Сломанная Челюсть говорит от имени всех

Светящиеся сумерки, наполненные редким дождём, уже практически сокрыли следы, по которым он шёл… Сломанная Челюсть различал их шагов на десять вперёд, не больше.

Был сезон малой осени — хорошей воды с неба падало совсем немного, солёный песок вдоль берега реки схватился глянцевой коркой, и капли долбили её с таким звуком, будто где-то совсем рядом, не таясь, копали землю. Это отвлекало внимание, заставляло то и дело останавливаться и прислушиваться, а потому Сломанная Челюсть шёл осторожно и медленно. Дождь тоже никуда не торопился, но мешал, как мог — чернил глину по высоким склонам, смачивал хмурые каменные лбы около кромки воды, заставляя их блестеть… сам же песчаный берег реки делал рябым и пёстрым от пятен потемневшей соли.

Если бы тот, чьими следами он крался, не был обут в жёсткую обувь, оставляющую такие явные отпечатки, то Сломанная Челюсть давно бы сбился со следа. Он посмотрел влево, на светлую полосу реки — баркасы по-прежнему двигались вдоль берега с той же примерно скоростью, что и он, временами скрываясь за лохматые гривы плавучих островов. Их было то ли четыре, то ли пять — Сломанная Челюсть ещё ни разу не увидел все одновременно, чтобы быть уверенным в числе, но, насколько можно было разглядеть в бинокль, силуэты баркасов отличались друг от друга, и Сломанная Челюсть понимал — они идут разреженной шеренгой, перегородив реку, часто меняют курс, а оттого их траектории переплетаются, как нити в крученой веревке. Скорее всего, баркасы обыскивали молодые плавучие острова. Сломанная Челюсть не чувствовал к ним ненависти, но всё равно избегал быть на виду — расстояние до них оставалось слишком большим, а видимость слишком плохой для полной в том уверенности.

К тому же внимание приходилось постоянно делить между рекой и берегом, это порядком его выматывало…

Как он и ожидал, паломничество давалось ему с трудом. Кости болели в привычных местах, но десять часов погони заставили их болеть куда сильнее обычного — он заметно подволакивал ногу, и цепочка его собственных следов выходила рыскающей и приметной. Подумав об этом, Сломанная Челюсть переложил топор из одной руки в другую…

Словно отреагировав на это движение, один из баркасов резко поменял курс. Сломанная Челюсть больше не видел профиль его борта — баркас обратился в наконечник стрелы, нацеленный прямо на него… Спустя мгновение другой баркас проделал тот же маневр, и двинулся к берегу, пусть и не так стремительно, как первый — держась в тени лохматой растительности одного из островов. Сломанная Челюсть юркнул за камень, понимая уже, что его, скорее всего, заметили, но медля пока убегать. Он поднес бинокль к глазам. По поверхности реки плавали колонии светящейся слизи. В сочетании с сумерками они сбивали с толку зрение — трудно было следить за обоими баркасами разом, а потому Сломанная Челюсть сосредоточился на первом. С такого расстояния он различал только силуэты фигур, что были в лодке, но по их специфическим позам определил — два лучника на корме, ещё пара с копьями под прикрытием щитов ближе к носу.

Сколько человек работает на веслах, разобрать пока не удавалось — борта и развешенные по бортам щиты хорошо их скрывали. Но уже по тому, как споро баркас забирал поперёк течения, как вспарывал тугую солёную воду, Сломанная Челюсть подумал о шести гребцах и командире, что задавал ритм вёслам. Бежать от целого десятка преследователей не имело никакого смысла даже здоровому человеку, и он остался в своём укрытии, ожидая, когда они приблизятся…

Уже через пару минут визг соли, что перетиралась в уключинах, и плеск взбиваемой вёслами воды стал хорошо различим. Сломанная Челюсть поменял бинокль на топор и отодвинулся подальше в тень валуна, стараясь, чтобы камня ненароком не коснулось ничего железного. Он был взволнован, но ненависти по-прежнему не чувствовал.

Заскрежетал песок под носом баркаса — Сломанная Челюсть напрягся, сжимая оружие, но всплеска от ног прыгающих через борта людей не услышал. Они оставались в лодке, и это был хороший знак.

Он шевельнулся, и его тотчас окликнули:

— Выходи! Мы тебя видим! Ты — за камнем, похожим на отрубленную голову!

Все камни вдоль соленых рек похожи на отрубленную голову… кроме тех, что напоминают закопанного по горло в песок человека… — Сломанная Челюсть подумал так, но спорить не стал.

Их было в точности одиннадцать, он не ошибся. Лучники с кормы смотрели хмуро, но без особого интереса… лиц тех, кто держал копья, он по-прежнему не различал. Командир баркаса выпрямился ему навстречу и, открывая собственное лицо, опустил оплавленный по краям обломок огромной толстостенной трубы, который служил ему щитом.

Его лицо оказалось настолько похожим на этот щит — такое же тёмное, широкое, сплошь усеянное вмятинами и шрамами, с неровной бахромой бороды по краям, — что Сломанная Челюсть поначалу даже не заметил особой разницы.

— Я не чувствую к тебе ненависти… — сказал мужчина… как показалось, с некоторым сожалением.

— И я не чувствую ненависти к вам, — ответил Сломанная Челюсть, выходя из тени валуна под рассеянный предвечерний свет. — Я вижу — вы сильные, и я готов отвечать вам…

Он видел, как опускаются копья, вонзаясь в песок — кроме острия на каждом был крюк, и этими крюками мужчины цеплялись за берег, успокаивая ёрзающий по течению баркас.

— Ты на песке, мы в воде, — заверил его командир. — Будем смотреть за спины друг другу. Мы следим за твоим берегом, ты — за нашей водой…

— Это не мой берег, — помотал головой Сломанная Челюсть. — Я иду этим берегом с оружием.

— Хорошо, — кивнул командир. — Тогда мы выйдем на берег и будем сами следить за водой и сушей.

— Хорошо, — с облегчением сказал Сломанная Челюсть, отступая на положенные два шага.

Мужчина легко скользнул через борт, умудрившись почти не лязгнуть железом, которым был обвешан, и встал в полный рост. Он был кряжист и даже грузен — кольчуга, сплетённая из упругих металлических нитей от древних нержавеющих тросов, казалось, была ему тесной. Сплющенные полосы железа прикрывали его ключицы, делая плечи еще шире.

— Ты не выглядишь сильным, но идёшь один и с оружием, — продолжил он, подходя и оценивающе глядя на светлое лезвие и обух, сточенный в форме гранёного зуба. — У тебя хороший топор.

— Это топор моего отца, — ответил Сломанная Челюсть.

Командир перевёл на него взгляд.

— Значит, ты мстишь за отца, — понимающе сказал он. — Поэтому идёшь теми следами…

— Нет, — снова качнул головой Сломанная Челюсть. — Мой отец умер очень давно. Я не помню его лица.

— Это сын женщины… — негромко передал командир баркаса своим людям, и все они — и те, что молча стояли вокруг него на песке, и те, что остались на баркасе, — переглянулись между собой.

Сломанная Челюсть опустил голову.

Наступал самый неприятный момент разговора.

— Нет… Я сын оружия своего отца! Моя мать была из тех, к кому мы чувствуем ненависть! Мой отец пленил её во время паломничества и заставил родить меня для общины. Он умер вскоре… Меня воспитала община.

— Пусть так… Но сейчас ты идешь чужим берегом…

— Я совершаю паломничество! — сказал Сломанная Челюсть, поднимая взгляд на людей на берегу и в лодке.

Они зашевелились, задвигались разом по песку, обступая его со всех сторон.

— Ты не выглядишь готовым к этому, — строго насупился их командир. — Идущий в паломничество должен иметь силы убить как минимум двоих человек. Только тогда твоё паломничество имеет смысл. Если ты не способен убивать, то должен приносить пользу любым другим способом… Не похоже, что твоя община чтит Обычаи…

— Каждое моё слово, сказанное на этом берегу — это почитание Обычаев… — напомнил ему Сломанная Челюсть, глядя исподлобья.

— Да… — подумав, согласился тот. — Я слышу — ты говоришь, как мужчина, хотя и не выглядишь мужчиной. Но ты идёшь убивать с отцовским топором, который слишком тяжёл для твоих рук, а не молишься день и ночь богу Силы у себя в общине.

— Я поднимал молитвенные камни с самого детства, и делал это с не меньшим усердием, чем любой из вас!

