Слова в миниатюре

2012год

Слово

Не спеша провожу рукой над поверхностью. Руки дрожат, ловя эмоции.

Пока тишина.

Боюсь ее потревожить. Также как и ровную гладь, девственно чистую, готовую принять любое мое решение. Что это будет?

Резкий шлепок, разлетающийся каскадом брызг звенящего смеха?

Или это будет камень, беззвучно выскользнувший из моих пальцев и ушедший на дно моей памяти?

Или последняя капля любви, которую не удалось приберечь только для нас двоих?

Что?

Что разорвет тонкую пелену белого листа и пробьет брешь в загипсованных застаревшей болью сердцах?

Смогу ли? Разойдутся ли мои чувства кругами по чужим душам?

Сейчас мои пальцы перестанут дрожать и родится слово…

Каким оно будет?

Я хочу увидеть твои глаза

Я хочу видеть твои глаза рядом. Тонуть в них и понимать, что уже нет возврата ни тебе, ни мне...

Хочу, чтобы слова перестали быть звуком. Перестали быть буквами на бумаге, а стали сутью, смыслом в них вложенным, тем чем они и должны быть.

Да и, по большому счету, нужны ли слова тем, кто смотрит друг другу в глаза? Ведь нет?

Если взмах ресниц значит больше тысячи слов?

Или когда слово ещё не осознанно. Оно ещё рождается в глубине глаз, мерцая искрами и усмехаясь сквозь полуопущенные веки?

Я хочу видеть твои глаза улыбающимися... А потом счастливыми!

Ты позволишь мне все это увидеть?..

Если оно будет это..."рядом".

Крапива

Когда я уйду...

прорасту крапивой на могиле нашей любви в твоем сердце.

И невозможно будет её вытравить и выполоть.

И усилия твои пойдут прахом.

Каждый раз, обжигая тебе руки и сердце, я буду пробиваться на свет, трепеща маленькими зелеными листочками воспоминаний...

Каждый раз:

в повороте головы случайной попутчицы;

в запахе проходящей мимо женщины;

в музыке, доносящейся из приоткрытого окна машины на светофоре;

в звуке смеха, так похожем на мой...

- ты будешь терять меня.

Я еще здесь, рядом...

Мне осталось сделать еще два шага и уйти...

Тебе - протянуть руку и прижать меня к себе.

Кто первый?

Сорок восемь часов назад

Ты сказал сегодня: " В твоей жизни мне больше нет места".

Я смотрю тебе в глаза и пытаюсь улыбаться, качая головой:

- В моей жизни нет места даже мне...

Странно - боли нет. Тогда что?

Слушаю себя. Что это: "Наконец-то!" или "Ну вот, это и случилось"?

Часы на стене...

Отстукивают уже не наше время. Я смотрю на них - пора уходить...

А ты все еще что-то говоришь, облегчая свою боль... Я тону в потоке ненависти,
еще вчера бывшей любовью. Ненавидеть проще, чем любить? Кричи! Я же знаю,
как тебе сейчас больно. Я могу ее снять, твою боль, только лишь протянув руку, но
надеваю перчатки.

Нельзя!

Потому, что завтра, когда уже уйду я, твоя боль будет еще сильнее...

А я уйду, стуча каблучками и не оглядываясь, слушая то, что уже живет во мне и, как мантру повторяя :

"ЭТО ПРОСТО СЛОВА, СЛОЖЕННЫЕ В ОПРЕДЕЛЕННОМ ПОРЯДКЕ".

Я разучилась мечтать

"Я разучился летать, увы, а Вы?
Я разучился мечтать, увы, а Вы?"


Я разучилась мечтать.
А может и никогда не умела, всю жизнь одергивая себя, как разыгравшегося ребенка: "Размечталась, дурочка!"
Может надо было лежать ночами, замирая от предвкушения сказки, рисовать тонкими пальцами алые паруса и воздушные замки?
Может надо было со своей мечтой идти босиком по линии прилива в закатном свете моря?
А я тратила эти бесценные часы... На что? На фасон платья, которое я сошью дочери из своего вечернего платья, потому, что я больше его не надену?
На стояние у ночного окна, уткнувшись лбом в стекло.
На размазывание черных слез по своему лицу, потому, что плакать я могу только ночью, когда никто не увидит.
Зачем мне столько силы, которую я собирала и собирала всю жизнь?
Надо было просто отрастить себе пару трепетных крыльев и взлететь к мечте...только видимо поздно.
Не растут крылья у закованных в латы женщин-рыцарей, пусть они даже - рыцари без страха и упрека...

Слово мысли вслух

СЛОВО... Лживый апостол истины.

...Флюгер, вертящийся, даже в безветренную погоду, по желанию господина.
...Шлюшка, меняющая обличие до неузнаваемости, по желанию клиента.
... Горсть монет, брошенных Иуде.


"Стой!", дрожащее на кончиках пальцев повернутой к небу ладони, и
"Стой", замершее в растопыренных пальцах вытянутой руки - два разных слова.
А тихий шепот руки, лежащей на подлокотнике? Кто ищет слова в неподвижности?

Молчание честней.

Слово, сказанное в душе, не окрашено ложью.
Не одето в камуфляж интонаций.
Голое слово истины, известной только одному.
Тебе.
То, что невозможно извратить.

То, что не имеет цены.

Последняя осень

"Вот снова осень к концу...Все к концу. На яблоне последний лист облетел. Цвета мне не дождаться.
Хотя придется, наверное, внуку обещал. Звонит и говорит : "Дед, не сдавайся! Ты мне обещал дождаться меня". Пусть служит спокойно, буду ждать весну.

Зиму бы пережить. Нудная будет зима. Ни по саду не пройтись, ни снег покидать. Ладно уж, как нибудь... Эх! Сердце вот только щемит все время. Ночами. Сестры приходят поболтать и мама. Отец не спешит. И хорошо. Видно не время.
Дочка смеется. Столько лет не слышал ее смеха. Будничного, ежедневного. Поздноватенько ее счастье бабье нашло, но и то хорошо - не одну оставлять...

