенных логических конструкций и бутылки мандрагоровой настойки. Он вертел в длинных пальцах оловянную кружку с пойлом, которое хозяин называл элем, а Кремень про себя — «жидким эквивалентом метафизической ошибки».

— Вселенная, Гвоздь, есть не что иное, как гигантская таверна «Кракен Плюнул», — изрек он тихо, глядя не на собеседника, а куда-то в точку пересечения траекторий мух над соседним столом. — Такая же бессмысленная, грязная и полная существ, чья единственная цель — переварить друг друга и произвести еще больше вони.

Второй, Гвоздь, был полной противоположностью. Широкий в плечах, как портовый бык, с лицом, обветренным и побитым жизнью, словно скала, о которую веками бились волны чужих кулаков и неблагоприятных обстоятельств. Руки его, похожие на корневища старого дуба, покоились на столешнице, готовые в любой момент превратиться в молоты. Шрам, пересекавший его левую щеку от уха до подбородка, побелел от злости. Он отхлебнул из своей кружки с таким звуком, будто гравий сыпался в пустую бочку.

— Опять ты за свое, Кремень, — пробасил он. — Вселенная — она большая. А эта дыра — маленькая. И воняет сильнее. Нам бы из нее выбраться, а не философствовать про вонищу вселенского масштаба. Деньги где?

За соседним столом матрос с татуировкой морского змея, обвивающего его шею, громко рассказывал о своих приключениях в Бухте Разбитых Черепов.

— Клянусь бородавкой на заднице Морского Владыки! Их было не меньше дюжины! Все с ножами, длинными как мой... эээ... меч! — он сделал характерный жест, вызвавший смех собутыльников. — Но я им показал, что значит связываться с Косым Ларсом!

Кремень перевел взгляд на Гвоздя. В его глазах на секунду мелькнуло что-то вроде иронии, смешанной с усталостью от необходимости объяснять очевидное примату.

— Деньги, мой друг, это концентрированное желание, овеществленная иллюзия власти над хаосом. Они как морские волны — кажутся чем-то постоянным, но на самом деле всегда в движении, всегда ускользают сквозь пальцы. В данный конкретный момент наш прилив сменился отливом.

— Короче, денег нет, — Гвоздь стукнул кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули, а пара особо нервных личностей за соседним столом схватились за рукояти ножей. — А этот чертов Хрыплый ждет свое золото к закату. Иначе, говорит, скормит нас своим ручным спрутам. Я видел его спрутов, Кремень. Они мне не понравились. Слишком много щупалец и отсутствие чувства юмора.

Трактирная девка с усталыми глазами и удивительно белыми зубами (единственное чистое, что было в этом заведении) принесла им тарелку с чем-то, отдаленно напоминающим рагу. По поверхности похлебки плавали подозрительные комки жира, а запах наводил на мысли о протухшей рыбе и носках давно немытого моряка.

— Сегодня особенное блюдо, — подмигнула она Гвоздю. — Хряк клянется, что это морской окунь, но я бы поставила на крысу, которая слишком долго жила рядом с морем.

— Спасибо, Марта, — Гвоздь улыбнулся ей, обнажив неровные зубы. — Как твоя мамаша?

— Все кашляет. Этот проклятый туман из болот Гнилых Клыков никак не рассеется. Говорят, там опять что-то шевелится, — она понизила голос. — Старый Вирт, который живет на окраине, клянется, что видел огни над трясиной и слышал пение на древнем языке.

— Наверное, опять напился своего самогона из водорослей, — хмыкнул Гвоздь.

— Может и так, — она пожала плечами и отошла к другому столу.

Хрыплый был местным ростовщиком, коллекционером долгов и, по слухам, пальцев должников. Его спруты были не метафорой, а вполне реальными обитателями мутного аквариума в его конторе, и кормил он их действительно не только креветками. Поговаривали, что Хрыплый заключил сделку с морским дьяволом, который наделил его способностью дышать под водой и разговаривать с морскими тварями. Правда это или нет, но многие клялись, что видели, как он часами сидит, погрузив голову в аквариум, и что-то бормочет, а щупальца его питомцев ласково обвиваются вокруг его шеи.

Кремень вздохнул.

— Да, спруты Хрыплого — это аргумент, против которого моя диалектика бессильна. Нужна идея. Быстрая, дерзкая и достаточно безумная, чтобы сработать. Что-то вроде попытки продать Патриарху Семибожия абонемент в бордель.

