Сложи своего последнего журавля

– Здравствуй! – внезапно услышала девочка бесстрастный голос, от которого в груди у неё тут же всё сжалось в тугой узел. Ей захотелось спрятаться в тёмный угол и плотно зажмурить глаза, прикрыв уши маленькими ладошками. Страшно. До дрожи в коленках было страшно слышать этот голос, пронизывающий и холодный, принадлежащий то ли девочке, то ли мальчику, доносящийся словно из могилы.

– Здравствуй, Соня! – снова послышался этот жуткий голос. И в следующий миг помещение словно озарилось тысячей свечей, хотя ни одной девочка так и не увидела. Однако колебание огня постоянно отражалось в зеркалах, от чего возникало дурманящее чувство – пол так и норовил уйти из-под ног. Увидев этот бесконечный коридор огромных зеркал, Соня так и застыла с приоткрытым ртом, чувствуя, как медленно холодеет от ужаса кончик носа. Её пронзило дурное предчувствие, как будто накрыло волной тёмного ужаса. В первые секунды она даже не заметила зеркало, расположенное прямо напротив неё, единственное, не стоящее в хороводе своих жутких друзей, танцующих в ритме колебаний огонька невидимых свечей. И лишь когда она перевела взгляд на это зеркало, сердце бешено заколотилось о рёбра, а спина покрылась мурашками. Волнение будоражило под кожей и в груди, дыхание сбилось, стало прерывистым. Из зеркала на неё смотрела она сама – вот только было в отражении что-то пугающее и отталкивающее, от чего хотелось попятиться в надежде, что позади нет стены, а лишь – бескрайние зовущие луга.

– Здравствуй, – как-то глупо и неразборчиво прошептала одними губами Соня, не издавая при этом ни звука, но, кажется, отражение прекрасно поняло её в этот момент. Оно улыбнулось лишь одним уголком губ, от чего колени у девочки тут же подкосились, и она еле удержала себя на ногах, изо всех сил цепляясь за обрывки сознания, пытаясь не упасть в обморок.

– Теперь уже поздно убегать, – медленно, тем же холодным голосом продолжило говорить отражение. Голосом чужим, не принадлежащим Соне. – Ты сама меня позвала, зажигая свечу. Разве не помнишь?

И в голове тут же пронеслись роем воспоминания. Как она приехала на летние каникулы в деревню. Как бабушка ушла к подруге. Как сама залезла на чердак и нашла запылённое зеркало, неловким движением провела по его поверхности пальчиками, оставляя после себя дорожку на пыльном поле. Как спустилась обратно в кухню и нашла там старую свечку, которую бабушка хранила на всякий случай. Как зажгла её. Как поднялась обратно на чердак. И как испугалась собственных глаз, отразившихся в огромном зеркале в свете огонька, будто затягивающем в болото.

Соня неловко кивнула, потупив взгляд, и завела руки за спину, смыкая пальцы в замок.

– Вот видишь, – улыбнулась девочка из зеркала. – Я тебя не обманываю. Лучше расскажи, что произошло. Я вижу, как ты печальна.

Соня медленно оторвала взгляд от пальцев ног, которые демонстративно рассматривала, и с интересом посмотрела на отражение, будто надеясь увидеть в этой улыбке ответ на вопрос: «Можно ли верить девочке в зеркале или же нет?»

Неизвестно, что именно пробудило в этот момент в Соне доверие к незнакомке: её внешний вид, словно у сестры-близняшки, таинственная атмосфера и витающая в воздухе магия, надежда на обретение друга, а может, простая детская наивность. Соня подалась вперёд, словно влекомый волнами парус, и прикоснулась пальцами к холодной зеркальной раме, обхватывая её и чувствуя, как деревянные стружки, давно отшелушившиеся от изделия, больно впиваются в её нежную ладонь.

– Ты мне поможешь? – с мольбой в голосе спросила она. В этот моментСоня почувствовала, как на глаза навернулись слёзы, которые она тут же зло сморгнула. Однако ощущение увлажнённых ресниц не покидало её головы. – Ты мне, правда, поможешь? – цепляясь за слова девочки из зеркала, как за соломинку, снова спросила она глазами ангела, большими и искренними.