Мать идет. Не, не мать она мне - жена. Но привык, с первенца нашего, звать так - Мать!.. Опять ворчать будет,что не ем ничего, а не хочется. Не в коня корм видать...Да и конь уже не пашет.
Осень...последняя осень..."

Папа умер ночью. Неожиданно простив мне мое запоздалое счастье...

2013год

По мотивам меня и Дианы

Я знаю, что я ядовита. Как змея. Или, как цветок. И то, что непостоянна, как блуждающий болотный огонь - тоже знаю.

Что умею быть чуткой и в тоже время могу рубить с плеча, не испытывая жалости. Но после я прячусь от бури в прикосновениях твоих рук.

И жизнь моя - в границах букв, обращающихся в пепел. Букв, становящихся пустоцветом, крадущим внимание вечности.

Да и молитва моя - это ветер, что вьется поземкой от слова до слова и играет на струнах волос, вплетая музыку в косу.

Я - миг за полшага к разлуке. Я - мысль между строк на страницах отложенной книги. Я - точка в последнем романе. Хотя и не точка - а та запятая, которая вовсе не знак, а лишь - состояние.

Я - воля, вышедшая за грани. Я - твой след в мягкой пыли большака. Я - тень в сиреневом тумане, нет, даже не тень, а в тумане туман.

Любима? Забыта? Невинна? Грешна? Я - блики разбитых зеркал. Я - сила. Я - нежность. Обида, понятная только тебе от Аз и до Ять.

Я - ведьма. А, может ребенок? И имя мое растворилось во мгле и прибое. Я - Всё и Ничто! Но это не важно - я знаю одно: я - твоя...

Отцу

Я снова летала во сне…
Тоскую. Жаль, что небо со мной только ночью. Только во сне нет страха перед … Перед чем? Перед бескрайней бездной у моих ног? Бездной…

Небо – бездна?

Без дна.

Сворачиваюсь калачиком на кровати, поджав ноги и обняв колени руками. Мои крылья… Они давно уже стали щитом, за которым я прячусь - прячусь от неба, от людей и от себя. Обугленные местами. Покрывшиеся слипшейся грязью равнодушных и пустых слов. Бедные мои… я еще помню вас ослепительно-белыми.

А сейчас? Только во сне я распахиваю вас и взмываю в небо без дна, открытая всем ветрам, не боящаяся чувств, рвущих мою душу.

…Плачу. Накрываю крылом голову, утыкаюсь носом в свалявшийся пух, и губы беззвучно шепчут: «Подыши мне на крылья. Расчеши рукой перья. Ты же можешь! Даже оттуда – из бездны неба, укравшего тебя навсегда»

2014год

Вечность? Вчера? Сейчас

Не хочу открывать глаза, но солнце настойчиво щекочет лучом мой нос. Еще чуть и оно прожжет там дырку, а я продолжаю жмуриться.

Не хо-чу.

Душа еще лелеет слепок твоей.

Тело млеет от сладкой истомы и тепла твоей руки. Даже спина все еще хранит защищенность.

Я еще слышу сливающиеся в один два пульса: твой и мой.

А глаза открывать боюсь.

Что за смеженными веками?

Вечность?

Вчера?

Или - Сейчас?

Тишина неизвестности крадется по позвоночнику - страх оказаться во времени «До» или «После».

Обнаглевшее солнце пытается вломиться в ворота сомкнутых глаз…

- Тебе с молоком?

Вскакиваю.

Сейчас!

Пусть вечность поскучает без нас...

Трудно любить бога?

Обнимаю ладонью кружку с вожделенным кофе и скашиваю на тебя глаза. Ты - бог?

Быть может … Может быть – да. Ведь ты смог то, что до тебя не удавалось никому – сделать меня счастливой.

Отставляю чашку и пожимаю плечами. Теперь уже «мой бог» косится на меня поверх очков и улыбается:

- Что?

- Решаю бог ты мне или не бог?

- Бог. Люблю богиню - значит бог.

Довольная сползаю под одеяло и накрываюсь с головой. Бедный. Как же ему тяжело. Любить меня не просто. И вообще, что такое любовь? Ну… Нет, всякие обнимашки-целовашки под луной это точно - не любовь. Да и героические бросания «грудью на амбразуру» чаще всего - не любовь. Это все так -выброс адреналина и рефлексы. Эстрогены, тестестероны и прочие «играйгормоны».

А любовь? Любовь – попадание в такт с биением сердца, со скольжением мысли, с порывами души, желаниями плоти. Связь тонкая и прочная, которая не рвется пальцами судьбы.

Ой! Что же это я!

Вылезаю, подбираюсь к плечу и замираю на нем. Шепчу в самое ухо : «Люблю тебя, бог!»

Поражение

Прозрение последнего поцелуя перед прощаньем...

Последнее «прости», покрывающее пеплом памяти, предательство. Пресловутое, пресно-повседневное предательство…

Поздно.

Предел.

Плавным пиано плачет пагуба.

Просто. Пошло и просто преданность перетекла в подлость. Преднамеренную? Предсказанную? Предчувствованную?

Поздно просить прощения.

Переливающееся перламутром прошлое – просто песок… Пыль. Прах.

Привкус полыни призраком последнего пути.

Погребение – признание полного поражения.

2020год

Эхо на кончике кисти

«– Да, я слушаю», - говорю телефонной трубке и включаю громкую связь.

– Привет, - усмехается голос, будя ворох ассоциаций. Этот голос пахнет грозой и мятой, а еще он почему-то теплый, как солнечный луч.

– Привет, - откликаюсь и кладу телефон рядом, освобождая руки. Давлю на палитру белый и черный.

– Ты меня не узнала, - смеется сквозь пространство голос.

Я растираю, смешиваю краски, решая, чего в этом голосе больше: печали ли? Смеха?

– Нет. Не узнала. Ты кто? – и закрываю глаза, пытаясь поймать нужный образ.

– А ты говорила, что вечность лишь утро для нашей любви. Вспоминай. Первый шаг.

– Я не знала, наверное, тогда, что на свете еще есть бездна, в которой и гибнут все вечности? Нет?

