Слон на Карусели, или Повесть о Ходже Насреддине

واز آن رو که پیدا و پنهان تویی به هر چه افتاد چشم دل آن تویی

"И всюду явный — ты, и всюду тайный — ты, и на что бы ни упал мой взор — это все ты!"

Джами

Я размышляю о коловращении жизни. Эффективно составленная программа часто использует рекурсии. Циклы. Вложенные циклы. Многократно вложенные циклы. Так же и программа жизни использует циклы. От начала – к концу, и от конца – к началу. Карусель жизни. Колесо сансары.

Мечты сбываются. Так, кажется, звучал главный рекламный лозунг знаменитой газовой компании: «Мечты сбываются!». Только сбываются они иногда очень своеобразно. Выскажешь во Вселенную своё желание – получи, что просил. Только по форме правильно, вроде, то, что просил, а по существу – издевательство.

В смутное время после Перестройки в Пушкине в Китайской деревне – в самом Александровском парке рядом с Екатерининским – поселились иностранцы и новые русские. Цены за жильё там, говорят, были круче, чем в Нью-Йорке возле Центрального парка. За одну цену можно было бегать либо по Центральному парку вместе с Дастином Хоффманом, либо по Александровскому вместе со мной. Кстати, Центральный парк в Нью-Йорке мне не понравился: прямоугольный он какой-то, да ещё улицу с потоком машин надо переходить, чтобы там оказаться. Как я завидовал живущим в Александровском парке! Как мечтал я оказаться на их месте! Вот и оказался: теперь и я с полным правом живу в самом Александровском парке.

Я мечтал не ездить каждый день на работу и не стоять часами в транспортных пробках. Теперь я работаю в пешей доступности от дома.

Когда-то я мечтал вовсе не работать. В ту пору продвигалась теория, что нужно не работать, а только инвестировать и жить на пассивный доход. И эта моя мечта сбылась! Да, теперь я не прикладываю ни малейших усилий для добычи пропитания, а люди вокруг обеспечивают меня всем необходимым. А если я и работаю, то только так, как работал крокодил Гена – самим собой.

Я теперь не знаю проблем с деньгами, с выплатами по кредитам, с необходимостью выправлять справки и получать документы, ходить по магазинам, платить и платить налоги, штрафы и взятки. У меня есть крыша над головой и полный пансион.

Раньше, когда я работал за компьютером, у меня все время болели глаза от монитора и ныла поясница от долгого сидения. У меня даже развился ранний – не по возрасту – радикулит. Когда у меня бывали приступы боли в пояснице и в ноге, как я ненавидел эволюцию, наградившую людей прямохождением, и так неудачно – с инженерной точки зрения – сконструировавшую поясничный узел человеческого позвоночника! Как завидовал я тогда всем четвероногим тварям вроде кошек и собак, природой избавленных от чисто человечьих болячек вроде радикулитов. Теперь же боли в пояснице меня ничуть не тревожат.

Я когда-то считал, что живу в неправильную эпоху, что раньше – до меня – жили лучше, интереснее. Экология тогда была эколожнее, а трава – зеленее. Ни озоновых дыр не было, ни глобального потепления. Теперь я избавился от этой нелепой иллюзии, хотя, пожалуй, сейчас я бы не отказался от некоторого потепления, пусть даже глобального. Впрочем, это говорит скорее о моем духовном несовершенстве и необходимости дальнейшего смирения.

В своё время, поддавшись модному веянию, я решил стать веганом. И даже вроде бы стал, о чём не уставал сообщать всем вокруг. Но как сильно страдал я без мяса! Иногда я срывался и пожирал его тайком от всех. Жрал по ночам при свете холодильника даже мерзкую колбасу. Как стыдно! Теперь же я питаюсь исключительно растительной пищей и ничуть не скучаю по мясу. Живу в полном соответствии с принципом ахинсы, провозглашённым великим Буддой. Никому из животных я не причиняю вреда. Правда, я поедаю много плодов, овощей, фруктов и листьев, но я очень хочу надеяться, что растения от этого не испытывают страданий. Иначе как же быть с ахинсой?

У меня сейчас есть всё, даже здоровье. По всем моим прежним меркам, я должен быть сейчас абсолютно счастлив, и всё же иногда в силу моего духовного несовершенства я чувствую себя глубоко несчастным! А всё от того, что во мне не вовремя проснулся разум. Точнее, память. Они беспокоят меня и мешают идти по пути смирения. Если бы не разум и так некстати проснувшаяся память, я, наверное, был бы совершенно счастлив. Так счастлив, как обычно бывают счастливы только идиоты. Или тупые животные…

***

Взглянув на меня, вы, скорее всего, приняли бы меня за индийца. Да, облик у меня соответствующий. Но на самом деле мои родители были родом из Средней Азии. Я тоже там родился. Детство моё не всегда было счастливым: в совсем юном возрасте меня разлучили с родителями. Собственно, родители тоже вместе долго не жили, просто они в одно время оказались вместе в одной деревне. Мама говорила, что в дикой южной стране на наших родственников охотились, как на диких зверей, и убивали их. Когда тебя убивают, трудно идти по пути смирения и ахинсы. Но нам ещё повезло, что мы оказались в сравнительно культурной стране среди добрых людей, которые нас не убивают и ещё кормят каждый день. С мамой рядом я был счастлив. А потом нас разлучили. Мне было лет пять или шесть, когда меня забрали и отвели в другую деревню. Там тоже кормили, но я очень скучал, поскольку ещё не был самодостаточен. Но никогда в жизни я не ел столько вкуснейших фруктов – персиков, абрикосов, яблок и груш, слив, алычи и сладких медовых дынь – сколько я ел в ту пору. Я обжирался фруктами и был счастлив. Это не совсем правильно, ибо очень привязывает к своему телу, но простительно для ребенка. В жару я плескался в грязном арыке или в пруду и в те моменты тоже был счастлив.

А потом в деревне появился один мальчик. Он стал моим первым другом. Я очень хорошо запомнил, как мы впервые встретились.

Ему было лет одиннадцать. Он подошел ко мне, когда рядом никого не было. и спросил:

– Ну что, приятель, скучно тебе тут?

Тут что-то во мне перевернулось: ко мне начала возвращаться память…

***

Я вспоминаю раннее детство. Как я любил кататься в парке на карусели. Точнее, не столько любил, сколько соблюдал непременный ритуал: нужно было кататься на карусели, потому что это правильно. Дети любят ритуалы. Это внушает им уверенность в стабильности окружающего мира. На ритуалах держится миропорядок.

Для взрослых была своя карусель, где их раскручивали, подвесив на железных скрипучих цепях. А для малышей была детская карусель, где по кругу бегали олени, лошадки, верблюды, слоны… В детстве я был очень консервативен и строго следовал своим сложившимся привычкам. Поэтому на карусели я всегда садился только на своего любимого коня. Для этого нужно было успеть добежать до него первым из толпы других детей. Я скакал по кругу на коне, а передо мной всегда бежал слон. Поэтому слона догнать я никогда не мог, как Ахиллес в своё время не мог догнать черепаху.

И вот теперь я, похоже, его догнал. И на новом витке карусели жизни я сам стал слоном.

***

Я хорошо понимал людей. То есть, я примерно понимал, что они от меня хотят. Поэтому меня считали умным. Но я не понимал узбекскую речь. Что именно люди вокруг говорили между собой, оставалось для меня загадкой. А этот мальчик заговорил со мной по-русски, и я его полностью понимал! Так ко мне начала возвращаться память.

Мальчика звали Насреддин. Я привязался к нему, хотя Будда учит, что нельзя ни к чему и ни к кому привязываться.

Я расскажу вам историю Насреддина, но не так, как её узнавал я – по крохам, обрывками, на протяжении нескольких лет, а уже в готовом, законченном виде. Иначе вы меня не поймете.