– Конечно, – по-доброму улыбнулось в ответ отражение. – Только расскажи мне, что тебя волнует.

Несколько секунд Соня недоверчиво смотрела на девочку, после чего её глаза лихорадочно забегали по зеркальному коридору то влево, то вправо. Она будто взвешивала в свои семь лет все за и против, то и дело закусывая нижнюю губы в раздумьях:

– Со мной никто не общается в классе, – прошептала Соня, снова потупив взгляд и бессильно опустив руку, обдирая тонкую кожу о раму. Её губы задрожали, и на глазах снова выступили слёзы. – Они считают, что я странная. А мальчишки ещё и обзывают зубрилой! – в сердцах всплеснула руками девочка, со злостью сжимая ладони в кулаки, даже не обращая внимания на ноющую боль в правой руке. – А я так сильно хотела пойти в школу. Думала, что смогу найти там хороших друзей. А никто… – слезинки, скатываясь по щекам, уже падали на её ключицы градом; девочка хлюпала носом, неистово повторяя одно и то же слово, – …никто не хочет со мной дружить!

Всё это время отражение смотрело на неё жалостным взглядом, чуть наклонив голову вбок. Казалось, если бы оно могло, то тут же преодолело бы зеркальную преграду рукой и, в порыве успокоить, положило бы ладонь на шелковистые волосы плачущей Сони. Но оно не могло.

– Не плачь, – холодным, но уже не вызывающим такую бурю противоречивых эмоций голосом проговорила девочка из зеркала. – Я обещала – значит, я помогу. Тебе надо всего лишь сложить из бумаги тысячу журавлей и загадать желание. И оно обязательно исполнится. Можешь загадать хоть тысячу друзей! Обещаю – они тут же у тебя появятся!

– Правда? – не верящим шёпотом проговорила Соня, поднимая заплаканные глаза на собственное отражение, которое в ответ лишь мило улыбнулось и ответило:

– Правда.

***

– Сколько лет прошло с нашей последней встречи? – растянуло губы в приветливой улыбке отражение, взглядом показывая, что обняло бы худощавую девушку с ярким макияжем и волосами цвета морской волны, если бы их не разделяла зеркальная гладь. – Даже не верится, – продолжало оно. – Два? Три? Пять?

– Десять, – резко, словно отрезала, ответила девушка, плюхаясь на стул, который принесла на чердак давным-давно, еще когда гостила у бабушки в начальной школе.

– Десять… – вторило ей отражение, презрительно улыбаясь. В его глазах сейчас бушевали дьяволята, танцующие в ритме танго. Вместе с отражёнными волосами это выглядело довольно жутко – этакая Горгона Медуза в Зазеркалье. – И за эти десять лет ты ни разу не вспомнила обо мне. Мы ведь были с тобой так дружны тем летом, Соня.

Услышав свое имя, девушка лишь скривилась, после чего засунула одну руку в карман так, что сквозь ткань чётко обозначились костяшки пальцев.

– Софи, – произнесла она почти спокойно, лишь сжав челюсти чуть сильнее, чем обычно. – Теперь друзья зовут меня Софи.

– Друзья? – внезапная ухмылка растянула губы отражения. – А мне казалось, что у тебя их нет.

– Не было, – кивнула Софи в подтверждение этих слов. – Но потом я вернулась в город из деревни и пошла во второй класс. К нам перевелась Настя, весёлая девчонка. И знаешь, мы с ней хорошо сдружились. Вместе начали заниматься лёгкой атлетикой, вместе решать домашнюю работу и гулять…