– Да? – тишина, только редкие вдохи и… я рисую, а душа наполняется светом и солнцем. Оно спряталось в чашке и сейчас крутит золотой обруч, выпуская в мир солнечных зайцев. Мята! Мята пахнет не просто собой. Она пахнет пальцами, которые ее растерли и теперь скользят вслед за зайчиками по моей щеке, гладя. И я там, в первом дне, сейчас открою глаза…

– Ты, - врезаюсь в память в разбега…- ты, - и по щеке бежит отражение его поцелуев, - ты, – шепчу я и сердце пропускает удар.

– Где ты был? – смешиваю я радость и боль разлуки и отбрасываю в сторону кисти и краски.

– Шел к тебе. Но последний наш шаг, как всегда будет твой. Ты решишь: я – вчера или завтра…

Я оглядываюсь на мольберт, где глаза цвета грозы смотрят с печальным лукавством на меня, и бегу…мне нужно успеть в них утонуть.

2021год

Жаль

Жаль, что я не смогу поговорить с тобой сейчас.

Жаль. Было бы здорово, как раньше, сесть напротив, смотреть друг другу в глаза и пить вино. Или кофе? А, не важно. Главное – напротив. Главное – глаза в глаза. Ты и я. Уже без эротично-романтической составляющей. Да? Твоя рука не лежит на моём колене, я… Нет. Да. Без всего этого. Без жара в пальцах и пересохших губ…

Жаль. Я уже не спрошу тебя: «Ты счастлив? Сейчас? Вчера? Когда-нибудь? Без меня. Ты счастлив? Был хоть когда-нибудь? Без меня». Черт! Я опять не об этом. Я же просто хотела увидеть твои глаза прозревшими до понимания того, что же однажды мы сотворили друг с другом. Увидеть не усталость в глазах, а нежность к нашему общему прошлому. Увидеть в них прощение и тогда уже попросить его самой…

Жаль, но сейчас не смогу. Не могу. Ни прощать лицо на граните. Ни просить…

Я приду. Когда-нибудь. Еще раз. И тогда…

Последний

Волны шепчутся с ветром. Бесстыжая луна смотрит с прищуром на моё нагое тело. А я медленно режу время на тонкие полосы и жду тебя. И ты приходишь, слившись с запахом лилий. Запахом страсти и тлена.

Я жду, ловя звуки и знаки, как на первом «уроке страсти», слышу мягкую глубину твоего смеха, превращающую меня в натянутую нить. И она рвется от одного касания, вызывая цепную реакцию. Тело, уже готовое принять твою душу, выгибается в предчувствии. Поцелуи прогоняют холод, скопившийся внизу живота, плавят меня и выжигают тавро на груди. «Единственный». Наши души сливаются … и в мир возвращаются звуки.

Твой бархатный смех все еще звучит во мне. «Миллионы оргазмов в твоей голове»

– Нет, любимый. Последний.

Я снимаю шелковую повязку и открываю глаза. Море ждет. Я иду. И только тогда, когда волны, слизав следы страсти, добираются до сосков, отдаю твой прах ветру.

– Последний, – повторяю еще раз и делаю шаг в вечность. К тебе.

Жизнь длиной в шаг

Вечер тихо сходил с ума в ожидании ночи. Что ж - каждый имеет право на своё безумие. Моё вот сидит сейчас в кресле и теребит рукав свитера.

– Привет, душа моя, – подхожу и наклоняюсь поцеловать, а она опускает голову и тянет рукав, пряча кисть левой руки. Сажусь на пол и обнимаю ее колени, прижимаясь к ним щекой. Замираю, закрыв глаза, воскрешая её улыбку и смех. А она чуть слышно шепчет:

– Не спеши. Куда спешить? – я открываю глаза и вижу, как она прикрывает правой ладонью запястье левой.

– Действительно куда? – усмехаюсь и кладу свою руку поверх, - Время? Для нас же его уже больше нет? Часы в моём сердце остановились. Нет ни минут, ни дней, ни лет. Нет ни жизни, ни смерти, да и я давно уже ни жив-ни мёртв. А ты приходишь и уходишь. Дразнишь, манишь и убегаешь. Путая меня в лабиринте слов и смыслов. Воскрешая, убивая и умирая вместе со мной. Я перестал сопротивляться, душа моя, – сжимаю ее пальцы и поднимаю в намерении прижаться к ним губами и вижу то, что прячет ее рукав - лиловые отметины пальцев, сжимавших запястье.

Скольжу по ним взглядом, карабкаясь памятью и пониманием – пальцы, оставившие эти отметины, мои и даже знаю, когда они сжимали ее запястье. Вечность назад. Всего лишь вечность без неё. За мгновение до… Она наклоняет голову в знаке согласия и снова шепчет, словно боясь быть подслушанной:

– Прости. Мне не нужно было тогда убегать от тебя. Блажь. Лучше бы ты удержал. Так жалею. А теперь вот… болит. И никак не проходит.

– Без меня не пройдет, – я целую ее руку прямо в черно-лиловые пятна и шепчу:

– У кошки заболи. У собаки заболи. А у любимой заживи…

Её рука истаивает в моей, не отставляя даже запаха. Вечное ничто мне в подарок. И боль потери возвращается последним воспоминанием о ней живой. Каждый день. Ежедневно возвращая её мне, заставляя искать то мгновение, что позволило ей выдернуть свою руку из моей и сделать шаг в жизнь без меня. Жизнь длинною в шаг.

Но я найду…

Шельский март

«Ш-шельский эльф! Трижды ш-шельский эльф! Три часа бегу, а запах, запах не выветривается», - я вскарабкалась на дерево и нырнула в неприметное зево «гнезда». С остервенением кинулась вылизывать изрядно замершие лапы. «Ну, маменька… Мизери, держи лицо!», - прошипела я, усердно работая языком. «Лицо! Да у меня уже зубы свело от желания потереться об его ноги! Ш-шельский эльф! Хорошо папенька под ручку подхватил, оттеснил к балкону:

– Доченька, тебе дурно? Иди, подыши! - вывел и прикрыл собой…и спрятал платье»

Я закончила с умыванием и начала, кружась, утаптывать себе лёжку. Мур-р-мяяу. Шельский эльф! Шельское посольство! Шельский март! У-у-у, так бы хвостом и дала по наглой эльфийской морде… приперся, ш-шель!..», - ворчала я, не находя себе места...