Гвоздь поскреб небритый подбородок, на котором щетина росла так густо, будто пыталась компенсировать недостаток растительности на голове. Лысина его блестела в тусклом свете свечей, как начищенная медная монета.

— Есть одна байка, — проговорил он медленно, понизив голос. — Старый Фингал вчера в «Беззубой Акуле» трепался. Пьяный был в стельку, как утопленник. Про Остров Пепла и Слезы Кракена.

Из дальнего угла донесся звон разбитого стекла и громкие проклятия. Двое моряков, судя по одежде с разных кораблей, схватились за ножи. Один, с серьгой в виде акульего зуба, прижал другого к стене, приставив лезвие к горлу.

— Ты назвал "Соленую Деву" старым корытом? Да ты знаешь, щенок, сколько штормов она пережила? Она быстрее твоего сраного "Морского Шила" в два раза!

— Заткнись, Крюк! "Шило" обходит любое судно на этих водах! Капитан Крысиный Глаз может...

Хряк выскочил из-за стойки с дубиной, больше похожей на корабельную мачту, и одним ударом отправил обоих драчунов на пол.

— Еще одна драка — и кормить вас буду своим крысиным рагу через задницу! — прорычал он, и таверна снова погрузилась в относительное спокойствие.

Кремень чуть подался вперед. Остров Пепла был полумифическим местом где-то в Неизведанных водах, вулканическим обрубком суши, вечно окутанным дымом и дурной славой. А Слезы Кракена… это была легенда из тех, что рассказывают шепотом после третьей бутылки, когда мир кажется пластичным, а законы физики — необязательными к исполнению. Говорили, что это не камни, не жемчуг, а нечто иное — застывшие капли чистого давления из бездонных глубин, эссенция первобытного ужаса и могущества морского чудовища. Кто ими обладал, тот якобы мог видеть подводные течения судьбы, скрытые рифы чужих мыслей и даже заглядывать в Бездну, из которой, по мнению некоторых философов, и вылез весь этот бардак под названием «реальность».

— Слезы Кракена? — Кремень скептически изогнул бровь. — Это из разряда сказок про русалок с тремя бюстами и золотыми зубами. Фингал скорее найдет свою потерянную совесть, чем эти Слезы.

Через грязное окно таверны Кремень заметил, как по улице проехала карета, запряженная четверкой вороных лошадей. Необычное зрелище для Порт-Скверны, где богатые люди предпочитали не показываться. На дверце кареты красовался герб — черный скорпион на красном фоне. Герб Торговой Гильдии Карминных Островов, самой могущественной и беспощадной торговой организации в этих водах.

— Гильдейцы, — прошептал кто-то за соседним столом. — Не к добру они здесь.

— Может, и сказки, — не сдавался Гвоздь. — Но Фингал божился, что у него есть кусок карты. Настоящей. Говорит, выменял у какого-то доходяги с пиратского бригантины «Моржовый Клык», который подыхал от гнилой воды и плохих предчувствий. Фингал собирался продать карту заезжему купцу, но тот, видать, передумал, когда увидел рожу Фингала при свете дня. Теперь Фингал сидит без денег и с картой, которая ему нужна, как рыбе зонтик.

Через таверну проковылял старик с деревянной ногой, держа в руках миску с похлебкой. Его лицо напоминало карту, на которой каждая морщина обозначала пережитый шторм или схватку с пиратами.

— Слышь, Хряк, — прокряхтел он, обращаясь к хозяину. — Говорят, Черный Барон снова видели у Туманных Скал. Трехмачтовый корабль с черными парусами и командой мертвецов.

— Заткнись, Кривой, — буркнул Хряк. — Твой Черный Барон утонул сто лет назад. Это просто контрабандисты балуются, пугают честных моряков.

— Нет, клянусь глазом Морского Дьявола! Рыбаки с Крабьего мыса видели его собственными глазами! Говорят, корабль светился зеленым огнем, а на палубе танцевали скелеты!

— Ага, и русалки им подпевали, — хмыкнул Хряк. — Допивай свою бурду и не морочь людям головы.