– Если всё так было хорошо, то почему ты сейчас здесь? – снова усмехнулось отражение, демонстративно закатывая глаза. – Неужели, всё-таки что-то в твоей новой сахарной жизни пошло не по плану? Появилось новое желание? – и на последнем слове взгляд девушки с волосами цвета морской волны по ту сторону зеркала резко переместился на Софи. Он был каким-то жадным и поглощающим всё вокруг. В нём читалось зарождающееся безумие. Но девушка не заметила этих эмоций. Она смотрела на свои босые пальцы ног и закусывала нижнюю губу, как когда-то в детстве; пытаясь собрать в кучу мысли, которые, словно петарды, носились и взрывались в её голове. Она тяжело вздохнула, надеясь привести чувства в порядок, и произнесла. Собственный тон ей понравился. Несмотря на всю ту бурю эмоций, что сейчас бушевала внутри и била в её грудную клетку, голос не выражал ничего конкретного:

– Да, у меня появилось новое желание.

Софи, сидевшая по ту сторону зеркала, закинула ногу на ногу и, посмотрев на девушку сверху вниз, хотя и располагалась ровно напротив, произнесла:

– Удиви.

Вот только голос отражения не был безэмоциональным, как у девушки. В нём читалось пренебрежение и какое-то еле уловимое счастье.

Софи же в этот момент снова, как в детстве, мысленно перешагнула через себя, чтобы раскрыть душу, запертую когда-то на семь замков, и попросить о том, чего больше всего желала:

– Понимаешь, я не смогла пройти отбор в команду по лёгкой атлетике. Не могу себя представить простой студенткой физкультурной академии. Я ведь… – она запнулась на несколько секунд, беспорядочно мотая головой, словно теряясь в пространстве. – Я ведь могу представлять страну! Я могу! – Софи продолжала и продолжала отрешённо повторять своё желание, поддерживая голову руками, опершись локтями на колени. В какой-то момент она не выдержала и заплакала. Её спину начало бить мелкой дрожью, а ладони тряслись, будто от холода. Было больно. Очень больно. Ведь она, и правда, была достойна. Но в последний момент удача просто отвернулась от неё. Так бывает. – Ты же поможешь мне, правда? – спросила она, когда немного успокоилась, в надежде подняв на отражение глаза ангела, всё такие же большие и искренние.

– Конечно, помогу, – с небольшой грустью в голосе ответило отражение. – Как и было обещано... Помню, тебе ещё около восьмисот журавликов осталось?

– Да, около того, – отрешённо кивнула Софи, растянув губы в неискренней улыбке. Но, главное, у неё появилась надежда. А надежда иногда многое решает.

Софи, наконец, подняла на уровень глаз ладонь, которую до этого боялась засунуть в карман, тем самым помяв листочек бумаги, который принесла с собой, как в старые времена. Она с интересом посмотрела на него, будто видела впервые. Когда в последний раз она это делала? Десять лет назад? С того момента, как она перешла во второй класс, почему-то страшно было складывать эту гордую и красивую птицу. Помнится, мама как-то спросила: «А ты умеешь делать какие-нибудь фигурки из бумаги?» И дочка сразу (наверное, слишком резко) ответила: «Нет».

Софи свернула квадрат по диагонали, потом ещё раз и тут же привычным жестом развернула. И чем дальше она складывала, тем на душе становилось спокойнее.

***

– И десяти лет не прошло, – насмешливым взглядом одарила Софи близняшка из зеркала. На этот раз в нём уже отражалась взрослая девушка. Макияж всё ещё оставался ярким, но оттенки радуги сменились коричневым и бежевым. Волосы теперь были окрашены в тёмно-каштановый цвет. А подростковая безразмерная толстовка и штаны-шаровары сменились водолазкой под горло и обтягивающими джинсами. Вот только глаза были всё теми же – большими и искренними.

– Всего четыре, – натянуто улыбнулась Софи одним уголком губ, даже не смотря в зеркало. Она привычно села на старенький стул посреди зеркального коридора, в котором всё так же танцевали языки маленького огонька свечки, которую девушка каждый раз зажигала, поднимаясь на чердак. Бабушка уже плохо ходила, поэтому сюда не заглядывала. Обязанность убираться здесь она возложила на свою единственную внучку, которая каждое лето всё так же приезжала к ней в гости.