У нас с ним оказалось много общего. Он тоже остался без родителей. Его вместе матерью похитили из русского каравана и угнали в плен хивинцы. Хивинцев преследовали казаки. Хивинцы бросили ребенка, который не мог двигаться быстро. Мальчика почему-то не стали добивать, как добивали остальных выбившихся из сил пленников. Казаки, гнавшиеся за хивинцами, проскочили мимо в стороне, или не заметив ребенка, или приняв его за мёртвого. Насреддин, скорее всего, скоро погиб бы в степи, но ему снова повезло выжить: его подобрали случайно проходившие мимо цыгане-люли. Мальчику было лет пять, и цыгане посчитали, что его можно выгодно продать работорговцам. Конечно, такую судьбу для мальчика трудно назвать везением. Но теперь ему все-таки повезло по-настоящему. Когда цыгане пришли в Бухару, один зажиточный человек выкупил его у цыган. У него с женой не было детей. Для всех людей, не знакомых с учением Будды, бездетность считается горем и проклятием. Но на Востоке бездетность – это ещё и позор! Проблема заключалась в том, что неприлично было усыновить купленного раба. Человек занес бакшиш, кому надо. Тогда чиновники согласились объявить пятилетнего мальчика младенцем-подкидышем. За не по возрасту имеющийся у младенца полный рот зубов пришлось дать отдельную большую взятку. После этого бюрократическая машина пришла в движение. Когда в положенный срок не нашлись родители, Насреддин стал законным сыном подданного бухарского эмира.

В семье обращались с ним хорошо, действительно, как с любимым сыном, и Насреддин очень привязался к приёмным родителям и полюбил их. Дети умеют быстро забывать несчастья. Они в этом стоят ближе к Будде, чем взрослые. Насреддин освоился в Бухаре. Он был весёлого нрава и умел понравится людям. Он очень быстро научился говорить по-узбекски, так что мало кто смог бы распознать в нём русского. Среди мальчишек были у него приятели всех племен – и таджики, и киргизы, и афганцы, и евреи, и туркмены, и армяне, и персы, и арабы. От них он выучился сразу множеству наречий. Были в Бухаре и русские: пленные мужчины, ставшие рабами, работали, как правило, в ремесленных мастерских, а женщины на улице не встречались. Насреддин внимательно прислушивался и к русской речи и при возможности тоже говорил.

Когда настала пора идти в школу, чтобы выучиться грамоте, приёмный отец не пожалел денег на медресе. Только не подумайте, что Насреддин учился на муллу или на улема. Денег у приёмного отца хватило только на начальную школу, а, чтобы поступить в медресе-аль-ислам, чтобы стать муллой или ученым богословом, нужны не только деньги, но и связи. Да и по причине простого, даже сомнительного происхождения Насреддину не светила духовная карьера. Но даже в простом медресе Насреддин выучился бойко читать и писать и по-арабски, и по-тюркски, и по-персидски.

Впрочем, тяги к богословию Насреддин не испытывал. С полученными знаниями и умениями ему была бы прямая дорога или в эмирские чиновники, если удалось бы занести достаточный бакшиш кому следует, или в приказчики к богатому купцу, если бы там нашлось место, свободное от многочисленных родственников. Но критическое отношение к действительности, стремление к высокому и не в меру острый язык помешали ему пойти по этой дороге.

И ещё одно помешало. Однажды на рынке он встретил на базаре нищую цыганку-люли. У мальчика было доброе сердце. Он пожалел старуху-цыганку и помог ей насобирать милостыни. Кто знает, может быть, лучше бы он этого не делал! Несмотря на прошедшие годы, цыганка каким-то образом узнала мальчика, которого их табор подобрал когда-то в степи. Как у неё это получилось, непонятно, но цыган ведь недаром зовут волшебным племенем. В благодарность за помощь цыганка стала гадать мальчику, который выжил, на прошлое и на будущее. Так она открыла Насреддину его происхождение. Тут он впервые, по-взрослому, осознал, что он нездешний, что родители его – приёмные, что судьба его странная и необычная. На будущее же цыганка нагадала мальчику такое: Насреддину судьба стать путешественником-ходжой и увидеть множество дальних стран.

Насреддин не мог ей не поверить. Раз она точно изложила прошлое, значит, вряд ли ошиблась и с будущим! Тем более, что Насреддин, как, впрочем, и любой подросток, всегда мечтал о путешествиях и приключениях, а не о скучной жизни на одном и том же месте на задворках великого и большого мира.

***

То, что я вам сейчас рассказал, я узнал со слов самого Насреддина. Бухара летом – довольно жуткое место. Пекло. Ад. Поэтому на жаркое время, все, кто имеет такую возможность, покидают город. Эмирский двор, богатые чиновники и купцы перебираются в загородные имения, лучшие из которых находятся в горах. Насреддина отец тоже отправлял из душного, пыльного города пожить в деревню у дальних родственников. Деревня стояла на горном склоне. Там было прохладнее, чем в городе. Там пробегал горный поток, который питал водой арыки и пруды. Там были тенистые сады, в которых пели птицы. Казалось, даже бедные живут там райской жизнью.

Очевидно, чтобы земная жизнь никому не казалась раем, и чтобы не так жалко было с ней расставаться, существуют чиновники. И существуют налоги. Налоги бывают разные: есть денежные – танап, а есть натуральные – херадж. А есть ещё и повинности. Некоторые деревни облагали повинностью содержать эмирских солдат или стражников. Это тяжёлое бремя. Солдаты всегда требуют больше, чем им положено. И получают, поскольку солдаты далеки от ахинсы. А вот некоторым деревням, можно сказать, повезло: повинностью для них было назначено содержать эмирских слонов. Да, слон съедает очень много! Слоны едят траву, листья, сено и фрукты. А эмирские слоны вдобавок очень любят печёные лепёшки с маслом! А на лепёшки нужно много зерна: пшеницы или ячменя. Но слоны всё-таки гораздо лучше, чем солдаты. Слон никогда не потребует больше, чем ему действительно нужно. Слоны не злые и не жадные. Слоны не грабят и не насилуют. Слон – благо для деревни.

Два слона на одну деревню – это очень тяжело для жителей. Это уже почти, как солдаты. Когда я подрос и стал есть уже почти, как настоящий взрослый слон, меня отняли у матери и перевели в другую деревню. Так у меня образовалась своя деревня, которая меня кормила и заботилась обо мне.

Так получилось, что именно в мою деревню и приехал Насреддин. Жители деревни ему иногда поручали несложную работу: приносить мне еду, отвести меня на водопой или на купание, убрать за мной.

Я всё помню. Я помню, как Насреддин подошёл ко мне. Рядом никого не было. И он сказал мне по-русски:

– Ну что, приятель, скучно тебе тут?

***

С того момента я стал вспоминать, кто я на самом деле. Точнее, не на самом деле, а кем я был до того, как стал слоном.

Что нужно сделать, чтобы к тебе вернулась память о прошлой жизни? Я не знаю. Я когда-то любил читать книги о попаданцах, но там авторы не заморачиваются объяснениями о технологии попаданчества.

Когда я был айтишником, я верил в теорию симуляции. Все мы и весь наш мир – гигантская симуляция, компьютерная игра. То, что мы видим – лишь мелькание пикселей на экране. А на самом деле, мы – это цифровые коды в компьютере Великого Программиста. Но даже у Великих Программистов случаются баги. Может, случайно не стёрся участок кода, которому положено быть стёрту. А может, нарушилась адресация памяти, одна ссылка, одна метка в одном операторе, и мое сознание, таким образом, переместилось в тело слона, жившего почти двести лет назад?

Программер-задрот мечтает самоутвердиться в мире. В своём мире он этого не может, поэтому мечтает об ином – выдуманном мире. Для таких пишутся специальные книжки. Там программер-задрот всегда оказывается в теле великого воина в далёком прошлом, потому что великому воину легче самоутверждаться в примитивном мире. Надо просто много убивать врагов и трахать попадающихся на пути красавиц. Для попаданцев с особенными задвигами в мозгах можно самоутверждаться, выполняя по дороге квест по сценарию. Например, можно вернуться в СССР и убить Горбачева, чтобы всем там стало хорошо. Или посоветовать Сталину, как надо правильно воевать, и всем снова там станет хорошо. Бред сивой кобылы, точнее, бред писателей, зарабатывающих деньги на идиотах. На самом деле, в реальном мире задрот-попаданец – первый кандидат на невольничий рынок. Или в психушку.

А вот про попаданцев в тела животных я что-то никогда не читал. Нет, сейчас погрешил против истины: читал. Попаданчество в тела животных – любимая тема буддистов. За грязную свою карму опускаешься всё ниже по кармической лестнице. Сначала станешь рыбой, мерзкой и скользкой, потом превратишься в жабу, потом в червяка… Ну вот я и попал. Интересно, слон – это повышение или понижение по кармической лестнице? И что мне теперь делать? Маркс учил, что счастье – это борьба. Это для людей. Но я не человек. С кем и за что мне бороться? Спиноза, кажется, учил: не плакать, не жаловаться, но понимать! Короче, по-нашему: не верь, не бойся, не проси. Я уже ничего не боюсь и ничего ни у кого не прошу. Поэтому я считаю, что получил кармическое повышение. Ведь что может делать слон? Просто жить, по возможности, не причиняя вреда другим. Смотреть вокруг себя. Наблюдать. И запоминать. Что я и делаю. Слоны помнят всё.