Командир баркаса, сомневаясь, повёл тяжёлой челюстью.

— За мужчину говорят не слова, а поступки! — веско сказал он, — Почему же ты тогда не выглядишь сильным и готовым убивать?

Прямой вопрос прозвучал как пощечина — Сломанная Челюсть протестующе шевельнулся, и люди на берегу напряглись, контролируя цепкими взглядами малейшие его движения. Они были уже на взводе — быть может их постигла недавняя неудача, а может беда случилась с их общиной, и они искали виновников этой беды.

— Я — калека… — просто сказал Сломанная Челюсть и впервые за всё время разговора открыто обвёл взглядом обступивших его мужчин — все ли слышали?

Они слышали… лица их оставались непроницаемы.

— Да, я вижу твое лицо… и вижу, как ты стоишь… — согласно Обычаям, командир баркаса говорил за них всех. — Расскажи, как это случилось.

— Я стал таким до своего рождения, — сказал Сломанная Челюсть, приказывая себе стоять спокойно. Он рассказывал эту историю часто и уже привык к ней. — Мой отец совершал своё шестое паломничество. — Мужчины опять переглянулись и уважительно кивнули друг другу. — Он выследил тех, к кому мы чувствуем ненависть, целую группу — четверых мужчин и женщину, что была с ними. Мой отец сумел убить всех четверых, но и сам был ранен. Он не смог взять мою мать прямо на поле боя, как положено делать, но привез её в общину с надрезанными сухожилиями… Когда он оправился от ран, то взял её силой — женщины его общины всё это время пытались сломить её ненависть и заменить покорностью, но она не сломилась… Моя мать чувствовала такую ненависть к нам, что, когда подошёл срок, отказалась меня рожать. Отцу пришлось бить её, чтобы заставить, но она всё равно держала лоно крепко стиснутым. Она была готова умереть в муках, лишь бы община тех, кого она ненавидит, не стала больше даже на одного младенца.

— Она была смелой… — командир баркаса кивнул и даже оглянулся на своих людей, будто призывая их в свидетели своего уважения.

— Очень смелой, — согласился Сломанная Челюсть. — Она могла бы тихо от меня избавиться, пока не подошёл срок, и принять лёгкую смерть, раз уж оказалась бесполезной для общины. Я думаю, что отец убил бы её быстро — мать была красивой женщиной, и её трудно было продолжать ненавидеть… Но она предпочла выносить меня, чтобы показать всем, какую ненависть она чувствует! Отец отрубил ей обе кисти вот этим топором, чтобы она не могла зажимать ни рта, ни лона…, но она продолжала упорствовать, и тогда повивальным бабкам пришлось давить ей на живот, чтобы избавить от бремени… Я увидел свет, и поначалу всем казалось, что родился нормальным младенцем — сразу закричал от ненависти к ней! Но у меня были сломаны какие-то кости и они срослись неправильно — я тягал молитвенные камни, как одержимый, но не смог расти мужчиной…

Люди вокруг него одобрительно зашумели, с лязгом ударили оружием о железо своих доспехов.

— Я помню эту историю… — с заметным волнением сказал их командир. — И, кажется, помню этот топор. Наверное, я знал твоего отца… Да! Так и есть. Я был ещё мальчишкой, когда он помогал нашей общине убивать тех, кого мы ненавидим.

— Он был героем, — кивнул Сломанная Челюсть. — Его знали многие…

— И твоя мать — среди женщин иногда встречаются такие, что удивляют нас, мужчин… Жаль, что она оказалась из тех, к кому мы чувствуем ненависть!

— Мой отец так и сказал мне, когда держал на руках над телом матери. Я только родился и ещё не понимал его слов. Тогда он сказал их повивальной бабке, чтобы потом она передала мне. Я не помню лицо своего отца, но помню его слова. Поэтому я и иду сейчас чужим берегом по чьим-то следам, хотя и недостоин этого. Из уважения к силе моего отца и отваге моей матери, община позволила мне уйти в паломничество, так как рассудила — я задохнусь от ненависти, не находящей выхода, если отцовский топор будет ржаветь бесцельно… Я ответил тебе на всё, командир сильных, и больше мне нечего сказать.

Мужчины в баркасе и около него встали свободнее, по-прежнему не говоря ни слова. Второй баркас подходил к берегу, насторожённо шлёпая вёслами. В нём было ещё больше людей, чем в первом, но мужчин — только двое. Сломанная Челюсть увидел коротко стриженных подростков, чьи головы низко мелькали меж бортовых щитов — мальчики молились богу Силы, что есть мочи налегая на вёсла.

— Ты говоришь, как мужчина… — повторил командир баркаса. — Мне жаль, что ты не стал им пока…

Сломанная Челюсть промолчал — слова были излишни.

— Так как ты ещё никого не убил, то недостоин знать наши имена и не можешь задавать вопросы. Но я сам скажу тебе — мы обыскиваем плавучие острова для нового лагеря общины. Те, к кому мы чувствуем ненависть, были здесь недавно. Их несколько человек, без женщин — должно быть, они совершают паломничество. Мы не смогли их выследить, но видели однажды с воды — они выглядят сильными. Тебе не справиться с ними.

Сломанная Челюсть мрачно кивнул в ответ на это.

Второй баркас застыл, перебирая вёслами против течения в паре гребков от берега. Быстро темнело и холодало — стриженные макушки гребцов, взмокших от работы на веслах, исходили паром.

— Я решил так… — сказал командир, повышая голос, чтобы услышали и во втором баркасе тоже. — Мы поможем тебе, а ты нам — ты пойдешь с нами водой вдоль этих следов. И, пока будем грести — мы тоже расскажем тебе историю.

Не возражая, Сломанная Челюсть перелез через борт и сел, куда было велено. Баркас был Древним, но крепким — сохранившемся с самого начала времён, его дюралевую скорлупу пощадила стремительная и едкая речная соль, давным-давно сжевавшая в труху стальные корпуса затопленных на фарватере Кораблей. Борта сплошь были в отметинах от стрел разной степени давности… вмятинах от камней, пущенных из пращи… Сломанная Челюсть увидел также несколько настоящих пулевых пробоин, тщательно заклеенных шершавыми листьями плавучего пластыря, окаменевшими от времени.

На вёслах в этом баркасе тоже сидели подростки, ещё ни разу не побывавшие в паломничестве, но постарше — уже со следами бритья на щёках. Они тоже взмокли, но были в железе; мускулы их лоснились. Они оказались умелыми гребцами, несмотря на возраст — баркас совершенно без усилий и всплеска сорвался с места, пугнув скошенным носом одно из пятен светящейся слизи, что подобралось на ночёвку почти к самому берегу. Второй баркас пошёл следом, вразнобой щетинясь веслами и постепенно отставая.

— Следы, по которым ты идешь… — Командир одними глазами показал в сторону берега. — Мы догнали того, кто их оставил. Это было к исходу дня, совсем недавно. Мы шли на вёслах посередине реки, где быстрая вода. У нас тоже есть бинокль, мы заметили идущего и взяли в клещи. Мы разделились — одни из нас высадились и начали преследовать, другие обогнали его по воде и тоже сошли на берег. Он не стал убегать…

Сломанная Челюсть на мгновение потерял самообладание — раздосадованно дёрнул щекой.

— Мне жаль, что я терял время и шёл по холодному следу… — он склонил голову перед мужчинами, взяв себя в руки.

— Нет, — поправил его командир баркаса, — этот след вовсе не холоден. Оставивший его был ещё жив, когда мы уходили.

В его голосе и во взгляде ощущалось изрядное сомнение, что это до сих пор так. Он мялся, не зная, как продолжать…

«Вы не стали его убивать?» — едва не спросил Сломанная Челюсть, но вовремя прикусил язык.

— Мы не чувствовали к нему ненависти… — неловко сказал мужчина и оглянулся на других — как показалось, не очень уверенно. — Никто из нас… Было бы неправильно поднимать наше оружие. Но мы не смогли и говорить с ним. Он — чужой, не из нашего мира… Не знал Обычаев и не понимал нас…

— Мы все говорим на одном языке… — удивился Сломанная Челюсть, привычно избегая строить вопросительные фразы.