Утро встретило солнцем и свежестью. Я закончила с потягушками и высунула морду наружу. На снегу нагло щерилась надпись:

«Возвращайся. Я все знаю!»

Ваяй- я попозирую

Я вздрагиваю и смотрю в холодные глаза мертвой головы на серебряном подносе. Дико хочется спать. Складка алого бархата скатерти не правильно отражает свет – я беру кисть и правлю бликующий ворс. Машинально отмечаю, что осталось два часа. Мне уже должно быть все равно. Ну, не дано моей кисти вдохнуть жизнь в эти, застывшие навсегда глаза! Пох… Кручусь в кресле, откинувшись головой на изголовье и ловлю ощущение полета. Встаю и двигаю на кухню. Пох… Рывком открываю морозильник и достаю чертово блюдо. Ставлю на стол, смотрю в упор и ударяю кулаком по столу.

– Ничего не хочешь сказать?

– Отчего же? Хочу! - синие губы слегка шевелятся, начиная покрываться изморосью. - Чертова сука уделала нас обоих.

– Какая? Какая сука?- лопочу я, опускаясь на стул, и чуть не промахиваюсь мимо него.

– Чертова. Марго Валуа. Взяла за привычку мою голову хоронить подальше от тела. Каждую реинкарнацию, заметь. И как только находит? Тебе тоже обещала голову отрезать и к моей присовокупить, если не справишься? – я оторопело киваю, душевно приняв нагрянувшую белую горячку. – И что сидим? Чего ждем? Ваяй – я попозирую…

Всего то...

Офис сошел с ума! Суета, болтовня, подмигивания. Пустышка, а не рабочий день. Мо'лодежь! Заткнул уши наушниками – там Глокта стучит тростью и приволакивает ногу. Хорошо. Линии в мониторе мгновенно превратились в будущий дом…

Погружаю машину в сон и иду курить. Два обалдуя тычут время от времени свои телефоны под нос друг другу и ржут.

– Вот! Этот лифончик и стринги. Как думаешь, теперь даст?

– Зачетно, бро. Точняк. Даст.

Вздыхаю. Делаю последнюю затяжку и отправляю щелчком, выгоревший до фильтра бычок в урну. Возвращаюсь на рабочее место и с сожалением выключаю компьютер. Градус мартовского психоза достиг максимума. Ухожу, не прощаясь – всё равно меня никто не хватится.

Иду. Шаг за шагом приближаясь к теплу дома.

Меня ждут. В проеме распахнутых дверей стоит она и улыбается. Подхожу и протягиваю ладонь к её щеке. Она слегка поворачивает голову и ее губы находят прохладную кожу ладони. Наклоняюсь и прикасаюсь губами к её макушке и шепчу ей в ухо:

– И чего хочет моя женщина?

Она ёрзает в моих руках (ей щекотно) и тянется ко мне губами, чуть слышно говоря:

– Тебя... и весь мир в придачу.

Кошки ночью обычно все серы, а черные кошки вообще не видны

Холеные пальцы, не спешно гладили кошку, развалившуюся на коленях хозяина. Сам он, неотрывно смотрел на обрывок, лежащей на столе, афиши.

– Хмм… Серж, – мужчина кликнул слугу и продолжил, проведя пальцем по овалу лица, намалёванного на бумаге, – а привези-ка мне её вечерком. Надо же – Мисс Кат…– он махнул слуге, отпуская, и снова запустил пальцы в пушистую шерсть, – фамилию Катуар срамить не стала, и она всегда любила кошек, да, дорогая?

… Зал ревел восторгом и овацией – под куполом плясала девушка, одетая кошкой. Она скакала и переворачивалась, смеялась, шутила. Вот сделала последний пируэт и взмахнула руками, спрыгивая.

Публика охнула в испуге, а плутовка уже подносила ладони к смеющемуся лицу, и посылала ей воздушный поцелуй, приплясывая на арене...

– Мисс Кат, Вас настоятельно желают видеть. Пойдёмте! - Серж схватил гимнастку за локоть и остановил.

– Видеть? В таком виде? - звонкий смех разлетелся в разные стороны как бусины. - Нет уж, любезный, ждите! – и она захлопнула перед носом парня дверь гримерки. И тут же метнулась к противоположной стене, распахивая окно. Сорвала маску, бросая на подоконник. В окно тут же полетел парик. А сама она уже нырнула в лежащее на стуле платье, стерла яркую помаду с губ и завизжала: «Мисс Кат? Вы куда?”

В гримерку ворвался Серж. Дрожащий палец девицы указывал в окно. И парень полез в него.

– Ву-а-ля! – рассмеялась девушка и захлопнула створку. Взмахнула руками. Юбка платья подскочила, открывая спрятанный тряпичный хвост.

– Браво, милая, пусть побегает, коль уж такой дурак. А нам пора домой, – из-за ширмы вышел мужчина, взял под руку ошарашенную девушку, и шагнул к двери, увлекая ее за собой.

– А?.. – пальчик мисс Кат указал, на волочащийся по полу хвост.

– Дома переоденешься. Пошалила и хватит. Маменька волнуется…

Высокое искусство вычитания

В салуне «West» уснули даже мухи. Спал кот на стойке, спал за столом старик Джо, бывший хантер и добрый друг, свалив голову на руку с револьвером.

А Фло хотелось уйти без шума и пыли. Она решила покинуть этот городок не прощаясь. И поэтому, подхватив саквояж, с оставленным на хранение золотишком, Фло уверенно шла к выходу. «Всё, – шептала она. – Подальше отсюда! Достали вонючие ковбои, старатели, мужья… Намоют себе ещё... потом пропьют и снова намоют. Всё! Поезд ждать не будет».