***

А вот Насреддин был человеком, поэтому энергия в нём била через край. Он всё время что-то выдумывал, мастерил и изобретал. Человек этим вообще отличается от животных. Хотя некоторые люди почему-то совсем не отличаются.

Насреддин всегда говорил со мной только по-русски. Почему? Может быть, он просто хотел поговорить на этом своём языке, а рядом ему больше было не с кем? А может, он чувствовал, что я его так лучше понимаю? Насреддин вообще был, что называется, эмпат: он хорошо чувствовал не только людей, но и животных. Люди тоже заметили в нём такую особенность. Насреддин умел понять всех и договориться со всеми животными, кроме, разве что, насекомых. А насекомых в Средней Азии очень много. Они быстро плодятся на жаре. Видимо, невоплощенные или развоплощенные низкие души очень нуждаются в новом перерождении, для чего им и предоставляются такие тела. Самые низкие души, очевидно, перерождаются в гнусных комаров, от которых сильно страдали и я, и Насреддин.

С более высокими душами, воплощенными в высших животных, Насреддин умел договориться. Так со своим ишаком Насреддин всё время говорил по-узбекски, и было заметно, что ишак его хорошо понимает. А может быть, этот ишак тоже был попаданцем, как и я?

Однажды был такой случай. Мы шли к арыку купаться, и Насреддин случайно наступил босой ногой на змею. Я не силён в зоологии, но, кажется, это была гюрза. Гюрза в одно мгновение обвилась вокруг ноги мальчика и приготовилась его ужалить. Я застыл в ужасе, но Насреддин сказал ей что-то, как мне показалось, по-польски, и змея разжала кольца и уползла. Я хотел даже наступить на неё, чтобы раздавить, растоптать. Я был зол и чуть было не совершил ещё один кармический грех, чреватый для меня новым перерождением в низшую тварь. Но Насреддин тогда удержал меня, за что я ему очень благодарен.

Я всегда ждал летней жары, зная наперёд, что вместе с жарой ко мне приедет друг. Так продолжалось несколько лет. Я постепенно рос и взрослел. Насреддин тоже взрослел, только гораздо быстрее меня. Однажды он мне рассказал, как совершил первое большое путешествие в русский город Оренбург, нанявшись погонщиком верблюдов. Он рассказывал про город, где говорят по-русски, где люди одеваются не в халаты, а по-другому, где вместо муэдзинов к молитве призывают колокола. Он объяснял мне, что такое колокола на примере маленьких колокольчиков, и я постарался показать ему, что понимаю, о чём он говорит: я издал громкий трубный звук, затем такой же, но тихий. Потом сначала высокий, потом низкий. Он понял, что я его понял и на радостях обнял меня.

Так получилось, что следующее путешествие мы совершили уже вместе.

***

Однажды в конце лета ко мне в деревню приехали эмирские чиновники во главе с юзбаши. Если я говорю «ко мне», значит, именно ко мне. Они пришли ко мне вместе с деревенским старостой, долго меня осматривали и переговаривались между собой. Я плохо их понимал, но, мне показалось, что юзбаши и чиновники остались довольны. Через несколько недель за мной снова приехали, и погонщики повели меня в город Бухару. Там я увидел и эмира, и эмирский двор.

Посмотреть на меня приехал сам эмир. Я случайно узнал, что его звали Насрулла. Ничего особенно примечательного в нём не было. Отмечу только, что он был ещё не стар и даже иногда сам садился на коня, хотя уже всё чаще для своих передвижений предпочитал паланкин. Его халат, пояс и чалма сверкали золотом, серебром и блестящими камешками, как новогодняя ёлка. Впрочем, это больше говорит о восточных обычаях, чем о характере самого эмира.

Кроме эмира я отметил бы одного человека, заметно отличавшегося от прочих. Из разговора людей вокруг я узнал, что это был военачальник, которого звали Абдусамат-Хан. Росту он был среднего, но с очень гордой прямой осанкой. Даже несмотря на широкие штаны было заметно, что ноги у него кривые. Очевидно, он был хорошим кавалеристом и предпочитал передвигаться верхом. В отличие от толпы эмирских придворных, поголовно бородатых, этот брил бороду и носил короткие хищные усы. Мне подумалось, что его усы чем-то подобны бивням боевого слона. Его свита была ему под стать. Я заметил в ней много таких же бритых и усатых таджиков. (Я тогда уже научился отличать таджиков от узбеков). Абдусамат-Хан двигался мягко, но энергично, как барс. Если он что-то говорил эмиру, эмир кивал и соглашался. Впрочем, видимость человеческого влияния обманчива и непостоянна, как и всё видимое в этом мире – лишь майя – иллюзия. Насреддин говорил, что на самом деле эмир больше слушался одного толстого богача, денег которого хватило бы, чтобы скупить всю Бухару. В прежней моей жизни его назвали бы местным олигархом. Из украшений у Абдусамат-Хана был только серебряный пояс с богато украшенным оружием – саблей и кинжалом. Прочие придворные были все похожи друг на друга: бесцветные жирные лица, толстые животы, нарядные парчовые халаты пышные чалмы и бороды, с трудом пытающиеся скрыть физическое и душевное убожество своих владельцев. Вероятно, среди них были и местные олигархи, отягощенные имуществом, мешающим их будущему перерождению на более высокую ступень.

Однажды я сам участвовал у торжественном выходе эмира к народу. Меня нарядили во что-то вроде попоны из ковров, а на спину мне залез погонщик, острым стрекалом показывающий, куда мне идти: если он колол меня в ухо слева, то нужно идти направо, и наоборот. Я сразу понял, что от меня требуется, и у погонщика со мной не было никаких проблем.

В целом, всё было похоже на сцену из фильма про Садко, который я смотрел в детстве в прошлой жизни: паланкин с эмиром, конница в шлемах и кольчугах и слон. Отличие заключалось в том, что кроме вышеперечисленных персонажей в шествии участвовало ещё три десятка сарбазов – пеших солдат с длинноствольными ружьями, а также артиллерийская батарея: лошади тащили четыре небольших медных пушки, при которых шли артиллеристы – топчи. Сарбазы и топчи – все как один – были усаты и с бритыми подбородками. Мне они напомнили петровских потешных среди старомосковских бояр. Я не знал историю бухарского эмирата, и интернета у меня не было, чтобы узнать, что здесь будет дальше. Но я чувствовал: что-то интересное здесь должно было произойти. К сожалению, а может, к счастью, но мне уже не дано было этого узнать.

При виде эмира народ на площади как по команде бухнулся на колени, подняв к небу зады. В хатха-йоге это называется баласана, что по-русски означает «поза ребёнка». Это очень удобная поза для отдыха. Удобная для тех, кто её принял. Но зрелище с поднятыми задами показалось мне крайне непочтительным для властей: неужели местному правителю приятнее созерцать не лица, а жопы своих подданных?

Таков был мой первый опыт участия в параде. Про второй опыт я расскажу в своё время.

***

Осенью вокруг меня поднялась какая-то возня, и я не понимал, к чему это. В один прекрасный день меня вывели из моего сарая, где я ночевал, и повели куда-то. На дороге собирался караван. Кроме меня там были верблюды с поклажей, всадники на лошадях, запасные и вьючные лошади, погонщики и стражники для охраны. Все это множество постепенно выстраивалось в походный порядок и пришло в движение. Так началось наше путешествие на север.

На стоянке я и встретил снова своего друга Насреддина. Он узнал меня и подошёл ко мне, обнял и долго шептал по-русски что-то дружеское. Я тоже приобнял его хоботом. Из его рассказа я понял, что он тайком уходит из Бухары, нанявшись погонщиком верблюдов. В городе ему стало опасно оставаться, а почему, я так и не понял. Впрочем, я уже нагляделся на головы казненных, выставленные на шестах возле эмирского дворца, и догадывался, что здесь не обязательно быть в чём-то виноватым, чтобы твоя голова тоже украсила собой шест.

От Насреддина я узнал, что я предназначен в подарок русскому царю. Кроме меня в подарок входили ещё верблюды и лошади. Мне стало любопытно: какому из царей? До сих пор я понятия не имел, который год у меня на дворе. К сожалению, Насреддин не подсказал ничего, что могло бы пролить свет на этот вопрос.