— Ты не понял, — прервал его командир. — Он понимал наши слова и отвечал нам. Мы тоже узнавали слова, но так и не поняли, о чем он толкует. Это было… странно… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Мы не чувствовали к нему ненависти и сказали ему от этом… Он ответил: «Ну, и хорошо». Он не был напуган, но говорил с явным… облегчением… Мы ждали положенного ответа и уже опустили копья, но он молчал. Тогда мы спросили сами… чувствует ли он к нам ненависть? — мужчина запнулся, с усилием выворачивая ритуальную фразу наизнанку. — Он сказал: «Нет, а с чего бы?», и тогда мы начали сердиться. Потом он назвал свое имя — это было… дико… словно болотный шакал вдруг заговорил с нами. Он вёл себя, как ребёнок — задавал нам вопросы и вынуждал нас делать то же самое… не зная наших имен, не сообщив нам даже — мужчина ли он…

— Наверное, он выглядел сильным… — потрясенно сказал Сломанная Челюсть.

— Нет, — покачал головой командир баркаса, отчего его борода мотнулась и исказила своё отражение в светящемся пятне, что проносилось мимо борта, закручиваясь хищными воронками жидких ртов. — Он не выглядел так, будто хоть однажды молился богу Силы с должным усердием, но был… опасным… Не как любой из нас, вообще не как человек — как дикое животное. Мы никак не могли понять, что у него в мыслях. Собирается ли он нападать или… хочет говорить… Я не знаю, как объяснить это, да и никто из нас не знает… Он задавал нам вопросы, тем самым оскорбляя нас, а сам даже не прикасался к оружию — будто вовсе не считал нас за мужчин…

Сломанная Челюсть ошеломленно смотрел поверх шелестящей светящейся воды…

Над голой глиной правого, высокого берега быстро скользила приземистая тень — какой‑то хищник начинал разведку перед ночной охотой.

— Оружие… — повторил мужчина. — Теперь я скажу тебе, чем он был вооружен…

— Да, командир сильных, — Сломанная Челюсть обнаружил вдруг, что крепко стискивает рукоятку топора и смутился — это было совсем невежливо делать в окружении мужчин, к которым он не чувствовал ненависти. Но все вокруг сделали вид, что не заметили этого…

— Огнестрельное оружие! — сказал командир и посмотрел на него в упор. — На ремне, с прикладом и ёмким магазином, но короткое — для ближнего боя… что-то вроде автоматического пистолета. Их иногда ещё находят, но почти все из этих находок уже никуда не годятся. А его оружие выглядело совсем новым.

Он обернулся на своих людей, и те, опять одинаковым движением, кивнули.

— Воронёная сталь, — прищурился их командир, припоминая детали. — Запах смазки. И полностью снаряженный магазин — мы видели жёлтые патроны в прорезях, и совсем никакой ржавчины.

Он замолчал… и мужчины с копьями тоже молчали…

Стало светлее, первая луна поднялась над далёким травяным лесом, её свечение сеялось сквозь узлы ленточных облаков — те уже уронили из себя всю воду и посветлели.

— Мы оставили его в покое, — признался командир. — Мы не знали, как себя вести… Было бы глупо рисковать и продолжать с ним разговор, который всё больше нас запутывал. Мы были сильнее его — были в железе и с оружием, нас было много, и мы стояли близко…, но зачем рисковать, затевая бой… если не чувствуешь ненависти…

Сломанная Челюсть лихорадочно соображал:

Да, командир этих людей поступил правильно. Обычаи учат быть осторожным в поступках — безрассудный риск глуп, это удел мальчиков, а не мужчин. Командир прежде всего должен думать о своей общине. Так велят Обычаи и здравый смысл — ведь если община велика и процветает, она сможет куда легче уменьшать численность тех, к кому мы чувствуем ненависть.

— Обычаи мудры… — согласился он вслух.

— Ты вряд ли убьёшь кого-то в своём паломничестве и вряд ли из него вернёшься, — сказал командир баркаса, обращаясь к нему с тем сдержанным спокойствием, с каким растолковывают очевидные ошибки. — Ты движешься слишком медленно, и у тебя слишком узнаваемый след. Ты не способен сражаться и не сможешь убежать… не сможешь запутать своих преследователей, сколько бы не пересекал чужие следы.

Сломанная Челюсть кивнул — да, всё так и было.

— Я понимаю — ты молод и ищешь смысл своим вдохам и выдохам. Я не спорю с решением твоей общины отпустить тебя, хотя и не совсем одобряю. Ты должен приносить пользу, а если ты погибнешь, не убив никого, да ещё оружие твоего отца достанется тем, к кому мы чувствуем ненависть… Это сделает их сильнее на один топор, а твою общину сделает слабее на одного человека, пусть и не вполне мужчину. Хотя ты калека, но ты не похож на лишний рот — позволить тебе просто сгинуть без пользы было бы неправильно. Обычаи это запрещают. Поэтому я поручаю тебе работу, которую не могу сделать сам.

Он посмотрел в упор — столь выразительно, что даже гребцы запоздали с очередным взмахом.

— Ты будешь согласен или просто подчинишься…

— Я согласен, — сказал Сломанная Челюсть, поднимая голову.

Командир баркаса кивнул, и его люди тоже облегчённо зашевелились — словно общий сдавленный железный вздох прошёлся над ними.

— Я рад, что ты понял и подчиняешься здравому смыслу и обычаям, а не моему оружию! — сказал командир, положив тяжёлую от защитного железа руку ему на плечо. — Ты не выглядишь сильным, но выглядишь достаточно умным. Ты хорошо говорил с нами, и теперь я хочу, чтобы ты говорил с тем чужаком… Мне нужно, чтобы ты его понял и дожил бы до утра, чтобы объяснить мне — кто он и чего он хочет. Мой отец учил меня — невозможно процветать, если не понимаешь происходящего вокруг… Неизвестное — почти всегда отложенная угроза!

— Я вижу его… — негромко сказал один из лучников, и Сломанная Челюсть машинально оглянулся на новый голос.

Лучник смотрел в бинокль, обе линзы которого, несмотря на возраст прибора, были целы и не затёрты. Сломанная Челюсть снова с гордостью подумал, что эта община, обитающая на плавучих островах, процветает. Те, к кому мы чувствуем ненависть, наверное, нечасто осмеливаются тревожить её. Он тоже поднял бинокль, но не различил впереди ничего, кроме цветового шума.

— Будь осторожен, — напутствовал его командир баркаса. — Сейчас нам нужно вернуться за женщинами и детьми — остров под нашим временным лагерем начал проявлять активность, он может вскоре проснуться… И помни — помогая нам, ты помогаешь и своей общине тоже.

— Я знаю, — ответил Сломанная Челюсть, не поворачивая головы.

Он видел уже — высокая фигура двигалась по берегу… Не очень быстро, но все равно куда быстрее, чем шёл Сломанная Челюсть, когда её преследовал. Командир баркаса был полностью прав — калека не годится для погони и его паломничество было пустой затеей…

Он отстранился от бинокля. Первая луна спустилась уже достаточно низко, чтобы начать багроветь — копья его спутников казались теперь вымазанными кровью. Он прислушался к себе — но ненависти к этой фигуре на берегу не ощутил… одно лишь недоумение, да пробивающееся сквозь него любопытство.

Через несколько гребков баркас приблизился на расстояние, с которого Сломанная Челюсть мог различать детали. Человек был высок, но худ, если не сказать — хрупок. Узкие плечи выдавали недостаток физической силы, но двигался он уверенно, не таясь. Сломанная Челюсть сощурился, жадно впитывая детали: правое плечо ниже левого, и это значит — оружие на ремне с правой стороны…

Подростки по команде налегли на вёсла, и баркас лёгкой тенью скользнул под тень берега, ловко протиснувшись между двумя пятнами светящейся слизи, которые сближались на мелководье, намереваясь то ли пожрать друг друга, то начать спариваться…

Сломанная Челюсть снова почувствовал руку у себя на плече — требовательное торопящее пожатие. Он убрал бинокль и взялся за топор обеими руками. Его община обитала в глинистых каньонах, а не около реки, и он не сумел правильно и незаметно сойти на берег — под ногами плеснуло… Баркас высадил его и тотчас отошёл, вспенив веслами воду вдоль левого борта. В свете багровой первой луны Сломанная Челюсть едва различал, как вздрогнул и подобрался тот, чьими следами он так долго шёл…

Чужак был одет во что-то… яркое…

Сломанная Челюсть не видел раньше такого цвета, и даже не знал, что подобные цвета существуют. Он невольно засмотрелся, напрочь позабыв следить за высоким гребнем берега и опасными тенями у его подножья… Цвет этой одежды был столь непохож на окружающий их мир, что сам чужак казался нарисованным… был чем-то вроде сцены удачного паломничества, какие мужчины рисуют на синеватой глине каньона. И всё остальное на чужаке тоже выглядело странным — никакого защитного железа, только чёрные ремни расчерчивали ткань комбинезона, и на этих ремнях крепились незнакомые вещи… вроде тех древних приборов, что люди находят время от времени, только без малейших признаков износа. Ещё пара ремней, толстых и очень прочных на вид, замыкались вокруг пояса, продетые в металлические проушины, будто чужака спустили на них с самого неба.