Миновав столик со спящим, и бросив ему улыбку извинения, качнула створки двери и посмотрела по сторонам. Справа, надвинув шляпу на лицо, дремал ковбой. Слева привязывал кобылу другой. Улица была пуста.

«Новички…все такие чистенькие и отглаженные» – хмыкнула Фло и шагнула на улицу.

– Цветочек, и куда же ты…

– …без нас?

Два голоса ударили в спину одновременно. Мисс обернулась. Мужчины дружно скалились, и она попятилась, узнав обоих мужей. "Они же не знакомы! Были..." Захотелось завизжать и броситься назад в салун, но вместо этого она растянула губы в улыбке, расправляя плечи и, качнув грудью, мурлыкнула:

– Милые…

Два выстрела не дали договорить.

…Старик убрал «Миротворца» в кобуру и качнул рукой, прощаясь:

– Минус два. Детка, скорбеть о них не стоит. Поспеши - опоздаешь, поезд ждать не будет. Удачи, Цветочек!

2022год

Разноцветное утро

Мокрый нос тычется мне в ладонь и возвращает в реальность, пробуждая неожиданно и поэтому всегда не вовремя (хочется досмотреть, что там накуролесило моё подсознание - вдруг сгодится на будущее), но теперь уже слюнявый язык добирается до моего носа и пытается ускорить моё возвращение из иных миров, я вздыхаю и спускаю ноги с кровати.

– Идём, будешь мне должен, - я зеваю и шлепаю босыми ногами, к входной двери, не открывая глаз, раскладывая остатки чудесного сна на полочки памяти, и отмахиваюсь от виляющего хвоста, шлепающего меня по голым ногам, - ты, чудище, понял? Будешь должен мне чудо.

Щелкаю замком, толкаю дверь и прислоняюсь к косяку плечом, нюхая утро, а оно пахнет морем, грозой, прелыми листьями и сладостью цветущего гиацинта…

Я прыгаю через ступеньки и обегаю дом, присаживаюсь на корточки, а босые ступни мне орут, что я – дура, холодно им видите ли… За то Слай подставляет мне спину для опоры и мы оба тянемся к цветку, впитывая его аромат и радуясь утру.

– Спасибо! – я чмокаю его в мокрый нос, встаю и кричу миру, - доброе утро!

Расшнурованная жизнь

Шнурки… Они живут своей жизнью.

Хотят завязываются на весь день, не напоминая о себе, да и вечером, когда я прихожу и уставшая вытягиваю ноги, продолжают "стоять на смерть", не желая развязываться.

Или заставляют наклоняться каждые десять шагов и снова, и снова завязывать их, раздражая до остервенения, потому что вариация «присесть на корточки или на скамейку, томно склониться и завязать» их не устраивает – они развяжутся снова через десять шагов. У них видите ли плохое настроение и им непременно нужно, чтобы я отклячила свой зад и поклонилась им, и лучше принародно.

Почему? Видимо, они мной не довольны и где-то, там, очень глубоко в себе, я с ними согласна.

Бесконечность утраченного времени

– Что снова не получилось сбежать, а ведь так хотелось, - он садится рядом, предварительно накрыв меня шалью, - ведь так, дорогая?

– С чего ты взял? Я давно оставила попытки: сбежать, уйти, забыть, найти тебе замену… разлюбить.

– Ты все-таки сказала это.


Я закрываю глаза и сажусь с ним рядом, на скальный карниз, на котором он уже целую вечность ждет моего возвращения и этих слов, но… я больше не могу пройти этот путь до конца, снова срываясь и падая со скалы в бесконечность утраченного в бездне смерти времени. Прощения – не прощения, желания убежать и остановиться, чтобы стать, наконец, пойманной… Он дождется (чего-чего, а терпения ему теперь не занимать), возьмёт меня за руку и сам уведёт через луга, поля и леса к вершине горы, до которой мы так и не смогли дойти.

Мило? (монолог коврика)

- Мило! Такая красота и у моих ног».

"Мило? Это я «мило»? У её ног? Кстати, могла бы и помыть прежде, чем по мне топтаться. Таскаются тут, что ни день, то новые ноги. А эти ещё и грязные! Ну, не то чтобы уж совсем… так, чулки запылились слегка.

Эй! Эй-ей! Не нужно по мне пальчиком своим елозить. Ко-кэт-ни-чают они, видите ли. Кокэтки. Быстренько убрала с меня и коленочки, и локоточики. Тебя сюда зачем пустили? Вот и лезь в койку, та всё вытерпит, а с меня попрошу все конечности свои убрать! Убрать, я сказал!

И когда это закончится? Когда уже родители обалдуя нашего вернутся? Знал бы, что такой озабоченный вырастет, не стелился бы так ласково под спину мамочки с папочкой. Я ж этому кобельку, можно сказать, крестный отец. Правда, я тогда прикаминным ковриком был. Все подряд топтались. Туда-сюда! Сюда-туда! Думал вытопчут всего, ан – нет. Повысили. Маменька, как напоминание о незабываемой ночи, забрала к себе, в спаленку.

К-хи. Напоминание-то она забрала, а вот секса того шального в койке не получается. Бытовуха… скучная и обыкновенная. Даже Джек не просыпается, пока они того… Как спал, так и спит. Даже не подвоет сквозь сон, как раньше.
Быстрей бы уж вернулись старшие что ли. Надоели девки беспутные. Маменька приедет, пропылесосить изволит велить…

Что?!! А ну свалили с меня малолетки! Мне одного крестничка хватит…"

Мыльные пузыри иллюзий

– Вест! Вест…

– Что? Снова крушение надежд?

– Фи! Шаблон! Штамп! Клише. Ты же…

Я смеюсь, и кликаю по аватарке. Личный профиль украшает дама в сияющих латах.
«Опять холода…» - усмехаюсь.

– Я тоже по тебе скучал и да, я – литератор. Иногда.

– Где ты был? У меня тут иллюзион накрылся, а тебя нет. А они всё лопаются и лопаются! Я па-да-ю. И меня некому поймать.

– Писал всю ночь. А ты не падай - прыгай! Нет ничего плоше лопающихся иллюзий. Не бойся, я ловлю тебя, Северный Ветер.