Двигались мы не быстро. Вначале пережидали непогоду и дожидались благоприятного сезона. В пустыне было очень холодно. Кормили меня сеном и давали только чуть-чуть сушёных фруктов. Вода была из местных колодцев: очень плохая, солёная и грязная. Но вот мы вышли к степи. Степь зазеленела. Я срывал первые вкусные пучки травы. Потом степь покрылась цветами. Местами было всё красно от маков. Мне даже было жалко топтать такую красоту.

Слоны помнят всё. Но я, видимо, тогда был ещё не совсем слон. Я не помню, сколько дней мы шли. Я потерял счет времени. Я был почти счастлив. Было путешествие, а вокруг была красота. Некоторое время мы простояли под Оренбургом, не заходя в город. Я слышал издали колокольный звон православных церквей. Потом мы двинулись дальше. На пути встречались реки. Некоторые мелкие мы переходили вброд. Попадались и большие реки. Я мог бы их переплыть, но меня, как и верблюдов, и лошадей перевозили на плотах или на баржах. Наконец я увидел очень широкую реку, и догадался, что это Волга. Мы долго простояли лагерем на берегу, ожидая переправы, потом долго переправлялись на баржах. Меня перевозили в закрытой барже, поэтому я ничего на реке не увидел, чему даже немного расстроился.

Потом мы двинулись уже по глубинной России, но, как ни странно, на дороге нам по-прежнему попадались верблюды. Я ещё подумал, зачем бухарский эмир шлет русскому царю в подарок верблюдов, если у того в царстве столько своих?

Когда шли по русским деревням, народ стоял вдоль дороги, ахал и крестился, глядя на меня. Из-под ворот яростно лаяли собаки. Изредка особо яростные бросались мне под ноги. Я вспоминал крыловскую басню про Моську и в глубине души улыбался. Собака прекрасно знает, что слон соблюдает принцип ахинсы и ни за что не станет её давить без необходимости во избежание кармических последствий.

Я всегда с трепетным чувством вспоминаю это путешествие. В прежней жизни я много где побывал: во разных странах Европы, в Америке, в Турции, Египте, Эмиратах, Таиланде... Но сейчас я понимаю, что это были не настоящие путешествия. Когда тебя привозят самолетом или другим транспортом в точку, поселяют в стандартный отель и дают пофоткать окрестности, поваляться на пляже или около искусственного бассейна – это не то путешествие, которое оставит след в душе. То, что ты не прошел сам, своими ногами, без собственных долгих усилий – не в счёт. В конце концов, ценность путешествия – в приложенных собственных усилиях. Только тогда путешествие придаёт силу характеру и полезно для души.

А ещё я понял, что в прежней жизни я практически не бывал в России. Москва, Петербург, Сочи, Ялта, отдельные обязательные туристические маршруты, куда привозят и откуда быстро увозят. Сейчас я впервые по-настоящему увидел Россию, когда прошёл через неё пешком в течении многих месяцев. Это было не только интересно, но и душеполезно. К сожалению, мне кажется, это было последнее такое путешествие в этой моей жизни. Я не буду больше про него рассказывать, но всем настоятельно советую приобрести свой личный подобный опыт, чтобы ваша текущая жизнь не прошла зря.

И ещё важный момент. Хорошо, если в путешествии вас будет сопровождать друг. Меня сопровождал Насреддин. Даже если он находился на другом конце каравана, я знал, что он рядом. А если он заходил поговорить со мной, это была радость.

***

Мы прибыли в Петербург, когда стояла золотая осень. Закончилось бабье лето, пошли холодные дожди. «Октябрь уж наступил», как пророчески писал А.С. Пушкин. Мне тогда подумалось: может быть, я увижу живого Пушкина? Тогда я ещё не знал, что Пушкин уже умер.

Я сказал, что мы прибыли в Петербург, но это не совсем так: мы дошли только до Царского Села и разместились там. Я узнал места, хорошо мне знакомые по прежней жизни. Меня поместили на специальном дворе, которого не было во времена моей прошлой жизни. За чугунной решёткой там находился огромный деревянный сарай с башенками, которые должны были придавать индийский колорит. Рядом были сараи попроще. В них хранилось сено и разный хозяйственный инвентарь. Я с некоторым даже удовольствием разместился на новой квартире, наслаждаясь покоем, относительным теплом в помещении, запахом свежего сена, мягкостью подстилки.

Тут меня ждал неприятный сюрприз: Мне на ногу надели железный обруч и приковали меня цепью к столбу, установленному в центре сарая. Не то, чтобы цепь слишком сильно мне мешала или причиняла неудобство, но она унижала моё слоновье (и человеческое тоже!) достоинство. Я и без цепи умел вести себя прилично. Я стал требовать, чтобы с меня сняли цепь. Люди на это никак не отреагировали. Я в гневе стал бегать по кругу и громко трубить. Егерь, на попечении которого я остался, попытался утешить меня, угощая сахаром и лепешками. Вкус свежих медовых лепешек успокоил меня. Поэтому я не стал больше бунтовать, памятуя, что страдаю, возможно, за свои прежние кармические прегрешения. Ведь моя задача в этой жизни – не наделать новых.

Прислуживали мне попеременно двое: русский егерь Иван и татарин Ахмат. Потом я узнал, что Ахмат ухаживал ещё за моими предшественниками в должности слонов, которых сюда когда-то давно присылал афганский эмир. Когда я из их разговора случайно узнал, что те слоны здесь погибли, я вначале сильно обеспокоился, долго, почти всю ночь бегал по кругу и трубил. А потом под утро решил принять неизбежное в своей судьбе.

Татарин хорошо понимал мои слоновьи потребности. Он знал, что слон любит, а что – нет. Слон любит, чтобы было тепло. Мое помещение нагревали с помощью специальной переносной жаровни. Слон очень любит сладкие печёные пшеничные или ячменные лепёшки на меду. А ещё слон любит сахар. Конечно, привязанности к еде следует избегать, как и любой привязанности в нашей кратковременной жизни, но я рассудил, что это малый грех, поскольку он никому из окружающих не причиняет вреда. Кормили меня хорошо, и я мало-помалу перестал замечать цепь на своей ноге.

Ахмат чувствовал биологические потребности слона лучше, чем егерь Иван, но Ахмат говорил со мной по-татарски, и я плохо понимал его речь. Зато Иван любил разговаривать со мной по-русски и всегда мне рассказывал, кто сегодня придёт на меня смотреть, или объяснял, кто были те люди, которые сегодня приходили, и чем они замечательны.

Насреддина я больше не увидел. В конце пути нам не удалось даже толком попрощаться, и я не знал, что с ним стало после путешествия. Впрочем, некоторые сведения ко мне всё-таки просочились из случайно подслушанных разговоров, о чём я расскажу потом, в своё время.

***

Так началась моя жизнь в Царском Селе. От меня требовалось только терпение. Терпение всё превозмогает.

Пища поначалу была непривычна. Рацион разнообразных свежих фруктов для меня давно закончился. Но зато здесь мне давали очень вкусные моченые яблоки. Они были даже лучше свежих: слегка перебродившие, они обладали особым острым приятным вкусом, а если съесть их много, то от них улучшалось настроение и веселилась душа.

Вкус местного сена был для меня необычным, но я к нему быстро привык и постоянно его жевал. Жизнь слона на восемьдесят процентов состоит из пережёвывания пищи. Хорошо ли это? Для выработки спокойствия и терпения, пожалуй, хорошо. А медовые лепёшки позволяли мне оставаться благодарным судьбе, не роптать и не ухудшать таким образом свою карму. Егерь жаловался посетителям, что я пожираю ежедневно по два пуда лепёшек на чистом сливочном масле. Я не уверен, что все выделенные для этого продукты действительно тратились на моё питание, но жаловаться всё равно было некому и незачем. Я как-то услышал, что на моё содержание выделяется от казны в год восемнадцать тысяч рублей, и подумал: сколько бы всего вкусного мне досталось, если бы эти деньги не разворовывали! А ещё в холода мне полагалось несколько ведер водки. Я полагаю, что водка там была сильно разбавленная, а егеря и прочие служители стали от этого значительно веселее. И я утешился тем, что таким образом я приношу радость в этот холодный мир.

Чтобы зимой я меньше страдал от холода, мне соорудили специальную войлочную попону. Я в душе тогда посмеялся: стоит только появиться в России, как тебя сразу же обряжают в шинель! Национальная традиция! Я был в этом не одинок: все вокруг здесь ходили в шинелях: и служители, и охранники, и солдаты… И даже сам император.