– А будто целая вечность прошла, – продолжало смотреть орлиным взглядом на Софи отражение, скрестив руки на груди и недовольно сложив губы в узкую полоску.

– Да… – с придыханием ответила девушка, опустив взгляд и нервно царапая большие пальцы рук. Губы девушки сложились так, будто ей хотелось что-то сказать, однако она не произнесла ни слова. Отражение же даже бровью не повело. Лишь неотрывно смотрело всё с тем же недовольным прищуром, будто пыталось вытащить что-то из головы своей собеседницы. Так они и сидели, молча, около получаса.

Наконец, отражение не выдержало и, гневно всплеснув руками, вскочило со стула и вцепилось, словно разъярённое животное, в раму по ту сторону зеркала:

– Что? Что ты хочешь от меня? – завопило оно, вмиг оглушая Софи. Его голос разнёсся по комнате раскатом грома, эхо тут же покорно отозвалось: «Меня… меня…». И от этого эха у Софи словно выбили землю из-под ног. Если бы она не сидела в этот момент, то обязательно бы упала. Девушка, словно загнанный охотниками зайчик, вжалась в спинку стула и со страхом посмотрела на собственное отражение, которое в этот момент было похоже на неё лишь одеждой. Софи почувствовала, как по её шее скатилась капелька пота, оставляя после себя орду мурашек. Почему-то в этот момент ей пришло в голову, что голос был всё таким же, как и в их первую встречу – пронизывающим, доносящимся словно из могилы. Только теперь в нём читались эмоции и он умело проникал под кожу скальпелем, разъедая там всё без остатка, словно яд. Страшно. До дрожи в коленях было страшно слышать этот голос.

– Я… – еле слышно проговорила Софи, пытаясь сдержать подступающие слёзы и до боли вцепляясь заледеневшими пальцами в сиденье стула. Она застыла с приоткрытым ртом, чувствуя, как сердце галопом стучит в ушах. В её глазах на мгновение мелькнула тень отчаянья. Тут же в голове возникла чёткая картинка: отражение с криком раненого тигра вырывается из оков зеркала и на бешеной скорости, словно молния, подлетает к ней и душит, обхватив ледяными пальцами её тонкую шею. Но было тихо. И как только пелена спала с глаз Софи, она поняла, что отражение снова сидит на стуле, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, тем самым словно пытаясь полностью закрыться от этого мира. Тишина. Звенящая тишина теперь наполняла комнату. И лишь прерывистое дыхание Софи время от времени нарушало её покой. Глаза девушки были пугливо прикованы к застывшей словно во времени и пространстве девушке. Отражение не шевелилось. И тут оно резко открыло глаза и впилось взглядом, словно иголкой, в Софи:

– Если чего-то хочешь от меня, то просто сложи тысячу журавликов. Сколько тебе ещё осталось? Шестьсот? Больше? Сложи!

Софи судорожно сглотнула, а после потянулась дрожащей рукой вниз за заготовленным квадратом.

Ещё один журавлик.

Нужно сложить хотя бы его.

Потом будет легче.

***

Женщина стояла перед зеркалом, прислонившись к нему лбом, и плакала. Она вцепилась своими пальцами в старую раму, подсознательно надеясь таким образом избавиться от боли, которая сейчас раздирала на части её сердце. Деревянная рама уже успела нещадно растереть в кровь загрубевшую кожу спортивного тренера, а ногти… ногти были и так уже все искусанные, без маникюра. Женщина сама их сгрызла за последние дни, пытаясь унять беспорядочно сражающиеся друг с другом мысли, вызывающие в душе только злость и страх.

Наконец, она немного успокоилась и подняла заплаканные глаза, с мольбой посмотрев на собственное отражение, которое, как ему и следовало, повторило за оригиналом каждое движение с абсолютной точностью, не отстав при этом ни на секунду.

– Почему, – дрожащим, срывающимся голосом прошептала женщина, – Почему ты не зовёшь меня, как он, Соней? Почему ты не можешь стать им?