Кремень задумался. Ситуация была отчаянной. Долг Хрыплому висел над ними Дамокловым мечом, а перспектива стать кормом для спрутов не прельщала даже его, философа, склонного к фатализму. Слезы Кракена звучали как бред сумасшедшего, но в этом мире безумие иногда оказывалось самой короткой дорогой к успеху. Или к быстрой и мучительной смерти, тут уж как повезет. Это было похоже на попытку поймать черную кошку в темной комнате, особенно если кошки там нет, но сам процесс поиска мог оказаться достаточно увлекательным, чтобы забыть о спрутах Хрыплого.

Снаружи послышался шум — крики, топот ног, звон оружия. Дверь таверны распахнулась, и внутрь ввалился человек в рваной одежде, с лицом, перекошенным от ужаса.

— Стража! — выдохнул он. — Облава! Ищут контрабандистов с "Соленого Пса"!

Таверна мгновенно пришла в движение. Несколько человек бросились к черному ходу, кто-то нырнул под столы, а Хряк с невероятной для его комплекции скоростью метнулся к полке с бутылками, нажал на что-то, и часть стены отъехала в сторону, открывая тайный проход.

— Быстрее, вы, крысиные отродья! — рявкнул он. — Кто не успеет — сам виноват!

— Где этот Фингал сейчас? — спросил Кремень, и в его глазах блеснул огонек, похожий на отражение пожара в темной воде.

— Наверное, там же, в «Беззубой Акуле». Пытается продать свою печень по частям, — буркнул Гвоздь. — Но если там облава...

— Тогда идем. Возможно, нам удастся приобрести артефакт картографии по цене недельного запоя. Главное — опередить других любителей морских сказок и чужих несчастий. В этом городе, если кто-то упал, его не поднимают, а обыскивают карманы.

Они поднялись, оставляя на столе недопитое пойло, которое все равно больше походило на растворитель для иллюзий. Марта, проходившая мимо с подносом, полным грязных кружек, бросила на Гвоздя тоскливый взгляд.

— Уходите? А как же рагу?

— Оставь его крысам, милая, — подмигнул ей Гвоздь. — Они оценят родственную плоть.

— Придурок, — фыркнула она, но в ее глазах мелькнула улыбка.

На улице шум усиливался. Со стороны порта доносились крики и звон оружия. Над крышами домов поднимался дым — похоже, где-то начался пожар. Типичный вечер в Порт-Скверне.

Выходя из «Кракена Плюнул» на улицу, Кремень вдохнул смрадный воздух Порт-Скверны и поморщился. Мимо них пробежала группа оборванных детей, преследуемых тощей собакой. Дети хохотали, размахивая чем-то, похожим на кость. Собака лаяла с яростью, граничащей с отчаянием.

На углу улицы старуха-торговка все еще сидела со своими амулетами, невозмутимая, как скала среди бушующего моря. Ее выцветшие глаза уставились на Кремня, и он почувствовал странный холодок, пробежавший по спине.

— Ищешь то, что скрыто в глубинах, умник? — прошамкала она беззубым ртом. — Берегись. Бездна смотрит в тебя, когда ты смотришь в нее.

— Заткнись, карга, — буркнул Гвоздь. — Пошли, Кремень, пока стража не добралась до этой части города.

— Знаешь, Гвоздь, — сказал он задумчиво. — Иногда мне кажется, что этот город — просто гигантский копролит, оставленный какой-то древней, больной цивилизацией. А мы — навозные жуки, которые пытаются вылепить из этого дерьма шарик своего счастья.

Гвоздь хмыкнул.

— Главное, чтобы наш шарик оказался золотым. Или хотя бы достаточно тяжелым, чтобы разбить башку Хрыплому. Пошли, философ. Пока Фингал не пропил и карту вместе с печенью.

Они свернули в узкий переулок, где из открытых окон доносились звуки ссор, любовных утех и пьяных песен — симфония Порт-Скверны, которая никогда не затихала. Крысы шмыгали под ногами, а из темных углов на них смотрели голодные глаза тех, кто всегда готов был перерезать глотку за пару медяков.

Вдалеке прогремел гром, и на город обрушился внезапный ливень, смывающий грязь с улиц в море, которое давно смирилось с ролью сточной канавы для человеческих пороков и отходов. Дождь в Порт-Скверне всегда пах солью, ржавчиной и несбывшимися мечтами.

И они растворились в кривых, вонючих венах Порт-Скверны, два отчаянных жука в поисках своего шарика в гигантском копролите бытия.