***

Я узнал его, когда он пришел на меня посмотреть. Его трудно было не узнать. Он был очень высок ростом – выше всех своих придворных – и держался очень прямо, словно аршин проглотил. Лет ему было около сорока, и он походил на свои портреты, которые я помнил по прошлой жизни: на меня в упор смотрели ярко-голубые глаза навыкате. Из-под расстегнутой длиннополой – совсем как у меня! – шинели виднелся тёмно-зеленый мундир.

Император Николай Первый и все его придворные мужского пола – все поголовно были усаты и безбороды. Мне вспомнился одинокий Абдусамат-Хан в окружении придворных бородачей. Так же и русский царь со своим окружением отличался от громадного большинства своих подданных: как от бородатых крестьян и духовенства с одной стороны, так и от гладко бритого и безусого чиновничества – с другой. Это был знак чего-то важного, но чего именно, я так и не понял.

О чем говорил царь в начале разговора, я тоже не понял, так как он говорил по-французски. Этим он тоже отличался от абсолютного большинства своих подданных. После одной из его фраз все вокруг засмеялись, а один человек из свиты сказал по-русски:

– Можно было бы поход Александра Македонского представить. Битву Александра с царем Дарием. Или сражение с индийским царём Пором.

– Античных доспехов у меня в коллекции нет, – сказал император по-русски, – да и не всех дам будет легко убедить одеться на праздник в античном стиле. А жаль: некоторые из них были бы красивы в таком наряде.

Все вокруг опять рассмеялись, а один из офицеров, стоявших поблизости, предложил:

– У Карла Великого тоже был слон. В хрониках упоминается, что слона ему присылал арабский халиф. Может быть, лучше воскресим раннее средневековье? Тогда скромные дамы могут быть в закрытых платьях.

– Почему бы и нет? – сказал император по-французски. (Это выражение я знал, да и все, наверное, его знают.)

После этого случая возле меня появились и долго толклись какие-то люди, которые обмеряли меня портновской лентой, записывали цифры, путались, ругались, перемеряли, снова ругались…

Я догадался, что на меня собираются пошить новую шинель или что-то вроде неё.

***

Очень многие люди приходили на меня посмотреть. А я смотрел на них. Передо мной проходили и великие князья, и великие княжны, и министры, и генералы, и сановники, и иностранные посланники… Мужчины и дамы, взрослые и дети… Меня при этом кормили вкусным белым или чуть желтоватым сахаром.

Из их разговоров я узнал, что рядом со мной живут верблюды, азиатские быки и многие другие животные, но я – слон – радую людей больше всех. Мне было приятно это слышать, хотя тщеславие – признак духовного несовершенства, который нужно в себе изживать.

Некоторые визитёры при мне говорили интересные вещи, не зная, что я их понимаю.

Однажды Иван сообщил мне, что сейчас смотреть на меня придет сам военный министр граф Александр Иванович Чернышёв. Я ожидал, что, как всегда, появится очередной генерал с многочисленной жужжащей свитой из адъютантов. Однако, в мой слоновник вошли всего двое людей. Одному было на вид лет пятьдесят – пятьдесят пять. Он был очень красив, статен и носил генеральскую шинель. Я понял, это и был Чернышёв. Другому, одетому в штатское, было лет сорок пять. Возле меня они задержались надолго и говорили вполголоса по-русски, причем, говорили не обо мне. Но их разговор оказался для меня весьма примечательным, поэтому я по слоновьей привычке запомнил его почти дословно. Вот он.

– Вообразите, Александр Иванович, вот с этим самым слоном он и пришел, – тот, что был помоложе, указал на меня, – добрался сюда от самой Бухары. Ловко утёк от эмирского гнева и при этом путешествовал за эмирский счет на всём готовом. И ещё ухитрился заработать почти годовое жалование погонщика.

– Да, что ни говори, ловок! – согласился генерал. – Но что же вы от меня-то хотите, Александр Константинович?

– Настоящий бриллиант, ваше сиятельство! Его бы взять, да огранить – цены бы ему не было!

– Ну так и граните себе на здоровье, – пожал плечами генерал, – у вас в МИДе есть же своё учебное заведение. Обращайтесь к Нессельроде.

– Вы уж простите меня, ваше сиятельство, я знаю, что нельзя так говорить о своем начальнике, но граф Нессельроде – дурак. Он не понимает очевидных вещей. И к тому же он немец-формалист. Согласно правилам, к нам могут поступить только молодые люди, окончившие курс университета, по крайности, курс наук в гимназии или равном гимназии заведении, и только православного исповедания, только русского подданства и происхождения. Как я приму на обучение неграмотного азиата с сомнительным происхождением?

– Так вы предлагаете мне взять неграмотного азиата с сомнительным происхождением, да ещё не православного? Любезный Александр Константинович, в наших училищах сплошь дворяне, и многие из них – голубых кровей. Как я посажу его рядом с ними за парту или поставлю в один строй?

– Александр Иванович, я бы хотел, чтобы юноше дали возможность учиться на благо России. Для этого надо как-то преодолеть наши сословные и национальные перегородки. Я уже и через своего отца, и лично сам просил директора нашего учебного заведения Фёдора Павловича Аделунга похлопотать за нашего бухарца. Фёдор Павлович знает Государя с четырехлетнего возраста, был его наставником и имеет на него влияние. Очень на него надеюсь. Но я хочу, чтобы и вы со своей стороны – со стороны военного министерства – поспособствовали, чтобы юноше нашли место. В конце концов, Государь к вам благоволит и к вашему мнению прислушивается. А две тянущих руки – это многократно сильнее, чем одна! А нам такие люди очень нужны, просто необходимы! И МИДу, и военным, и всей России! Мы же слепы и глухи! Мы почти ничего не знаем, что происходит на сопредельных территориях. Сведения, которые к нам поступают, случайны и отрывочны. С Европой ещё куда ни шло, с ней есть кое-какие связи. С Китаем, конечно, плохо у всех держав, а к нам, по крайней мере, кое-какие сведения поступают от нашей православной миссии. Но с Азией – совсем плохо! Мы почти ничего не знаем, что на самом деле происходит в Бухаре, в Хиве, в Коканде, в Афганистане… Там бывают только наши редкие дипломатические миссии. Сейчас мы по крохам собираем людей в новую бухарскую миссию, но наши люди, совершенно не знают страны, куда их направляют, и самое ужасное, некому их научить. В нашей специальной дипломатической миссии они будут хоть как-то защищены, но за ними будет постоянный надзор. Они шага в сторону не смогут ступить. А вне дипломатической миссии русского, допустим, купца там могут запросто казнить, обратить в рабство, побить камнями. А мы обязаны знать об этих странах всё! Это наш долг! А вам – военным – нужно знать всё о них как о военном противнике. Это уже ваш долг! А ваши топографы из департамента Генерального Штаба мышей не ловят. Вы же сами были разведчиком, Александр Иванович, уж вы-то это понимаете, как никто другой!

– Да были времена, – самодовольно улыбнулся генерал, – были и у меня в разведке удачные дела, есть что вспомнить!

– И при этом сейчас внешней разведкой у нас никто толком не занимается, – продолжал его собеседник. – У нас только читают газеты, ловят какие-то сплетни. МИД проводит кое-какие единичные случайные операции в Европе. У военных, насколько мне известно, дела обстоят не лучше. На государственном уровне это совершенно недопустимо. С этим придется что-то делать.

– Россия управляется непосредственно Богом, – вздохнул генерал, – и не нам с вами это изменить. Пусть уж всё идет, как идет.

– Однако, местные начальники, например, в Оренбурге или в Омске, в силу крайней необходимости самостоятельно обеспечивают себя разведочными данными. Они действуют на свой страх и риск. Вот, например, граф Василий Алексеевич Перовский. И они лучше нас – в Петербурге – осведомлены, что творится на сопредельных территориях. Наш МИД им сейчас скорее мешает, чем помогает. Перовский вынужден общаться с Государем через голову Нессельроде, что является вечной причиной склок. А им нужно помогать и действовать сообща, поставить дело на твёрдую основу.

– Я знаю, чем кончится дело, – снова вздохнул генерал, – надо будет просить денег, а Канкрин опять скажет, что денег на это нет. Никто своими деньгами делиться не захочет. Мне выкраивать деньги для нового учреждения из военного бюджета? Мне и так не хватает. Ваши начальники в МИДе тоже не захотят. Так оно и будет дальше продолжаться, пока жареный петух не клюнет.