Оружие его так и оставалось висеть под правой рукой, невидимое пока…

Человек на берегу повернулся и просто смотрел, как Сломанная Челюсть приближается, по-прежнему держа топор обеими руками поперёк туловища — лезвием вниз. Чужак вёл себя возмутительно беспечно. Да, из-за светящейся за спиной реки Сломанная Челюсть был хорошо заметен, а значит уязвим, но ведь и он в своем непредставимо‑ярком наряде выделялся на фоне откоса. Сломанная Челюсть вдруг увидел, что полосы на его ремнях отчетливо светятся во мраке, и совсем уж остолбенел — он что, сумасшедший? Как можно быть настолько заметным и при этом надеяться остаться в живых?

Ненависти к чужаку он по-прежнему не чувствовал, хотя уже приблизился почти вплотную. От волнения Сломанная Челюсть едва не забыл о дистанции в два шага, соблюдать которую требовали Обычаи — ровно столько, чтобы его присутствие не выглядело угрозой и не перекрывало обзор.

Чужак вдруг плотоядно ему улыбнулся и показал свои руки — омерзительно пустые. Его оружие натягивало ремень, невидимое пока. Сломанная Челюсть теперь хорошо понимал, что так вывело мужчин из себя — каждый жест этого человека был оскорблением.

— Привет… — сказал чужак, и Сломанная Челюсть растерянно затоптался — звук его голоса оказался тонким, совершенно под стать нелепой узкоплечей фигуре. Сломанная Челюсть без колебаний записал бы его в подростки, если б тот не был настолько высоким — на две головы выше его самого.

— Я не чувствую к тебе ненависти… — начал он, ещё раз прислушавшись к себе — по-прежнему ничего.

— Те, что тебя привезли — тоже так мне сказали! — обрадовался тот. — Ты их представитель, я правильно понимаю?

— Я говорю за их общину… — кивнул Сломанная Челюсть.

Только сейчас он понял, насколько это будет трудной задачей — узнать о чужаке хоть что-то, не прибегая к прямым вопросам. «Или придётся нарушать Обычаи…» — подумал он с содроганием. Он и так уже вёл себя слишком вызывающе — сошёл с места во время их разговора, пытался обойти своего собеседника, но так и не сумел толком разглядеть оружия. Чужак стоял боком, его оружие беспечно висело стволом вниз, открывая взгляду лишь тонкий приклад… треугольный, как скелет прыгающей рыбы, очищенный от съедобной плоти.

— И как называется община, за которую ты говоришь? — спросил чужак. — Да, извини — я тоже говорю за своих людей… Мы — это исследовательская группа Академии Наук. Ты понимаешь, что это?

Сломанная Челюсть пожал плечами. Услышанное показалось ему бессмысленным набором звуков.

— Теперь твоя очередь, — напомнил ему чужак. — Почему ты молчишь?

— Я не знаю, как тебе ответить… Моя община контролирует глиняные каньоны выше по течению этой реки. А община, за которую мне велели говорить — оседлала плавучие острова главного русла. Они процветают, но им приходится постоянно перемещаться с острова на остров…

Он вдруг понял, что делает прямо противоположное тому, что ему поручил командир баркаса — выдает сведения, вместо того, чтобы их получать… и прикусил язык.

— Прекрасно, — подбодрил его чужак и снова улыбнулся, показав зубы так явно, что Сломанная Челюсть содрогнулся. — Просто отлично, что ты готов общаться и делишься информацией. Мы благодарны тебе, она очень пригодится нам позже. Но давай всё‑таки начнем с названий… Да, и я должен тебя предупредить — нас ведь слушают оттуда… — он ткнул пальцем в небо, где ленты облаков продолжали разматываться из зенита, перехлёстываясь понемногу в спутанную сеть. — Мои коллеги ведут запись и делают оперативный анализ, помогая мне лучше тебя понимать. Так что, поздравления нам обоим — наша беседа имеет статус официальных переговоров. Прими наше уважение, это большая честь для нас…

— Любой разговор — это уже уважение… — осторожно поправил его Сломанная Челюсть. — Слова не нужны, если нечем поделиться…

— Да? — переспросил чужак, смешавшись на мгновение. — Да… наверное. Тогда — продолжим знакомиться? Академия Наук, помнишь? А как называют вас? Какое имя у вашей общины?

— Но у общин не бывает имени… — недоуменно сказал Сломанная Челюсть.

— Вот как? А как вы отличаете одну общину от другой? — спросил чужак.

Сломанная Челюсть пожал плечами.

— Мы же давно наблюдаем за вами, — продолжал чужак. — Мы знаем, что вы разобщены и находитесь в состоянии перманентной войны. Но отчего-то воюете не с ближайшими соседями… что было бы хотя объяснимо с точки зрения дележа столь ограниченных ресурсов…, а ведёте сложную кампанию с постоянными вылазками в глубину чужих территорий и вступаете в очень избирательные и бессистемные схватки. Как вы понимаете, когда перед вами противник, а когда — друг, если ваши племена… общины… не имеют имён?

— Мы чувствуем ненависть… — проговорил Сломанная Челюсть, окончательно запутываясь. — Или не чувствуем…

— Вот как? — оживился чужак, и Сломанная Челюсть совсем поплыл рассудком — вся его речь состояла из одних вопросов… Это было настолько неправильно, что почти причиняло боль. — Тогда давай познакомимся хотя бы друг с другом для начала? Ты не против? Скажешь мне свое имя? Вот меня — зовут Бенуа. А тебя?

Сломанная Челюсть чувствовал, что вздрагивает всякий раз, когда этот человек, ещё не обозначивший себя мужчиной, открывает рот. Чужак был и впрямь, словно ребенок — нахальный, с тонким издевательским голосом, обрушивающий на него вопрос за вопросом… Зачем он это делает? Хочет вывести его из себя? Провоцирует напасть, нарушая Обычаи? Или сомневается в том, что Сломанная Челюсть не чувствует к нему ненависти? А быть может — он и впрямь безумен? Сломанная Челюсть слышал о таком — повредившийся рассудком ребенок навсегда остаётся в детстве, не замечая, как взрослеют его сверстники. Бенуа… Это слово ничего не означало, а потому не могло быть именем. Бессмысленный гадкий звук — будто болотный шакал зевнул на него из жидкой грязи.

— Пожалуйста, назови мне свое имя… — мягко попросил чужак, и не услышав в этот раз вопросительной интонации, Сломанная Челюсть опомнился.

Он отметил вдруг, что невольно согнул руки в локтях и теперь держит топор едва ли не на уровне груди, будто готовый немедленно пустить его в ход. Чужак, вроде бы, не ощутил в этом жесте угрозы — по‑прежнему стоял спокойно, но согласно Обычаям, Сломанная Челюсть проявлял сейчас просто верх неуважения к человеку, к которому не чувствовал ненависти. Этот разговор будто сломал в нём врождённое понимание правильного — его слова тоже теперь расходились с жестами и мыслями… Сломанная Челюсть ощутил жгучие пятна стыда на щеках — невидимые, впрочем, в багровом свете первой луны.

— Ты говоришь так грубо со мной… — сказал он, впрочем примирительно опуская взгляд. — Но я понимаю — ты пришёл с неба и просто не знаешь Обычаев.

— Вот как? — опешил чужак. — А что я…? — он заметил тень, промелькнувшую в глазах своего собеседника, и осёкся, задумчиво кивнул — уже почти как мужчина, а не как безрассудный сопляк. — Хорошо, — сказал он, — ты прав… Извини меня, если был оскорблён моими словами… или чем-то ещё…

— Слова ничего не стоят, если ничего не значат… — произнёс Сломанная Челюсть. — Я готов тебе отвечать…

— Но как мне тогда…? — начал было чужак, но снова замолчал… и начал говорить медленнее, тщательно подбирая слова. — Твоё имя… Мне ведь нужно как-то отличать тебя от других…

— Здесь больше никого нет, и меня не от кого отличать… — сказал Сломанная Челюсть, обводя взглядом берег.