Я чувствую, как она хмыкает. Вижу, как морщится ее нос и на лице расцветает улыбка, немыслимая в ее возрасте. Или именно поэтому и возможная?

– Вест, разве можно поймать Северный Ветер?

– Зая, иди переодевайся…

Закуриваю, жду. Звоню.

– Привет, доча. У тебя все в порядке?

Слушаю ее голос. Шучу. Жду, когда голос перестанет вибрировать от лопающихся мыльных пузырей иллюзий. Сдуваю словами последние тени утопий. Можно прощаться - моя Зая улыбается мне с экрана.

– Пока?

"Он осторожно..." (Раз)

Он осторожно открыл дверь и заглянул в комнату: из темного угла навстречу поднималось нечто.

-Ёпть, – я попятился назад, а нечто качнувшись из стороны в сторону вдруг изрекло:

-Дверь закрой, придурок, сквозит же.

-Кому?

-Мне, – рявкнуло оно и начало медленно поворачиваться. На всякие случай я отступил за угол и выглянул оттуда:

-А ты кто?

-Точно, придурок. Я это я, – и разогнулось.

Я ошарашенно таращился на Лёльку, одетую в какую-то смутно знакомую черную тряпку.

-А ты чего здесь…- я повел пальцем в направлении комнаты, всё еще приходя в себя. Это ж надо так высадиться с утра пораньше.

-Точно. Придурок. Может мне не ходить за тебя замуж? – Лёлька подбоченилась, подобрав… бабулино старое платье и пошла на меня. – В доме не было никого пару лет. Пылища везде и я с ней борюсь.

-А? – я ткнул в платье.

-Ну, могу, конечно, пол помыть и в джинсах за двести баксов. – Она потянула платье вверх, снимая его.

Черной кляксой платье упало на влажный пол и Лелька осталась в одних джинсах. Совсем в одних… Я громко икнул.

-Могу и без…- Лелька расстегнула пуговицу и медленно потянула бегунок на молнии вниз. – Иди уж. Полечим твой родимчик…

——————————————————————————————————————–

Высадиться – местячковый синоним глагола “Испугаться”. Распространено в Рязанской области.

Родимчик — м. разг. 1. Болезненный припадок у маленьких детей, сопровождающийся судорогами и потерей сознания. 2. перен. Подобное состояние, возникающее от испуга или от неожиданности. Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000 …
Современный толковый словарь русского языка Ефремовой

"Он осторожно..." (Два-с)

Он осторожно открыл дверь и заглянул в комнату: из темного угла навстречу поднималось нечто, размахивающее белой простынёю и подвывающее на разные голоса.

-УУУ-ууу-ууу…

Из прорезей в ткани на меня смотрели две пары смеющихся глаз, я картинно заломив руки, сел на пол и сказал:

-Ой!

-Бойся, человек, страх и ужас пришел к тебе в дом!

-Может откуплюсь, о великий ужас, конфетным кладом, что спрятан в этой комнате?

-Нет, берем тортом, а в этой комнате конфеты мы и без тебя найдем, – дети сбросили очередную испорченную простынь и хохоча потянули меня за руки.

"Он осторожно..." (Три-с)

Он осторожно открыл дверь и заглянул в комнату: из темного угла навстречу поднималось нечто.

Глупо тратить время на раздумья.

Я передернул затвор, отправляя патрон в патронник и выстрелил в центр темного пятна.

Рванная клякса туманника, как тряпка обхватила пулю и, только вылетев в осыпающееся осколками окно, замедлилась, разлетаясь клочками.

-Врубай!-рявкнул я и тут же вспыхнуло яркое пятно фотонного уловителя, всасывая в себя всё без остатка.

-Сделано, – щелкнул пультом Мотя, выключая прибор, – спускайся! На сегодня хватит – пора кофе пить.

Аdio' s, парень

– Карамба! Все на абордаж!

… Кхе-кхе, вы уверенны, что это я и заору? Может мне не хочется? Ну вот ни чуточки! Мне вот взгрустнулось, например, хочется придаться меланхолии и воспоминаниям… Не о пиастрах, придурок! И не нужно меня поить с ложечки ромом, я ж тебе не дочь фермера с большими сиськами. Я не она - пьяная не дам. И не скажу! Не-а… Не скажу. Вали отсюда, халявщик!

Ты с моё помокни в шторм, поблюй с мачты и повыдирай себе перья из хвоста. Зачем? Да, чтоб исполнить мечту одного засран… извиняюсь за мой французский… Чего ржешь? Досообразил что ли? И как? Мечта какая была у него? Простая. Про три пера в... Я помог. Мне не жалко. Мечты должны сбываться. Ё! Хо-хо-хо! И у тебя есть? Мечта? Клад найти? А что мешает?

Не знаешь где? В пи… везде! На пятой полке! Чтоб клад откопать, его до этого закапать нужно. Ты закопал? Нечего? Тогда начни с малого. Юнгой на корабль и палубу драить.

Эх, Билли, опять не судьба предаться воспоминаниям, не будет тебе моих мемуаров. Так что спою, как умею, и adi;s, парень.

...Веселый мертвец, пастырь черных овец,
собрал он божий сброд,
и вдаль погнал их по волнам
ветер вольных вод…

Кофе в постель

Она стояла над телом, вытирая платком нож, вглядываясь в лицо парня: в посмертии на нём запечатлелось то, чего он искал всё то время, что они были знакомы — удовлетворение.

— Я рада, что ты всё же получил желаемое. Как ты говорил: “Цена не имеет значения?” Ты прав, уже не имеет. Я тебя побеспокою, прости, — и она присев на корточки быстро обыскала кровать под распростёртым на ней телом, — ты же знаешь как твои девки меня ненавидели и могут попробовать перевести на меня стрелки. Но я и подставлять их тоже не хочу, дуры они и есть дуры, пусть живут.