– Надо с чего-то начинать, Александр Иванович. До того, как будет организовано официальное учреждение. Нужно уже сейчас готовить людей, способных стать нашими агентами, нашими глазами и ушами, а, если потребуется, то и руками в сопредельных странах. Взять хотя бы этого нашего бухарца. Он ловок, знает множество восточных языков, знает местные нравы и обычаи. И при этом готов работать для нас. К тому же, есть сведения, что он и наших.

– Как это «из наших»?

– Из русских. А ещё точнее, из ваших, ваше сиятельство: из военных. Его историю, как он ее рассказывал, уже проверяли и в Омске, и в Оренбурге. Судя по донесению в Азиатский департамент из Оренбурга, по всей вероятности, перед нами никто иной, как пропавший четырнадцать лет назад сын поручика Лукашевича. Жена и малолетний сын Лукашевича тогда были похищены при набеге хивинцев. Сам Лукашевич отправился на поиски жены и сына и пропал. По всей вероятности, погиб.

– Невероятная история! – изумился генерал. – Так значит, он русский, и, более того, по происхождению дворянин и православный? Это может поменять дело!

– Не совсем, – вздохнул второй собеседник. – Никаких документальных подтверждений его происхождения у нас нет. Живых родственников, которые могли бы его опознать, тоже нет. Если будут ходатайства от высокопоставленных особ, возможно, это помогло бы делу, но пока… С православием тоже не всё гладко: мальчик с детства рос в мусульманском мире. Он говорит, его религия – ислам, хотя и относится религии без пиетета. Она для него, скорее, часть его культуры.

– Господи Иисусе, – генерал перекрестился, – атеист – ещё хуже, чем мусульманин. Бог знает, что может взбрести в его голову, а нам отвечай за него!

– Но с другой стороны, будь он православным, разве он тогда был бы нам полезен на той стороне?

– А он действительно хочет быть нам полезным?

– Он уже сейчас консультирует людей, которых мы собираемся включить в миссию подполковника Бутенёва. А сведения, которые он мог бы поставлять нам, будучи на той стороне без постоянного надзора, – просто бесценны для нас!

– Так что вы предлагаете?

– Для начала, нужно дать юноше возможность позаниматься с хорошими учителями. Его могли бы научить географии, дать представления о политике, о нашей торговле, дать нужные сведения о государствах, которые нас интересуют, привить основы нашей культуры... А ваши топографы могли бы научить его снимать кроки…

– Ну уж вы размечтались, Александр Константинович! Уж не в Царскосельский ли Лицей вы хотите его определить?

– В Царскосельский Лицей, увы, не получится! – грустно улыбнулся собеседник. – Наш Лицей больше не будет Царскосельским. К сожалению, уже принято решение в следующем году перевести его из Царского в Петербург. После этого Лицей уже никогда не будет прежним Лицеем. Из него уже не выйдет Пушкиных и Горчаковых. Да собственно, этому юноше парта в Лицее и не нужна. Он очень быстро учится сам. Представьте, он уже самостоятельно выучился читать по-русски. Писать, конечно, пока толком не умеет и ещё долго будет путать ять с етем. Ну так ведь в грамматике никто из нас – русских – не Грот, кроме, разве что, Якова Карловича.

Генерал заливисто расхохотался, потом вдруг серьёзно спросил:

– Кстати, так может, Яков Карлович со своей стороны похлопочет за вашего protégé? Государь к нему благоволит. Он ведь сейчас служит при канцелярии барона Корфа? Я попробую поговорить с бароном о вашем бухарце.

– Хорошая мысль, ваше сиятельство! – обрадовался собеседник. – А я поговорю непосредственно с Яковом Карловичем. Он же тоже лицеист и любит приезжать к нам в Царское.

– Да, все лицейские любят Царское! Здесь им как медом намазано. Да я и сам люблю!

– Да и как не любить! Вы же тоже наш, Александр Иванович, можно сказать, наследственный земляк! Не зря же вашему дядюшке у нас памятник поставлен…

После этого оба рассмеялись и вышли. Эти двое, едва взглянув на меня в начале разговора, похоже, вовсе не заинтересовались слоном и не дали мне даже куска сахару. Когда они ушли, егерь Иван пояснил мне:

– Знаешь, кто к нам с графом Чернышёвым сейчас приходил? Александр Константинович Родофиникин – действительный статский советник, сын нашего уездного предводителя дворянства и представитель Царскосельского дворянства в Петербургском дворянском депутатском собрании. Во как!

***

День за днём прошла зима. Еда – сон – еда – сон. Вдох – выдох – вдох – выдох. Большие и маленькие циклы жизненной программы сменяли друг друга. Холод сделался привычным. Каждый день были вкусные сладкие лепешки. Изредка приходили посетители и давали мне сахар.

Когда пришла весна, я выходил щипать хоботом первую свежую траву. Я наблюдал начало нового цикла оживания природы после зимней спячки. В парке стало шумно от пения птиц. На прогулке я видел содержащихся в парке других зверей: яков, верблюдов, лам, винторогих козлов, зубров, обезьян… На отдельном лугу паслись лошади. Здесь очень хорошо относились к старым лошадям. Выслуживших царских лошадей селили в специальной конюшне, кормили и ухаживали за ними до самой их смерти. И хоронили после этого на специальном кладбище. Это хорошо, что принцип ахинсы постепенно стал проникать в жизнь весьма жестокого мира. Мне стало интересно, что сделают здесь с моим телом, когда я умру? Впрочем, в следующей жизни мне это будет уже совершенно безразлично.

Ближе к лету мне позволили купаться в прудах. Сначала мне было очень холодно, но в летнюю жару я уже с удовольствием залезал в пруд и поливал себя зеленоватой водой, пахнущей илом и улитками. Потом пришло время, когда меня вволю кормили свежими яблоками. Потом на деревьях листья стали золотыми и красными. Потом снова пошли дожди, потом снег. Меня стали кормить мочёными яблоками. Стало холодно. Колесо земного природного цикла совершило ещё один оборот. Сколько ещё таких циклов мне предстоит в этой жизни, я не знал. Я всё меньше вспоминал о своей прошлой жизни. Память во мне словно засыпала. Я полагаю, так всегда бывает, если в жизни нет новых событий.

***

Новые события создают только люди. Зачем они это делают? Зачем мучают себя и других? Люди делают Историю, а Истории не бывает без событий. В моей истории событий немного, поэтому я хочу о них рассказать.

Я уже говорил, что теперь я не работал. Это правда. Но в России все должны служить. Даже те, кто не работает. Однажды летом следующего года меня вывели на знакомую поляну, а поодаль выстроилось несколько десятков солдат. Мне стало трудно теперь их сосчитать. Помнится, их начальники называли их командой. Неподалеку от строя я узнал юного великого князя Константина Николаевича. Рядом с ним стоял граф Литке. Великий князь и граф наблюдали за воинскими упражнениями.

У солдат в руках вместо ружей были короткие деревянные колья. Солдат выстроили в три линии. По команде первая линия кидала в мою сторону колья и уходила назад. За ней свои колья кидала вторая линия и тоже уходила назад. А потом – третья. Потом колья собирали, и всё начиналось сначала. Так повторялось множество раз.

Потом в руках у солдат появились деревянные дощатые щиты. Тренировка продолжалась немного по-другому: солдаты, сомкнув стеной щиты, наступали до определённого рубежа, обозначенного специальными вешками, а уже потом метали колья. Последний ряд колья уже не метал, а только ощетинивался ими.

На другой день все повторилось, но на меня водрузили деревянный каркас в виде башенки, а в башенку залез человек-погонщик. Это был гораздо менее опытный погонщик, чем тот в Бухаре, и мне было трудно понять, чего он от меня хочет. Наконец я понял, что мне нужно идти прямо на строй солдат. Я пошёл. Вдруг солдаты по команде метнули в меня колья. Один кол довольно чувствительно попал мне по хоботу, а другой – по уху. Я не стал дожидаться второго залпа, развернулся и побежал назад. При этом башенка с погонщиком с меня свалилась, и я ногами запутался в крепёжных ремнях. Ко мне бросились люди и стали приводить в чувство незадачливого моего погонщика. Он оказался жив, отделался только ушибами и синяками. Я огорчился, что причинил ему невольный вред, но вскоре утешился, что вред оказался в итоге не большой.

Когда выяснилось, что я успокоился и не представляю опасности для людей, ко мне подошли великий князь Константин вместе с графом Литке.

– Плохая это идея, ваше высочество, – устало вздохнул граф, – только экипаж зря мучаете. Им бы полезнее лишний раз с парусами поупражняться.