Но отражение продолжало копировать каждое мимолётное движение и злорадно молчать. Оно словно хотело тем самым подчеркнуть все страдания Софьи, всю её боль, показать, как она беспомощна и как неистово нуждается в чьей-то поддержке. По крайней мере, именно так казалось в тот момент женщине. Она думала, что всё это происходит сейчас не с ней. Она буквально ощущала, как отключаются мозги, как мысли наворачиваются ниткой на клубок, словно по замкнутому кругу, заставляя девушку беспомощно кричать про себя, надрывая горло и моля мир о пощаде, а потом – срываясь, будто в бездну, проклиная всё и всех, задавая лишь один вопрос: «Почему это произошло именно с ней?» Она чувствовала себя изломанной марионеткой, которую какой-то старый волшебник ради забавы превратил в человека. Только нитки спутались, и теперь за них могли дёргать все кому не лень, доводя эмоции женщины до предела. А она ничего не понимала, лишь беспомощно хлопала глазками и продолжала свой странный рваный пляс под весёлую мелодию на сцене.

– Ты хочешь, чтобы я сложила тысячу журавликов? – медленно проговорила пересохшими от стресса губами Софья, вглядываясь в глаза своего отражения, как в бездну. И в этот момент она заметила в ней какую-то эмоцию, которая не принадлежала ей. Что это было? Она не хотела знать. Главное – она смогла пробудить нечто, готовое ей помочь. И неважно, какую цену придётся заплатить за это желание! Она была готова на всё!

– Я сложу их, – быстро заговорила женщина и, словно теряя рассудок, начала повторять эту фразу вновь и вновь. Её руки била мелкая дрожь. Софья начала неосознанно качаться туда-сюда. И если бы часы сейчас находились на чердаке, то она бы стала их секундной стрелкой.

Но всё это не могло продолжаться слишком долго. В какой-то момент Софья затихла и медленно скатилась вниз, обдирая в кровь уже не только пальцы, но и сами ладони. Осев на пол, женщина медленно развернулась, облокотившись спиной на холодное, вытягивающее душу стекло, и откинула голову. Наконец, она разомкнула онемевшие пальцы и несколько раз сжала и разжала их, чтобы восстановить кровообращение. Под ногтями тут же закололо. Ей ничего не хотелось говорить в этот момент. Софья просто закрыла глаза, до боли сжимая губы и закусывая нижнюю до крови. Она пыталась сдержать слёзы. Из последних сил. Но в носу всё-таки отчаянно закололо и глаза опалило адским огнём. Софья яростно всплеснула руками, выдохнула через рот и бросила досадливый взгляд на одно из своих отражений в этом зеркальном коридоре, будто оно было повинно во всех её страданиях.

– Что случилось? – внезапно услышала из-за спины она знакомый холодный голос. Страшно было повернуться и осознать, что женщина, отражающаяся в зеркале, не она. По спине пробежали мурашки, и Софья судорожно сглотнула появившийся в горле комок. Дышать вдруг стало очень тяжело: воздух в одно мгновение стал липким и горячим. Но она пересилила себя и начала говорить (всё-таки она пришла сюда именно за этим):

– Его больше нет.

– Кого? – словно издалека донёсся до неё вопрос.

– Андрея, – снова надломился голос женщины, и она резко опустила голову, пряча её в ладони. Какое-то время на чердаке стояла гнетущая тишина. Возможно, отражение и хотело спросить, чьё имя назвала женщина, но это было бы слишком бестактно, поэтому оно молчало. Наконец, Софья оторвала взгляд от ладоней и заговорила:

– Моего мужа. В прошлый раз, когда к тебе приходила, я хотела сказать, что безответно люблю его. Представляешь, оказывается, я ему нравилась. Надо было всего лишь подойти и признаться. Помню, столько храбрости для этого понадобилось, но я смогла. Он сам боялся заговорить, такой стеснительный, немного замкнутый. Мы ведь с ним очень похожи, – на долю секунды губы Софьи озарила улыбка, однако почти тут же исчезла. – Были. А теперь его нет. Разбился несколько дней назад. Возвращался домой, ко мне и нашей дочке. Ей ведь всего пять. – Софья резко втянула носом воздух и снова заплакала. – Я её у мамы оставила, а сама сюда приехала. Не знаю, что теперь делать. Я, правда, пытаюсь смириться, но… не могу. После того, как узнала, словно пропасть образовалась в груди. Ты же сможешь её заполнить? Сможешь его вернуть в этот мир? – прошептала Софья и, осмелившись и пересилив себя, повернулась к зеркалу. Отражение, словно всемогущий бог, восседало на стуле, закинув ногу на ногу, и усмехалось одним уголком губ:

– Я всё могу. Ты же знаешь.

Софья неосознанно закивала и провела порезанными пальцами по холодной гладкой поверхности, оставляя кровавую полоску на стекле.

– Знаю, – словно зачарованная кукла, повторила она безэмоциональным голосом. – Поэтому я здесь.

Отражение уже не смотрело на Софью, оно словно пожирало взглядом то место, где остался след крови, готовое сорваться в любой момент. Как искусный гипнотизёр, оно продолжало заколдовывать свою марионетку монотонным голосом:

– Тогда что ты должна сделать?

– Сложить тысячу журавликов.

***

– Здравствуй! – бесстрастным и уверенным голосом произнесла пожилая женщина, с трудом поднявшаяся на чердак. Она села на стул, который давно уже покосился и нуждался в надлежащем ремонте, и, наконец, скользнула взглядом по зеркальному коридору. Впервые она чувствовала себя здесь так уверенно, словно была хозяйкой положения. И ей это нравилось. Приятное тепло растеклось по телу, на плечи навалилось странное спокойствие, смешанное с лёгким и приятным волнением, и старушка позволила себе улыбнуться.

– Здравствуй, Соня! – нарушил её медитацию знакомый голос. Женщина медленно перевела взгляд на своё отражение и не узнала себя. Нет, это была не она. Или она? Неужели, она, правда, была такой? Скрюченной в три погибели, со скрипучим голосом, смотрящей прожигающим взглядом на весь мир. Её седые волосы были собраны на затылке в тугой пучок, а плечи покрывала старая потёртая шаль. Почерневшими ногтями женщина в отражении впилась в деревянную раму, словно хотела оторвать от неё кусок. И если бы Софья не прожила на этой земле уже столько лет, этот образ в свете танца маленькой свечи обязательно приходил бы теперь ей в кошмарах.

– Здравствуй, – как-то глупо повторила за своим отражением Софья, не совсем понимая, что именно ей сказать дальше. Идя сюда, она продумала каждую фразу, каждую мелочь, а сейчас в голове будто образовался вакуум. Пустота. Что бы она сейчас ни сказала – всё будет не так. – Мне уже поздно убегать, – как-то неловко улыбнулась пожилая женщина. – Я сама тебя позвала, зажигая свечу. Ещё тогда, в детстве. Помнишь?

– Как такое забыть? – прошипело в ответ ей отражение.

– Рада, что мы думаем одинаково, – снова улыбнулась Софья. И в её голове тут же пронеслись роем воспоминания. Как она впервые поднялась на этот чердак и зажгла свечку. Как загорелась идеей, что таинственное отражение поможет ей обрести новых друзей. Как складывала своего первого журавлика здесь, прямо перед зеркалом. Как мечтала попасть в команду и не хотела становиться тренером. Как всё-таки стала тренером по лёгкой атлетике и поняла, что об этом всегда мечтала, просто не осознавала. Как хотела, чтобы парень, который ей понравился, обратил на неё внимание. И как потеряла сначала бабушку, а потом и любимого, оставшись вдовой с малолетней дочкой. И как жила дальше… Как смирилась с его уходом и как побоялась сложить самого последнего журавля, вовремя опомнившись, что нельзя вернуть умерших – это не принесёт счастье.