Сунула руку в карман, достала сотовый и дождавшись ответа оператора всхлипнула: “Помогите, я соседа на кофе пришла позвать, а он мертвый, кажется, — несколько раз судорожно вздохнула, потом подмигнула распластанному на шёлковой простыне телу, взяла в руки чашку с кофе, так и стоящую на тумбочке, и продолжила с подвыванием, — и кофе его теперь уже, наверное, остыл… ах". Она разжала пальцы и чашка выпала у нее из рук, кофе уродливым пятном растеклось по простыне.

— Ну, вот. Мечты оказывается сбываются - ты же всегда мечтал о кофе в постели со мной. Я присяду?..

Рыба моя, выходь!

Наш звездолёт мягко приземлился на площадку, окружённую пальмами, где-то вдали был слышен грохочущий звук океанских волн. Я ступил на теплый песок и, подобрав по дороге палку, пошел к воде, выбрал местечко потише и с размаху стукнул ею по набегающей волне:

— Рыба моя, выходь, — прислушался к шуму волн и снова позвал, — ладно, ужо, иди, просить ничё не буду.

— Точно?

— А то, последнего желания мне за глаза хватило: «К черту на кулички, лишь бы от старухи подальше», спасибочки. Эт тебе, из-за куличек, — я протянул ей банку с плавающим в ней аленьким цветочком.

— Дурак, он же пресноводный, — прошептала восторженно рыбка, а чешуя на ней почему-то стала отливать червонным золотом.

“А жизнь-то удалась”, – мысленно улыбнулся я и сел на песок, а потом и вовсе растянулся на пляже, глядя в родное, земное небо…

Медведик мой, прости, я сейчас

Ожидание затянулось, но Виктор продолжал верить, что она появится. Дождется пока он расслабится, прикроет глаза и перестанет рассматривать обои и погрузится в тянущее ожидание мгновения, когда её волосы коснутся его ступни, а потом руки, язык, твердый шарик соска…

Ожидание затянулось, какое там к гхыру ожидание — бантики из шелкового шарфика затянулись узлом и руки затекли, отлить пора, а эта … и её мама.

И какого она в этот раз руки развела в разные стороны? Опять подружка сказала, что так мужчинка выглядит беззащитней?

Ключ провернулся в замке и дверь распахнулась:

— Медведик мой, прости, прости, прости, мамуля попросила отвести её в салон, а потом ей там скучно было… Я сейчас, на чем мы остановились?

Что у нас на кону?

В дверь постучали, вбивая в раритетную деревянную дверь ритм «Танго в черной дыре». Рука легла на анахронизм дверной ручки и мягко отжала пружину замка. Леди Гадриэлла шагнула в номер, продолжая улыбаться давно забытой улыбкой кинодивы.

– Новости?

– Сэр Гудмэн, после проигрыша, со своими ВБР покинул нашу галактику. Дарт Фарт и его абордажники в данный момент еще с гиперпрыжке. Еще три, два, один… Ну, вот и он нас покинул, а его армия покидает, проигранную мне галактику - расхохоталась леди Оклендия. – Но думаю - в следующий раз они с нами за покерный стол не сядут.

– Думаешь? Правильно думаешь – с ними не сядут, - сложила капризно губки Гадриэлла, стягивая платиновый парик и стирая яркую помаду с губ.

– Да, дорогая, побудем собой, - хлопнув в ладоши, кивнула Клея, усаживаясь в прозрачное кресло и уже другим голосом продолжила – R2 доложить обстановку.

– Войска готовы к захвату галактики Q-754.

– Начать операцию. – Клея отключилась. Повернулась к зеркалу и с сожалением покрутила завиток локона на пальце. – Жаль, прелестное было время когда-то – женщина могла оставаться собой.

– Не расслабляйся, дорогая, нас уже ждут. Пара недель на Скарифе и ты - снова императрица. Или… и «лобзанье твоих ручек» сэром Гудмэном пошатнуло наши планы?

– Не смеши. Стандартный самец со стандартными брачными играми.



– Хороший мальчик, ты меня слышишь?

– И даже вижу. Как девочки?

– Строят новые планы по увеличению приданного и ищут новый имидж.

– Что ставим на кон в следующий раз? – расхохотался Дарт Фарт, поглаживая белую кошку.

Сто шагов без любви

– Что-нибудь закажем? – он протягивает руку, собираясь принять пальто.

– Нет, - качаю я головой и присаживаюсь на краешек стула. Руки слегка дрожат и я их складываю лодочкой, опирая ребрами ладони о столешницу. Вот теперь уже можно. И смотрю в его глаза. Если им верить - он сейчас безмерно счастлив. Счастлив меня видеть. Сразу захотелось: улыбнуться, протянуть руку навстречу или, опершись ладонями в столешницу, потянуться к нему губами. Вместо этого я снимаю очки. И он теряется. Как каждый раз в этот момент. Слишком беззащитна. Таких жалко. А я краду это мгновение и спрашиваю:

– Ты меня любишь?

– Очень, - и я почти верю, но даже не успеваю выдохнуть «прости», а он продолжает спокойно, тем же бархатным, вкрадчивым тоном, продолжая ласкать меня взглядом, - но тебе лучше думать, что не любил никогда.

Встаю, поворачиваюсь к нему спиной и иду, отсчитывая шаги, глядя только вперед. Один. Два. Три…

– Обернись…

Больно. Десять. Еще шаг. Еще… лучше не думать. Нужно просто считать и ждать, когда я забуду зачем это делаю.

Последнее желание

– Чего я хочу? – заорала девушка и все посетители обернулись на крик. Она уже поднималась, сжав в левой руке смартфон, пальцем правой, тыча в экран. – Я скажу, что мне нужно. Мне нужно, чтобы ты не врал мне. Никогда. Чего я хочу? Исчезни навсегда!

Девушка рванула к выходу, и кто-то ей крикнул вслед:

– Эй, а если это было твоё последнее желание?

Девчонка не остановилась и выскочила на улицу.

А я задумалась. Последнее желание. Если бы оно у меня было. Я бы хотела, чтобы у моего сына были три брата и их отцами были трое, любимых мной мужчин. Я ведь могла их сохранить, но я тоже сказала: «Исчезни навсегда».