– Хотелось батюшку порадовать сценой из битвы при Заме, – ответил отпрыск августейшего семейства, – и я ему обещал! А какой тогда смысл в нашем слоне, если он не боевой?

– Вашему батюшке нужно бы лучше сцену из рыцарских времен. Это он любит. А со слоном – как с кораблем: надо уметь управляться. Чувствовать его надо. Мне Аделунг рассказывал, что служит у него один бухарец. Талант понимать лошадей и собак имеет. Кстати, бухарец тот пришёл в одном караване с этим слоном. Может, он лучше со слоном управится?

Я сразу понял, о ком говорил граф Литке, и очень обрадовался, что скоро снова смогу увидеть друга.

***

Действительно, через два дня я увидел Насреддина. Он был одет по-русски: в зелёный чиновничий мундир. Я узнал его и радостно затрубил. Я помню, как Насреддин подошёл ко мне и спросил по-русски:

– Ну что, приятель, скучно тебе тут?

Он погладил меня, а я обнял его хоботом. Это произвело впечатление на всех, в том числе и на великого князя Константина, и на графа Литке.

Потом, помню, как Насреддина подвели к великому князю и Литке, и он представился им:

– Насреддин Юнус-оглы, без чина, служащий при Азиатском департаменте министерства иностранных дел.

– Видно, что ты мастер управляться с животными. Со слоном справишься? – спросил Константин.

– Договориться можно со всеми разумными существами, ваше высочество, – ответил Насреддин, – а слон – существо весьма разумное. Особенно этот.

– Мы хотели Государя порадовать сценой битвы римской пехоты с боевым слоном. А этот слон очень уж пуглив. Всю сцену губит.

Потом они объясняли Насреддину, как должна выглядеть сцена. Насреддин сказал, что в мундире ему будет не сподручно, и попросил выдать ему бухарский наряд.

Когда он переоделся в халат и подошел ко мне, он тихонько шепнул мне на ухо:

– Шайтан как надоел мундир! Всё время мечтаю облачиться обратно в халат. Спасибо тебе, что помог!

На меня снова закрепили башенку. Я согнул передние ноги, чтобы ему было удобно забраться мне на спину. Управлял он так же, как погонщик в Бухаре, только обходился без острого стрекала. Он просто прикасался длинной палкой к моему уху, и я поворачивал. Потом он велел солдатам, чтобы те не целились в меня, а метали свои колья чуть в сторону. Я перестал бояться кольев. Потом он повесил мне на уровне глаз какую-то тряпку. Теперь я не видел, куда иду, но полностью доверял Насреддину и больше не боялся.

После нескольких репетиций Константин Павлович остался доволен результатом и решил показать представление Государю.

Я почти ничего не видел, как всё происходило вокруг, поскольку на глазах у меня была повязка. Я только почувствовал несколько ударов от метаемых кольев по ногам, потом повернул по команде Насреддина. Потом Насреддин похвалил меня, сказал, что всё прошло хорошо и дал мне средний кусок сахару. Потом я услышал, что Государь желает нас видеть.

Я был уже без тряпки на глазах. Мы подошли к группе людей, среди которых возвышался Государь. (Хотя «возвышался» – это смешно сказано с позиции слоновьего роста). Я остановился и хотел опуститься на колени, чтобы Насреддин смог с меня сойти. Но он не стал дожидаться меня, а ловко соскользнув с моей спины, спрыгнул на землю, сгруппировавшись. Когда он поднялся на ноги, Государь сказал:

– Ещё ни один подданный не приветствовал меня таким оригинальным поклоном. Спасибо, молодец, порадовал! Как тебя звать?

– Насреддин Юнус-оглы, ваше величество.

– Вот учитесь у молодого человека, – повернулся Государь к своим спутникам, – с эдакой гимнастической гибкостью можно сделать неплохую карьеру при дворе. А что ты сам думаешь по этому поводу? – снова обратился он к Насреддину.

– Я полагаю, ваше величество, что первая обязанность придворного и состоит в ежедневном упражнении спинного хребта, – не моргнув глазом ответил Насреддин.

Государь нахмурился и сказал строго:

– У меня позволительно шутить только тем, кому я дозволяю. Остальные шутники легко могут оказаться в местах весьма отдаленных.

После этого он повернулся и зашагал прочь. Толпа придворных последовала за ним. Великий князь Константин, проходя мимо, посмотрел на Насреддина и только укоризненно покачал головой, а вот граф Литке, как мне показалось, заговорщицки подмигнул.

***

Дерзость Насреддина, однако, явных последствий не имела. Более того, теперь он время от времени смог появляться у меня в слоновнике. Он приносил мне сахар и разговаривал со мной об Азии.

Однажды в один из таких моментов к нам зашёл уже знакомый мне господин Родофиникин. Разговор, который состоялся у них с Насреддином, я приведу здесь полностью.

– Здравствуйте, господин Юнусов.

– Здравствуйте, ваше превосходительство.

– Давайте сегодня без чинов. Я хотел бы поговорить с вами просто, по-дружески.

– Хорошо, Александр Константинович.

– Вы знаете, что я весьма доволен вашей службой и восхищен вашими способностями. Но мне кажется, что служба в департаменте – не совсем ваше призвание.

Родофиникин выжидающе смотрел на Насреддина. Тот молчал.

– Скажите, почему вы не хотите перейти в православие? Вас ждала бы головокружительная карьера.

– Ислам – моя вера, ваше превосходительство, – улыбнулся Насреддин, – хотя я частенько против неё грешу. Но я к ней привык и не вижу причин менять свои привычки. А ещё я не слишком уважаю духовное сословие, ни мусульманское, ни, уж извините, православное. Насмотрелся. Спасибо.

– Вы атеист? – нахмурился Родофиникин.

– Ну что вы! Я верю в единого Аллаха, или Бога, что одно и то же, но я не хочу, чтобы в мои с Ним отношения вмешивались посторонние.

Родофиникин вздохнул:

– Ну что ж, дело ваше. А скажите, то обстоятельство, что вы в данный момент помогаете России, то есть государству, которое в некотором роде противостоит ряду исламских государств, в том числе и Бухарии, не причиняет ли вам неудобства морального толка?

– Нет, Александр Константинович, – спокойно отвечал Насреддин. – Я полагаю, что личная вера человека стоит выше государств. Ваше государство не принуждает меня принимать православие и не следит за тем, соблюдаю ли я мусульманские ритуалы, и при этом не грозит мне преследованиями за несоблюдение ритуалов. Меня это вполне устраивает. Мне кажется, это вполне устроило бы и большинство азиатов.

– Ну, к православным подданным на самом деле наше государство и Церковь относится куда как стороже, – заметил Родофиникин и добавил, – и совершенно не одобряет вольнодумства и атеизма.

– Именно поэтому мне и хотелось бы продолжать считать себя здесь мусульманином, – улыбнулся Насреддин. – А что касается Бухарии, то у меня с тамошним эмиром сложились не самые дружественные отношения. Откровенно говоря, я не чувствую никаких моральных обязательств по отношению к властям Бухарии. А что касается простого населения Бухары, я полагаю, что Россия для него – ни в коем случае не больший враг, чем собственная эмирская власть.

– Меня вполне устраивает ваша позиция как представителя Российской Империи и как вашего начальника, – строго сказал Родофиникин, – однако, меня несколько смущает степень вашего вольнодумства и излишняя свобода рассуждения о законных властях, пусть даже по отношению к властям чуждого нам государства.

– Свобода не бывает излишней, Александр Константинович.

– Вы, верно, начитались Прудона и Фурье? – насмешливо спросил Родофиникин.

–Что вы, ваше превосходительство, вы мне льстите! – простодушно улыбнулся Насреддин. – Зачем азиату читать французов? Такое предположение было бы просто нелепо. И мне вовсе не обязательно было их читать: самые важные истины просты и постигаются не из книг, а жизненными наблюдениями.

Они надолго замолчали, глядя друг на друга. Наконец Родофиникин прервал затянувшееся молчание:

– Ну хорошо, допустим. А чем вы хотели бы заниматься в жизни?

– Я всегда мечтал путешествовать, Александр Константинович. Мне и цыганка нагадала, что я стану путешественником. В прежнем моем состоянии это вряд ли было бы возможно. Для путешествий нужны большие средства, которых у меня нет. Мое большое путешествие в Россию было скорее удачной попыткой бегства из-под власти эмира. Вы правы, долгая служба в департаменте на одном месте меня несколько тяготит. И мне холодно в Петербурге. Я же привык к жаркой Азии, и я очень по ней скучаю. Поэтому я осмелился бы просить включить меня в состав русской бухарской миссии.