– Я ведь каждый раз просто искала в тебе спасение, – наконец, произнесла женщина, посмотрев на своё отражение, сегодня, по-настоящему, взбешённое. – Верила, что ты сможешь исполнить всё, что я пожелаю. А у меня уже было всё, о чём можно было только мечтать. А чего не имела, могла добиться своими силами. Но спасибо, правда, спасибо, за то, что всегда меня мотивировало бороться и дальше жить.

– Но я действительно могу исполнить любое твоё желание, – взревела, словно раненое животное, Софья из зеркала. Её взгляд стал метаться по зеркальному коридору. Казалось, ещё чуть-чуть ‒ и она просто упадёт на пол без чувств. Неизвестно, сколько бы эта пытка продолжалась, если бы комнату не огласил спокойный голос женщины, сидящей на стуле:

– Я знаю.

Отражение удивлённо замерло на месте.

– Именно поэтому я здесь, – продолжила Софья. – У меня есть желание. И мне осталось сложить всего одного журавлика.

– Правда? – не веря прошептало отражение, с мольбой посмотрев на неё. В этот момент оно почувствовало, как на глаза наворачиваются слёзы, а через несколько секунд несколько слезинок уже скатилось по щекам. – Правда, хочешь загадать желание? Тогда сложи своего последнего журавля, – цепляясь за слова старушки, как за соломинку, проговорило оно.

И Софья посмотрела на отражение, которое когда-то её пугало, а сейчас казалось жалким. Сделав короткий вдох, она встала со стула, который протяжно скрипнул, и медленными шажками подошла к зеркалу. Грациозно, несмотря на возраст, подняла худощавую руку и прикоснулась пальцами к холодной раме. Всё в ней было знакомо. И почему-то вмиг стало больно. Словно сейчас ей предстояла прощальная встреча с близкой подругой. Впервые за столь долгое время они были так близко друг к другу. Она не была уже той юной маленькой девочкой. Многое прошло, многое переменилось… И лишь глаза ангела, большие и искренние, всё так же смотрели на этот мир.

– Конечно, – по-доброму улыбнулась старушка своему отражению. И тут же с её губ спала эта милая улыбка. Она замахнулась рукой и ударила кулаком точно в центр зеркала. Сотни трещин исполосовали холодную гладь. Отражение неверящим взглядом посмотрело на женщину, словно пытаясь понять, почему она вдруг так поступила. – Я мечтаю о том, чтобы больше тебя не видеть, – добавила, прошипев сквозь зубы, пожилая женщина. И в эту же секунду осколки зеркала со звоном осыпались на пол. Почти сразу, будто по чьей-то указке, распахнулось небольшое окошко, и на чердак проник пронизывающий февральский ночной ветер. От резкого порыва маленький огонёк единственной свечки тут же затух, а Софья, только сейчас ощутившая резкую боль от пореза, инстинктивно схватилась другой рукой за рану. Она закусила нижнюю губу и притянула раненую руку к груди, словно пытаясь так заглушить боль. Поёжившись то ли от боли, то ли от холода, старушка закуталась в новую, недавно подаренную дочкой шаль, а после еле дошла до свечки и зажгла её, достав коробок спичек из халата. Бережно прикрыв огонёк от ветра ладонью, она села прямо на пол и поставила свечку прямо перед собой, надеясь успеть закончить дело до того, как она снова потухнет. После чего достала из другого кармана заготовленный квадрат и медленными отработанными движениями сложила последнего журавлика. Он единственный был красного цвета. Но не от крови, испачкавшей правую ладонь, а просто потому, что бумагу Софья для него выбрала именно такого цвета. Всё-таки журавль – это символ удачи и долголетия. Пора ему, наконец, распахнуть свои крылья!

Пожилая женщина медленно встала и подошла к окошку. Ночь уже погрузила в сон всю деревню. И лишь Софья – нет, Соня, – не спала. Просовывая руку в маленькое чердачное окошко, она дарила жизнь журавлику. Нет, не последнему, тысячному. Самому первому. И почему-то в этот момент, хоть было темно, холодно и болела рука, Софья радостно улыбалась, смотря на самый прекрасный в мире полёт.