Чужак ничего не сказал на это, задумавшись над его словами, но Сломанная Челюсть чувствовал, что тот его понял — они остались совершенно одни, даже баркасы ушли настолько далеко, что совсем пропали из виду, затерялись среди багровых теней и светящихся пятен… И те, от лица которых говорил чужак и которые наблюдали за ними сверху — тоже давно потеряли своего посланника среди слоящихся лент радиоактивных облаков. Гигантская, в половину неба, вторая луна — понемногу вступала в свои права, проявляясь из темноты и ионизируя верхние слои атмосферы. Связь, если его община на небе пользовалась радиоволнами, уже должна была исказиться до суматошного треска, растворяющего любую осмысленную речь.

Видимо, так и было — Сломанная Челюсть увидел вдруг во взгляде чужака то хорошо узнаваемое одиночество, каким невольно окрашивались лица всех мужчин, впервые уходящих в паломничество. Он больше не слушал голосов с неба, и даже отвёл петлю витого провода от своего уха.

— Похоже, я тебя понял, — буркнул чужак, придержав качнувшееся на ремне оружие. — Ну, что ж… К чёрту протокол, раз такое дело…

— Нам нужно уйти с берега, — напомнил Сломанная Челюсть. — Вторую луну уже видно глазами.

— Она так опасна? — не вытерпел чужак. — Меня предупреждали, что на грунте мне понадобится убежище. На самый крайний случай у меня есть экран-тент. Не бог весть что, но поглотит часть быстрых нейтронов.

— Не нужно, — покачал головой Сломанная Челюсть. — В каждом откосе есть пустые норы. Мы укроемся в них…

— Мы долго... будем наедине, — сказал чужак. Сломанная Челюсть видел — он нервничает, хотя и старается не подавать вида.

— Пока третья луна не закроет вторую… — Сломанная Челюсть на мгновение обернулся и указал на реку. — Вода начнёт гнуться и пойдет к обоим берегам разом, мы услышим это и увидим — не беспокойся…

— Я не то, чтобы всерьёз беспокоюсь… — чужак демонстративно потянул за оружейный ремень, заставив свое оружие шевельнуть коротким стволом. — Но как-то не привык идти за тем, кто не называет мне своего имени…

Сломанная Челюсть кивнул ему, подумав — как сильно должно быть отличаются их Обычаи…

— Гляди… — он шагнул ещё ближе и приподнял голову, чтобы чужак смог хорошенько рассмотреть его лицо в полумраке. Тот наклонился над ним — сначала с любопытством, понемногу перерастающим в неловкость по мере того, как ему становились видны очертания вдавленной внутрь черепа глазницы и скособоченного подбородка.

— Это и есть мое имя.

Не дожидаясь ответа, он захромал вверх по пологому склону, хрустя на всю округу схватившимся в корку песком и кристаллами соли, что успела на него осесть и затвердеть. Чужак (Сломанная Челюсть даже про себя не смог назвать его этим тошнотворным шакальим звуком — «Бенуа») шёл за ним, наступая след в след. Он довольно быстро учился, а быть может, просто перестал слушать глупых советов со своего неба и потому не трещал более без умолку. Только когда они поднялись довольно высоко, и Сломанная Челюсть принялся выбирать для ночлега одну из множества глиняных нор, что зимний ветер набуравил в склоне, чужак решился прервать молчание…

— Значит, — сказал он, — вы знаете и об атмосферных помехах, и о радиации… Знаете, что эта ваша вторая луна — вовсе не планетоид. Что вас угораздило поселиться под самым боком у нейтронной звезды…

— Конечно… — ответил Сломанная Челюсть. — Мы ведь не дикари.

— Но всё равно называете её луной…

— Многие старые слова потеряли смысл. И нам стало не до них.

— Вы помните, как оказались здесь? Вряд ли у вас сохранились летописи, но может хотя бы устные предания? Ведь не так много времени прошло…

— У нас есть свод Обычаев… — поразмыслив над вопросом, сказал Сломанная Челюсть. — Часть из них — старые, ещё времен Кораблей…

— Значит, вы помните даже Корабли?

— Не просто помним — я сам видел один из них, пока река не растворила его.

— И ты поднимался на его борт?

— Нет, — Сломанная Челюсть даже удивился подобной глупости. — Это невозможно. Корабль лежал поперёк русла с самой Посадки, и всё это время река бурлила вокруг его обшивки. Когда мне впервые показали Корабль, тот был уже просто холмом рыхлой ржавчины… вроде оплетённого паутиной сыпучего куста. Его нельзя было даже коснуться, не разрушив, не то что войти внутрь…

— Когда наладится связь, я смогу показать тебе снимки этих Кораблей, — предложил чужак после недолгой паузы. — В их первозданном виде, разумеется… Вы должны ощутить свою связь с остальным человечеством, а для этого нужно как следует помнить прошлое, только так вы сможете избежать культуршока…

— Я не знаю, что это такое… — пожал плечами Сломанная Челюсть, совершенно об этом не переживая.

Он только что обнаружил хорошую нору, в которой вполне могли разместиться два экипированных человека. Нора выглядела покинутой или даже вовсе никогда не была обитаема — ни слепков затвердевшей слюны около входа, ни жёстких хитиновых перьев поблизости. Он побеспокоил черное нутро норы рукояткой топора, прислушался и, не заметив ничего подозрительного, протиснулся внутрь.

— Мне спускаться с тобой? — спросил чужак, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Или нужно самому искать себе убежище? Я не хочу нарушать твоих обычаев, я просто их пока не понимаю…

— Поскольку я не чувствую к тебе ненависти… — рассудил Сломанная Челюсть. — А ты чужой и ничего не смыслишь в ночлеге — мы можем разделить одну нору. Нам нужно выжить до утра, как мне было поручено. И если ты тоже не чувствуешь ненависти ко мне…

— Конечно, не чувствую! — выпалил чужак, и Сломанная Челюсть обрадовался было, что безумие его оставило и теперь они могут разговаривать и друг друга понимать… — Ты же не сделал мне ничего плохого, а я не сделал ничего плохого тебе… — Сломанная Челюсть услышал этот странный довод и снова запутался…

Втиснувшись в нору и привалившись спиной на глиняную стену, утрамбованную временем и ветром до твёрдости глиняного кувшина, он начал терпеливо, словно отучая ребенка беспечно сыпать вопросами, объяснять чужаку, тщательно ему растолковывая: видишь, сначала падает капля дождя, а уж потом на солёном песке возникает пятно — только так, не наоборот. Мы чувствуем ненависть не потому, что нам сделали плохо. Но мы сами хотим сделать плохо, потому что чувствуем ненависть… Чужак слушал его, округляя глаза, но Сломанная Челюсть не был уверен, что тот правильно его понимает — он вдруг опять заговорил о Кораблях…

Сломанная Челюсть слушал не очень внимательно и не всё понимал: крайне неудачно вышло, что наспех разработанный протокол Посадки предусматривал размещение Кораблей в руслах больших рек, раз уж на этой планете отсутствовали океаны. Что-то ведь случилось, заставив экипажи спешно выходить из гиперпространства и искать спасения? Да, наверняка так и было — мы до сих пор толком не знаем, насколько сильно может искажаться гиперпространство в окрестностях молодых нейтронных звезд. Эта планета не выглядела… слишком перспективно…, но казалась вполне пригодной для аварийной посадки — никто ведь не ожидал, что она окажется этаким горьким снежком, слепленным сплошь из оксидов натрия и хлора. Бездна свободного кислорода. Много воды, распределенной вполне равномерно…, но столько активных веществ в грунте… Люди на небесах читали отчеты с брошенных орбитальных станций… Ты же знаешь, что такое орбитальная станция? Они до сих пор исправно работают…

Сломанная Челюсть пропускал мимо ушей всё то, что казалось ему лишним…

Он пытался запомнить только важное, но это важное было сокрыто под многими незнакомыми словами, было растворено ими - так же, как колония светящейся слизи растворяет ослабевшее в течении животное. И он терпеливо слушал чужака, речь которого лилась столь же непрерывно и утомительно, будто сама была течением солёной реки... Он говорил: основа любой колонии, ключ её выживания в чужом мире — это энергия. А энергии у вас было вдоволь — Корабли несли её в своих реакторах, многие и многие тонны делящегося вещества. Корабли и были реакторами — те трубы, из обломков которых люди теперь делают щиты, тяжелые, но совершенно неуязвимые для любого оружия, во время полета были разгонными блоками, а потом стали частью теплообменной системы. Но трубы разрушились раньше Кораблей…

— Ты знаешь это? — спрашивал его чужак…

Сломанная Челюсть вздрагивал и пожимал плечами, а тот, неверно истолковав этот жест, пускался в напрасные объяснения.