– Мы думали над этим. Но решили, что это будет неразумно.

На лице Насреддина выразились явные разочарование и досада. Родофиникин поспешил пояснить:

– Мы не сомневаемся ни в ваших способностях, ни в том, что вы могли бы быть нам полезны. Однако ваше положение беглого бухарского подданного поставило бы русскую миссию в весьма щекотливое положение. В принципе, мы могли бы официально признать вас российским подданным, представив доказательства вашего русского происхождения, но…

Родофиникин замолчал, а Насреддин нетерпеливо спросил:

– Почему «но»?

– Во-первых, ваша личность послужила бы лишним предметом разногласий с бухарским правительством, а у нас и без того их предостаточно, а во-вторых… – Родофиникин снова надолго замолчал, словно выжидая.

– Что же «во-вторых»? – не выдержал Насреддин.

– А во-вторых, это помешало бы реализации наших далеко идущих планов в отношении вас.

– Какие же у вас в отношении меня планы? – полюбопытствовал Насреддин.

– Скажите, вы хотели бы путешествовать по разным странам Азии?

– Мечтаю, Александр Константинович. Я уже об этом вам говорил.

– А что вы скажете, если мы будем оплачивать ваши путешествия при условии, что вы будете сообщать нам сведения об этих путешествиях и выполнять некоторые наши поручения?

– Вы хотите, чтобы я стал вашим шпионом? – криво улыбнулся Насреддин.

– Зачем же называть это таким словом, – улыбнулся в ответ Родофиникин. – Скажите, Насреддин, что понимает азиат-мусульманин под «путешествием»?

– Обычный азиат-мусульманин под путешествием может понимать одно из двух: либо торговлю с дальней страной, либо хадж.

– Совершенно верно! – поднял вверх указательный палец Родофиникин. – Торговлей у нас найдется кому заняться и без вас, если мы решим торговые вопросы с правительствами соответствующих стран. А вот не хотели бы вы стать для нас Ходжой?

Насреддин непонимающе глядел на начальника. Тот пояснил:

– Скажите, Насреддин, что делать благочестивому мусульманину, предположим, мне, если я хочу совершить хадж, но по каким-то причинам не имею возможности этого сделать?

Насреддин, казалось, уже уловил мысль и широко улыбнулся:

– Вам нужно нанять для себя особого порученца – наиба, который совершит хадж от вашего имени. И за ваш счет!

– Совершенно верно! Так не хотите ли вы стать моим наибом, Насреддин? Или наибом того или иного представителя нашего департамента? Или МИДа? Разумеется, департамент или МИД будут возмещать все ваши расходы в путешествии. И насколько мне известно, наиб должен исполнять за своего поручителя некоторые обязательные ритуалы…

– Я согласен стать Ходжой Насреддином. Согласен для вас съездить в Мекку.

– Ну, я не обещаю, что мы поручим вам сразу путешествие в Мекку или в Медину. Возможно, мы сначала поручим вам не столь дальние путешествия. Скажем, в Хиву. Или в Коканд. Или в Тегеран. Потом, возможно, в Кабул. Сами понимаете, наиба для ответственного путешествия в Мекку нужно сперва проверить на его способности. И на благочестие. При этом мы понимаем, насколько опасным местом для вас является Бухара, поэтому путешествие в Бухару мы вам поручать не будем.

– Вы меня искушаете, ваше превосходительство! – воскликнул Насреддин. – Путешествовать - всегда было моей мечтой. Однако, такие путешествия не дают мне права на звание «Ходжи».

– Нам это не важно. Если хотите называться «Ходжой», то вы для нас будете «Ходжа» Насреддин. И нам не важно, носите ли вы зеленую или простую белую чалму. А в благодарность за нашу денежную поддержку вы будете снабжать нас необходимыми сведениями и выполнять некоторые несложные поручения в этих странах. Ну как, по рукам?

Родофиникин протянул Насреддину открытую ладонь. Тот почтительно принял ладонь в обе свои и по-восточному склонился в благодарном поклоне.

***

Стало известно, что воинское представление со слоном, которое устроил юный великий князь Константин Николаевич, натолкнула Государя на мысль о большом рыцарском празднике. Праздник называли Каруселью. Я понял, что сам Государь, члены царской семьи и некоторые приближенные должны принять участие в Карусели. Но в России, как известно, долго запрягаются. В тот год пока не пошло дальше разговоров. Прошла осень. Прошла ещё одна зима.

Весной пошли уже активные приготовления к Карусели. Сначала я наблюдал за ними издали. Когда меня водили на прогулку за ограду в Фермский парк, я смотрел, как возле Арсенала великие князья, а иногда и сам Государь Николай Павлович примеряют на себя старинные рыцарские латы и шлемы, садятся на коней и неуклюже пытаются изобразить настоящих рыцарей. Зачем люди так мучают себя, думал я? И почему они называют праздником такое мучение? Зачем они устраивают нелепую и даже опасную игру, требующую столько душевных и физических сил?

Однажды к Арсеналу привели на репетицию и меня. Снова водрузили мне на спину деревянную резную башенку. Я вел себя очень спокойно и совсем не боялся, но кони сильно испугались моего вида. Они храпели, бесились и не слушались конюхов. Иногда в моем присутствии кони сбрасывали то одного, то другого всадника. Таких коней заменяли. Люди нервничали. У кого-то снова появилась мысль позвать Насреддина как великого мастера общения с животными. Но граф Литке сказал, что Государь запомнил дерзкого бухарца и не захочет больше, чтобы тот появлялся перед высочайшими особами. Злопамятность Государя была всем хорошо известна. После этого было решено, что слон не будет участвовать в шествии на Карусели. Сам я о таком решении ни минуты не сожалел. Так получилось, что из-за давней дерзкой шутки Ходжи Насреддина знаменитая Царскосельская Карусель лишилась участия слона, которое, несомненно, придало бы ей куда большую торжественность и блеск, чем в итоге получилось.

***

Повесть моя близится к концу. Я заметил, что память и сознание во мне пробуждались, только когда вокруг меня были какие-нибудь яркие события, и когда рядом был мой друг Насреддин. Без него мое собственное существование становилось призрачным, словно готовилось уже к следующему воплощению в карусели перерождений. Поэтому мой рассказ о себе столь тесно переплетён с повестью о Ходже Насреддине. Повесть моя напрочь лишена художественности, ибо я не писатель, зато она абсолютно правдива. Что же касается её недостатков, то уже приближаясь к завершению, я заметил, что на протяжении всего повествования я нигде не упомянул о внешности Ходжи Насреддина. Конечно, внешняя оболочка – не главное в человеке, но дорогие сердцу черты образа всегда хочется воскресить в памяти. Так вот, если же кому-нибудь захочется узнать, как выглядел настоящий Ходжа Насреддин, я бы посоветовал не полагаться на мой слабый слог, а поискать живописный портрет Насреддина, выполненный настоящим большим художником. Вполне вероятно, что тогда рядом окажется и портрет автора этого рассказа. А я подскажу вам, где нужно искать.

Когда августейшее семейство и придворные, выбиваясь из сил, играли в праздник Карусели, чтобы увековечить это знаменательное событие были приглашены известные художники. Среди них был Орас Верне. Вряд ли он вам хорошо известен. Разве что отдельные эрудиты припомнят его имя в связи с тем, что его внучатым племянником был знаменитый Шерлок Холмс.

В свободное от рисования участников Карусели время Орас Верне посещал и мой слоновник. Он любил рисовать меня и других животных, особенно, верблюдов и лошадей. Однажды, когда ко мне заходил Насреддин, Верне попросил его попозировать. Насреддин охотно согласился. Верне сделал несколько набросков. Насреддин предстал и в образе араба, и в образе турка, и в образе мамелюка, и просто в образе человека в восточном одеянии, на слоне и на верблюде, и просто пешим. Я очень надеюсь, что эти наброски после воплотились в настоящие картины. Если вы увидите картину Верне, на которой изображен молодой мужчина с совершенно русским, но очень смуглым усатым лицом, с голым бритым подбородком, одетый в восточный халат и белую чалму, то знайте: перед вами портрет настоящего Насреддина во времена Царскосельской Карусели. Художник мог изобразить его на слоне или на верблюде. Я полагаю, что, скорее всего, Верне выбрал бы именно верблюда, поскольку был к ним явно неравнодушен. Но если вы вдруг увидите на картине Верне индийского слона, то знайте, что перед вами портрет автора этой повести.