— На краях тех фрагментов, что ваши люди носят вместо щитов, остались следы термического отпуска. Мы подняли множество их для изучения, и везде — одно и то же… Видимо, когда реакторы пошли вразнос, перегретый пар разорвал эти трубы в клочья… Ты знаешь, какими они были огромными? Стоя в них, человек не мог бы даже докричаться до противоположного края… Я видел записи с орбитальных станций, но не уверен, что их разрешат показать тебе — пар был перегрет настолько, что стал почти плазмой, а потому обломки труб горели в присутствии большого количества кислорода… Академия Наук требует называть это Большой Поломкой, но мы про себя называем Большим Кошмаром — все крупные реки будто вскипели разом…

История чужака не показалась ему интересной…, но крохи полезного ему удалось выхватить из этого потока:

— Вы не можете находить их много, — сказал Сломанная Челюсть, имея в виду обломки труб. — Мы и то их очень редко находим…

— Они все лежат на дне ваших рек — в лабиринтах донных каньонов из кристаллической соли. Это ведь уже не вода — химический рассол, перенасыщенный настолько, что выпадает в осадок при малейшем понижении температуры. Даже корпуса Кораблей не смогли долго ему сопротивляться… подобные условия куда хуже любых самых солёных, но спокойных морей — постоянный напор течения, абразивные кристаллы соли… Вас угораздило выбрать для колонии самое неуютное место во вселенной, ты уж меня извини…

— Это не такой уж плохой мир, — пожал плечами Сломанная Челюсть. Ему стало немного обидно, потому он так разговорился. — Нужно просто привыкнуть, приспособиться… Даже в солёных реках есть жизнь… Плавучие острова живут долго в покое, пока не начинают делиться. И глиняные каньоны моей общины дают хорошее укрытие. В большие сезоны с неба падает много хорошей воды, и мы умеем сохранять хорошую воду и отделять её от тяжёлой… А в малые сезоны или в паломничествах мы добываем воду из животных, которые умеют её запасать… Прирученные растения могут давать урожаи даже от речной воды — мы просто знаем, какие их части накапливают тяжелую воду, и не едим их…

— Так у вас все в порядке, да? — запальчиво спросил чужак. Он сидел вплотную, опираясь спиной о противоположную стену. Их колени почти соприкасались, и оба держали на них оружие — каждый своё… — Знал бы ты, сколько раз нам, спасателям, приходилось слышать от тех переселенцев, что заблудились… в небе… как они довольны своей теперешней жизнью. Каждый раз, когда мы находим очередную пропавшую партию землян, нам приходится убеждать их, что есть жизнь куда лучше, чем их вынужденная робинзонада… Мы ведь все — земляне… ты ведь это понимаешь?

Сломанная Челюсть не знал этого слова и подумал, что чужак так говорит о людях, к которым он не испытывал ненависти.

— Не все из нас процветают, но у нас достаточно еды и воды… — сказал он. — Мы потеряли Корабли, но выжили…

— Да ты прав… суровые условия, с которыми вы столкнулись, осложнили колонизацию, я вижу — человек способен выживать всюду, и я горд за вас... горд за всё человечество… Но вы бы не потеряли Корабли, если б не воевали друг с другом!

— Это правда… — подумав, признал Сломанная Челюсть.

— Тогда ответь — почему вы без конца воюете? И главное — с кем вы воюете? Мы сверху никак не можем этого понять. Вы ведь даже никак не называете свои племена… свои общины. Вы почти не используете имен при коммуникации… я ведь правильно понял? Отличаете знакомых по лицам… Как вы распознаете намерения незнакомцев? Как отличаете враждебные общины от дружественных?

— Мы чувствуем ненависть…

— Да — это хорошо видно с неба. Но почему? Если дело не дележе ресурсов, территорий или… женщин… то — в чём дело? Мы собрали огромный массив информации, насколько это было возможно сделать с орбиты, и… у Академии нет ответа! Пока самой убедительной выглядит религиозная причина. Вы же верите в богов? У них-то хоть есть имена? Твои Обычаи не запрещают называть их?

— Мы молимся богу Силы… — начал перечислять Сломанная Челюсть. — И улыбаемся богу Жизни, когда у нас рождаются младенцы… И проклинаем бога Жизни в остальное время — потому что младенцы рождаются у тех, к кому мы чувствуем ненависть…

Он знал, что сейчас скажет чужак: те, к которым он чувствовал ненависть, ведь делают то же самое… Он не понимал, как ему объяснить: мужчины и те, кто пытается стать мужчиной — молятся богу Силы и становятся сильнее… или не становятся. Женщины молятся богу Жизни и тоже делают это усердно — ведь это от них зависит численность общины. Так повелось… Богам, в общем-то, плевать на людей и на их ненависть — они помогают и тем, и другим…

— У тебя была женщина? — спросил чужак, косясь на его лицо.

Сломанная Челюсть начинал уже выходить из себя — чужак тратил его терпение на совершенно глупые вопросы.

Да, он не ходил раньше в паломничество и ещё никого не убил, а потому не мог называться мужчиной…, но он был сыном героя и не унаследовал своё уродство — он нёс отличные гены и несколько раз помогал женщинам молиться богу Жизни. Каждый человек должен помогать своей общине расти, если из-за ран или увечий не способен уменьшать численность тех, к кому мы…

— А почему тот здоровяк назвал тебя «сыном женщины»? Это прозвучало вроде не очень хорошо…

Сломанная Челюсть нахмурился — этот вопрос означал, что чужак умел слышать на расстоянии голоса тех, с кем однажды разговаривал. Какое-то древнее хитроумное устройство, вроде того, по которому с ним говорят люди с неба? Он поставил себе в памяти зарубку — подумать об этом позже…

Края их норы уже начинали светиться — это споры безвредной плесени фосфоресцировали, корчась в потоках излучения второй луны, которая проступила бледным пятном через багровую темень…

Нужно спать… — непонятно кому сказал Сломанная Челюсть.

Начиналась малая ночь — самое безопасное время суток, сейчас всё живое сидит по норам или под толщей солёной воды… Нужно восстановить силы — малая ночь не продлится долго… Чужак всё никак не мог угомониться — даже когда Сломанная Челюсть закрыл глаза и опустил лицо на свой топор, продолжал молоть всякие глупости, которые и так знал каждый человек, но которые чужак, видимо, считал откровением… Сквозь некрепкий сон Сломанная Челюсть услышал о числе Кораблей — сорок два, при численности колонистов в полторы тысячи на каждом.

— Это много людей… Вы думаете, что за эти восемьдесят лет ваша популяция хоть немного увеличилась? Нет! Вы на грани вымирания, хотя ваши женщины плодятся, как одержимые! Но и это бешеное воспроизводство не сможет бесконечно компенсировать убыль населения колонии — есть же законы биологии, и по ним пороговые значения вашей популяции уже маячат в не слишком-то отдаленной перспективе. Думаю, если бы не это обстоятельство, то Академия Наук всё еще наблюдала бы, всё тянула бы началом полевого взаимодействия… «Молиться богу Жизни» — этой идиомой вы называете секс?

…Еще одно бессмысленное слово… — решил Сломанная Челюсть, не прерывая сна… — Не нужно запоминать его…

— Тридцать шесть крупных рек, — продолжал чужак… — Корабли садились более-менее равномерно. Вы перемешались и почти сразу же начали воевать друг с другом. Мы считаем… мы почти убеждены, что ваша странная вражда как-то связана с Кораблями, а точнее — с их траекторией в возмущенном гиперпространстве… Хотя об этом ты уже вряд ли что-то знаешь… А?

Сломанная Челюсть спал и видел необычные сны, навеянные бормотаниями чужака: грандиозные Корабли возникали из ниоткуда прямо в черноте между ослепительно-белым и неистово синим — сбрасывали аварийные буи станций и начинали скольжение вниз, сквозь слои ленточных облаков, что разматывались от полюсов планеты. Превращаясь попутно из сверкающих холодных звёзд в перекалённо-сизые глыбы, они падали навстречу переплетениям солёных рек — один за одним, выбирая каждый своё русло…

И ещё в черноте этого бесконечного неба бесцельно шлялся от станции к станции чужак в своём непредставимо ярком комбинезоне… всем мешал, путался мыслями и говорил… говорил:

— Эта теория — безумна, но как иначе объяснить, что экипажи чётных Кораблей вдруг начали воевать с экипажами нечётных? Может, в гиперпространстве было что-то, так поляризовавшее вашу психику? Математики выявили эту закономерность, а факты ведь не могут врать… Ты хоть что-то знаешь об этом? Ваши легенды… ваши Обычаи — не предписывают ненавидеть колонистов с определённых Кораблей? Может, это просто спор тупоконечников с остроконечниками?

Он ничего не понимал… Они оба не понимали друг друга, и ничего не могли друг другу объяснить… Командир с плавучих островов ошибся — Сломанная Челюсть тоже не смог понять чужака, хотя умел слушать, как никто другой…

Зря ему поручили говорить за общину…

Он вдруг проснулся — от гудения реки и треска растираемого ею песка внизу. Начиналась большая ночь — самое опасное время, время охоты животных и боя людей. Мертвенный фиолетовый свет третьей луны подсвечивал тусклую, погибшую плесень по краям их норы…

Чужак спал, беспечно сложившись пополам и накрыв оружие своим телом. Сломанная Челюсть посмотрел на его худую шею, с выпирающими косточками хрупких позвонков.

«Пора», — подумал Сломанная Челюсть.

Он протянул руку и тронул чужака за плечо. Тот проснулся мгновенно… и Сломанная Челюсть уважительно кивнул ему — это был ценный навык, человек с неба быстро учился.

— Они идут… — сказал он одними губами, прикрывая ладонью рот чужаку, чтобы тот не заговорил громко спросонок.

— Кто? — непонятливо спросил он, и тотчас его глаза затравленно округлились. — Те, к кому ты…

Чужак говорил шёпотом, но без заспанной хрипотцы, и Сломанная Челюсть понимал — командир был прав, назвав его опасным… Он не просто мальчишка с оружием и, скорее всего, сумеет убить человека, когда придёт время.

— Я много думал во сне и всё понял, — сказал Сломанная Челюсть, не позволив ему закончить. — Вы, люди с неба, можете прекратить нашу войну!

— Вот как? Понял во сне? — переспросил чужак. — Прекратить войну… И как же нам это сделать?

Сломанная Челюсть украдкой выглянул за край норы — сколько времени у него осталось? Те, к кому он чувствовал ненависть — шли в темноте по откосу, наступая на наросшие за ночь кристаллы соли, лопавшиеся под их ногами. Они не спешили, не двигались прямо к ним и вообще, скорее всего, ещё не обнаружили их присутствия — просто вышли из своего укрытия в большую ночь, чтобы продолжить паломничество. Они часто останавливались, обыскивая встреченные норы… и тогда их переставало быть слышно…

Сломанная Челюсть ещё не видел их глазами, а потому справлялся пока со своей ненавистью…

— Третья луна заслонила вторую, — напомнил чужаку Сломанная Челюсть. — Облака над нами больше не радиоактивны — ты опять можешь слышать свое небо…

— Да, — подтвердил чужак, вернув витой провод на ухо и аж поморщившись — так вопили голоса с неба.

— Я хочу, чтобы ты позвал всех этих умных людей, этих… математиков… Скажи, что я говорю от имени своей общины, и от имени общины с плавучих островов, что я знаю лицо их командира. Передай им то, что я… предлагаю…

— И что ты… предлагаешь? — эхом отозвался чужак и, будто почувствовав надвигающуюся угрозу этого слова — положил руку на своё оружие и встал вполоборота... так, чтобы Сломанная Челюсть не смог до него дотянуться.

— Вы — как боги на своём небе, — сказал тогда Сломанная Челюсть, более не сдерживаясь. — Вам плевать на нашу ненависть! Вы хотите держаться в стороне, хотите помочь и тем, и другим… Но так — нельзя!

Чужак опешил от горячности его шёпота и от резкости его слов… опешили, должно быть, и те, кто их слушал — сердце сделало несколько ударов, прежде чем чужаку разрешили ответить.

— Если ты имеешь ввиду, что мы не собираемся принимать ничьей стороны в вашем конфликте, то так и есть.

— Но вам придётся! — отрезал Сломанная Челюсть. — Ты сам говорил — численность людей уменьшается… Мы не остановимся и, если вы не вмешаетесь — через несколько поколений тут может не остаться никого.

— Этот исход очень реален, — согласился чужак, страшно прищуривая глаза. — Но мы могли бы ввести карантинные меры. Изолировать ваши враждующие популяции…

Скорее всего он повторял слова, сказанные с неба.

— Ничего не выйдет, — качнул головой Сломанная Челюсть. — Ты сам говорил — здесь нет океанов, а значит нет обособленных материков, только реки…, а через реки мы умеем плавать. Вам не удастся разделить нас и тех, к кому мы чувствуем ненависть. К тому же — вы не сумеете отличить нас друг от друга. Поэтому будет так — или с вашей помощью останутся жить люди с одной половины Кораблей… или не останется никого!

— И ты, конечно, считаешь, что выжить должны ты и такие, как ты? И почему же? — не своим голосом произнес чужак после долгого молчания.

— Я не смогу тебе ответить, — сказал Сломанная Челюсть. — Причины нет…, но — нет и другого способа. Если те, к которым я чувствую ненависть, однажды спросят вас о причине – скажите, что им просто не повезло… Ты говорил со мной, а мог бы говорить сначала с ними…

— И ты считаешь, что этого будет достаточно?

— Я не знаю… — пожал плечами Сломанная Челюсть. — Но ты слышал, как я говорил о своей матери и своем отце… Ты сам говорил со мной всю ночь и думал о моих словах… А тех, что сейчас идут сюда — ты не знаешь… Быть может, твои люди с неба ещё сомневаются… Но думаю, что ты сам — уже выбрал сторону.

— Чёрта с два… — совсем непонятно сказал чужак — снова своим собственным голосом, тонким и пересохшим одновременно.

— Ты увидишь, что выбрал… — спокойно сказал Сломанная Челюсть. — Ты видел моё лицо и узнаёшь мой голос… Ты назвал мне свое имя — Бенуа… Мы делили одну нору с тобой. Ты мучил меня вопросами, и я стерпел от тебя всё… Это было трудно, но я докажу тебе, что умею терпеть ради своей общины, так же как моя мать терпела боль ради своей — сейчас я выйду навстречу тем, к кому чувствую ненависть. Я буду делать, как велят ваши обычаи, а не мои — не буду сражаться…, а они будут. И тогда ты не сможешь не выбирать…

— Чёрта с два, — повторил чужак яростным шёпотом, не глядя на Сломанную Челюсть, а обращаясь напрямую к облакам, что разматывались над чёрным жерлом норы. — Не мелите чушь, я на такое не подписывался… Мне плевать, что он может быть прав! Плевать на вероятностные модели — я не математик… я не убийца, вы меня не заставите!

— Ты — человек… — сказал ему Сломанная Челюсть, — к которому я не чувствую ненависти… Тебе должно хватить этого, чтобы ты выбрал…

Он полез прочь из норы. Чужак попытался ухватить его за штанину и стащить обратно, но Сломанная Челюсть что есть силы ударил топором плашмя по твердой глине снаружи, и от этого звука, казалось, вздрогнула вся округа…

Те, что обыскивали норы — замерли, вслушиваясь сквозь неверную фиолетовую темноту.

— Отпусти, — прошептал Сломанная Челюсть. — Ты мне только мешаешь — они уже нас услышали…

Впереди торопливо хрустела соль, осыпалась по склону потревоженная глина. Чужак полез было следом, но Сломанная Челюсть остановил его, придержав за напружиненное плечо, на котором не было больше оружейного ремня:

— Нет… Ты слишком заметен, весь светишься… Если ты ещё не готов убить как минимум двоих — оставайся в укрытии, пока не будешь готов. Эти люди совершают паломничество, их ведёт ненависть, которую не сдержать. Им некогда будет разбираться — они просто убьют обоих.

— Сукин ты сын… — прошипел чужак, нехотя сползая обратно в нору.

Видимо, он тоже обозвал его «сыном женщины», и Сломанная Челюсть вдруг почувствовал тоску сквозь волны ненависти, что накатывали на него, будто прибой солёной реки.

— Я хочу спросить тебя… — выпалил Сломанная Челюсть.

— Сейчас? — едва не взвыл чужак. Он тоже слышал хруст шагов и приближающийся лязг железа.

Сломанная Челюсть несколько раз кивнул, сбиваясь с дыхания. Топор плясал у него в руках.

— О чём? — сказал чужак таким голосом, словно его терзали изнутри… Он сейчас был и впрямь страшно похож на болотного шакала — темнота норы обволакивала его, как глянцевая шкура, оставляя голым только запрокинутое кверху лицо, со сжатыми до белизны губами. — Валяй, спрашивай! Как там ты говоришь… я готов тебе отвечать.

— Какого цвета твоя одежда? — с огромным усилием выдавил из себя прямой вопрос Сломанная Челюсть.

— Ты не знаешь? — удивился чужак. — Это же оранжевый! Цвет спасателей. Как апельсин… а, чёрт! Как огонь… Разве у вас нет этого цвета? Вы не знаете огня?

— Травяной лес не горит, — ответил ему Сломанная Челюсть. — Он никогда не становится сухим. Мы жжем костры из того, что выбросила река… это насквозь пропитано солью, и костры горят белым огнём.

— Ясно, — сказал чужак, и его губы вдруг задрожали.

Сломанная Челюсть повернулся к нему спиной, уже определив на слух — те четверо разделились… двое лезли поверху гребня, всё ещё невидимые, а двое других протискиваются прямо по склону, обходя мешанину чёрных дыр. Они и правда выглядели сильными — широкие покатые плечи и головы без шей. Только у одного из них был щит, второй двигался налегке, вооруженный сразу двумя саблями из сплющенных между камнями и остро наточенных железных полос. Сломанная Челюсть уже почти не мог дышать от одного их вида — кроваво-чёрным муаром окрашивалось периферийное зрение. Боясь, что вот-вот сорвётся и ринется им навстречу, размахиваясь для последнего удара, он поднял перед собой руки с топором и заставил себя разжать пальцы.

Топор упал к его ногам и глухо звякнул.

«Мой отец проклял бы меня, если бы увидел», — подумал Сломанная Челюсть.

Двое паломников уже приблизились к нему на расстояние нескольких шагов. Лица их были перекошены от ненависти, и Сломанную Челюсть самого трясло. Он выставил руки им навстречу, показал пустые ладони, как делал это чужак. Они замедлили и без того крадущуюся поступь — Сломанная Челюсть увидел, какой рябью идут их щёки под давно не бритыми бородами. Он тоже дышал через стиснутые зубы — иначе дышать уже не получалось…

— Это приманка! — сказал один из паломников другому. — Осторожно — этот калека нас заманивает! Он не выглядит сильным, но не стал убегать…

Его дыхание то и дело прерывалось короткими болезненными спазмами.

Второй посмотрел на Сломанную Челюсть, посмотрел на гребень откоса, синеющий на фоне огромной и бледной третьей луны… потом — на реку… Вода в реке ещё пыталась течь, но притяжение столь близкого и массивного небесного тела тянуло воду к себе, выгибая реку вогнутым желобом… Он помотал головой, едва не раскрошив зубы при этом — на реке негде было спрятаться баркасу, а возможную атаку из-за гребня перекрывали третий и четвертый паломники. Норы под ногами остались без внимания — не один мужчина не вынес бы приступа ненависти со столь малого расстояния, не смог бы оставаться в засаде.

— Я ненавижу вас, — подал голос Сломанная Челюсть, едва-едва справившись с дыханием и не сорвавшись на яростный рык. — Но не буду с вами драться… Пусть оружие моего отца лежит в соли под моими ногами.

Они придвинулись ещё на шаг, и Сломанная Челюсть увидел в свете третьей луны, как прыгают его собственные пальцы, долгими болезненными судорогами пытаясь сжаться в кулаки.

— Не будешь драться? — заорал первый с такой силой, что фонтаном полетела слюна от его прокушенного рта. — Ты — отродье… Болотный шакал! Сын женщины!

Он замахнулся железной полосой и ударил по вытянутой навстречу руке — та переломилась, брызнув ошметками плоти из-под лезвия. Тотчас второй стремительно надвинулся сбоку и крест‑накрест рубанул обеими саблями — поперёк живота, потом по лицу… Сломанная Челюсть и сам переломился весь, боль вспыхнула и тут же поднялась горячей волной, затопив даже его ненависть; он наполнился этой болью, вскипевшей в нём так, словно его, как одного из зверей, умевших запасать внутри воду, положили на костёр… потом он лопнул в тех местах, где его ударило железо, и боль пролилась наружу…

Падая, он услышал новый звук и сразу узнал его, хотя при нём никогда раньше не вели бой из огнестрельного оружия — услышал, как рвётся воздух… Сразу несколько пуль ударили одного паломника в мягкое, растрепав и продырявив его кольчугу, другой едва успел прикрыться щитом — пули сыпанули, выбивая звёздчатые вспышки… Спасаясь, паломник прыгнул с откоса прямо во вставшую на дыбы реку…

Уже с земли, уже темнея взглядом, Сломанная Челюсть увидел, как чужак ещё дважды дал очередь, целясь в тех двоих, что подбирались сверху — дождём посыпалась оттуда глина. Было непонятно, попал ли он в кого‑нибудь — ничего не упало сверху, кроме глины… ни тела, ни оброненного оружия. Должно быть паломники успели сигануть за гребень. Они вряд ли теперь вернутся — Обычаи строго запрещали менять две своих жизни на одну чужую.

«Но и тот, что прыгнул в реку — вряд ли выжил, — подумал Сломанная Челюсть, — во всём железе, что было на него надето…»

Значит, он все-таки убил двоих, как и положено мужчине… пусть и не своими руками.

Сломанная Челюсть увидел ботинки чужака с жёсткими подошвами, что скрипели, дробя соляные наросты — тот подошёл и сел рядом.

Сломанная Челюсть почувствовал, как чужак приподнимает ему голову.

— Бе-нуа… — выдавил он.

— Сукин ты… кот, — ответил тот своим обычным непонятным бредом. — Мне стоило всё-таки не вмешиваться! Нужно было и дальше смотреть, как тебя рубят, будто капусту…

— Бенуа… — повторил Сломанная Челюсть. Половина его лица отказывалась двигаться, когда он говорил. Опять что-то лопнуло и потекло — он захлебнулся кровью, которой вдруг стало так много во рту.

— Не думай, что ты всех уговорил, — с упорством, переходящим в отчаяние, сказал чужак. — Да, похоже, я выбрал сторону, ты заставил меня выбрать. Но возможно, твой план не примут… Возможно, применят перекрёстный алгоритм сортировки и отделят-таки агнцев от козлищ, разведут вас по разным загонам… Возможно, перегородят всю планету забором… Всё возможно и ещё ничего не решено окончательно, ты понял?

Сломанная Челюсть молчал, шумно глотая кровь.

— В любом случае — Академия Наук введёт бессрочный планетарный карантин! — сказал чужак. — Вам никогда больше не подняться в небо, слышишь? Ни вам, ни вашим потомкам. Академия этого не допустит. Пока не узнают причины, они не станут рисковать — вдруг то, что заставляет вас ненавидеть, заразно? А? Вдруг остальное человечество подхватит это и тоже разделится на чётные и нечётные номера? А? Гребаные вы бешеные псы… Давай я хотя бы осмотрю тебя?

Он попытался что-то сделать с одеждой на его животе, но посмотрел… и оставил всё как есть…

— Да… Да… Хорошо… — сказал он, и Сломанная Челюсть удивился сначала — что же там может быть хорошего? Но потом понял, что чужак опять отвечает людям с неба. — Бросьте… не нужно соболезнований — мы ведь обсуждали этот вариант…

— Слышал? — сказал он, обращаясь уже к Сломанной Челюсти. — Я ввязался в ваши дела, я выбрал сторону, и я тоже в вечном карантине с этой минуты… Как и ты, умру под этим небом, пропади оно… В принципе, я знал на что шёл — целая планета воинственных безумцев лежала подо мной, где уж тут всерьёз мечтать о возвращении… Сорняки вашего гнева должны быть выполоты… Но я, дурак, до последнего надеялся, что ты объяснишь мне его причину. Что она окажется простой… и исправимой. Что ты скажешь мне что-нибудь вроде: «Те, с других Кораблей — однажды наступили на хвост нашему спаниелю… А мы за это нассали под дверь их капитанской каюты… И всё заверте…»