Розовые яблоки фуджи

Дверное стекло привычно отползло в сторону, выпуская меня на свет божий. В нем шёл дождь. Я сделала широкий шаг, торопясь: уйти с прохода; добежать до машины и уехать отсюда пока он ещё идёт и можно успеть в какой-нибудь парк, а там можно гулять, подняв воротник и засунув руки в карманы, загребая носами туфель листья или буцая камешек... и поскользнулась. Взмахнула рукой, ища привычную опору и упала.

Пакет распахнулся и розовые яблоки фуджи посыпались по мокрым ступеням вниз. Единственный сорт, который ты ешь. Ел. И тебя нет. И привычной опоры – твоей горячей ладони тоже нет.

Мир оказался без тебя ненадежным.

Привыкну?

Тысяча дней без тебя

Тысяча дней без тебя. Это сколько? Три года? Ложь. Я все еще не могла тогда дышать.

Мне понадобилось десять лет, чтобы перестать вздрагивать, слыша твои интонации в чужих голосах…

Еще два года, чтобы попробовать разрешить прикоснуться к себе. Не получилось. Я сделала всё, чтобы эта ночь была не забываемой для того мужчины. А я? Я просто не захотела оргазма в его руках… С ним. Не с тобой.

Не льсти себе. Я забыла тебя. Просто научилась не думать. Не помнить. Даже не видеть снов. Впустила в свою жизнь других мужчин.

… и тут ты умер. Я снова не могу дышать. Раз…

Тебе была нужна муза, нет?

Он сидел на подоконнике и пускал кольца дыма в приоткрытое окно, когда Анна задала вопрос, удивившись не присутствию странного гостя, а его поведению:

— Вампиры разве курят?

— Это иллюзия, милая, как и всё в мире сущего: жизнь, любовь, страдание, болезнь и умирание, — и взмахом руки рассеял дым.

—Ты тоже иллюзия? — подталкивая под спину подушку и усаживаясь поудобнее, поинтересовалась девушка.

— Я? Я — плод твоего воображения, — расплылся он в клыкастой улыбке.

— И зачем я тебя себе вообразила? — девчонка явно начала веселиться.

— Тебе была нужна муза, нет?

Мемуары старого компаса

Не понял. Чего это она про меня вспомнила? Дети выросли. Внуки далеко. Кого она решила учить ходить по компасу? Теперь же GPS.

Нет! Сама собирается. А с кем? Она же прошлый раз друзьям сказала:

— Всё, пацаны, отбегала я по лесам. Я теперь бабушка домашняя, вид малоизученный.

Ты погляди. Колбаска сыровяленая. Шоколад. Галеты. Кружка. Носки шерстяные запихивает внутрь. Неужели с ночевой пойдем? Кубики бульонные. Не понял. Цифру надевает. Берцы не напяливай! Опять материться будешь. Лучше тактику. Услышала. Шнуруется. Зажигалки распихивает по себе. Нормуль. Сейф открыла. Не понял. Положь, дура, патроны назад. Села и думай! Нет же… Скачет. Да не гремит ничего, кроме шариков в твоей пустой башке! Сейф закрой и иди грибы собирай. Самое то в твоем возрасте.

Села. И меня на руку надевает. А вот хрен тебе, а не север! Я тебе сейчас такое фуэте с кордебалетом устрою, будешь волчком у меня крутиться, а с места не сойдешь!

Достала колбасу, откусила от палки и ржет:

— Не ссы. Дома помирать будем.

Её как будто... словно не бывало

На кухне шепотки и вздохи. Готовятся к беседе по душам… об осени в душе.

А где-то льют дожди, смывая краски жизни. А кто-то жжет листы. Записана там память о любви, но потуги ничтожны – весною память прорастёт тревожными стихами, случайным взглядом, вспыхнувшей надеждой и пепел смоют вновь дожди… А осень? Её как будто снова не бывало.

Душа сегодня плачет – умер друг. Нет не сегодня. Даже не вчера, но ветер снова рвёт листок, им нарисованный на древе жизни. И говорю. Всё то, что так и не успела. И помню руки. Чашку чая. Он только заварил, как будто ждал приход меня с расхристанной босой душой…Полночный чай на дремлющей с устатку кухне. Улыбкой заслоняю, как спиной, листок. Не дам я оборвать. Не дам стереть. Какая к Босху осень? Пусть солнца луч играет в салки, скача как белка…Возвращая: мечты, улыбки, жаркие объятья, чей-то голос и папино касанье: “Дочь вставай, мне без тебя не пьется чай..”

Иду, распахивая двери, окна… Смотрю. Танцует осень вальс... и с нею в унисон кружу кленовый вихрь пушистой тапкой.

Я просто с тебя больше глаз не спущу

«Осталось три часа, — подсчитал в уме Марк, — успею!», - он вылетел из подъезда и побежал, перепрыгивая лужи и бордюры.

Он бежал к электричке, прыгал в последний вагон, лавировал между пассажирами до двери первого вагона, тревожно поторапливал, идущий по расписанию поезд, снова бежал к метро, а потом вниз по эскалатору… Снова и снова возникало желание сжать растянутое в бессмысленных действиях время.

Аэроэкспресс, чашка кофе, надежда… и вдруг она? В отражении окна её упрямо сжатые губы. И место рядом с девушкой, глядящей в темноту ночи, занято и Марк не стал суетить ситуацию и просто сел на пол у её ног, бережно взял её руку в свои и подышал в ей ладонь.

– «Мы больше никогда не увидимся» – самое глупое, что я слышал. Я просто с тебя больше глаз не спущу.

Свобода?

Свобода? Тонкая линия между «я хочу» и «я должна». До тех пор, пока эта черта не пройдена свобода остается со мной. Да, собственно она всегда со мной, потому что я не позволяю нарушать своих границ. Как? Не нарушаю чужих. Я уважаю право жить так, как хотят люди вокруг меня и люди уважают меня в ответ.

Конечно, я не живу в идеальном мире и всегда находятся те, кто лезут на рожон. Встречаются те, кому непременно нужно потоптаться в моей душе или привязать меня к себе. Я отхожу в сторону и позволяю пройти мимо.

Почему? Потому что "рядом" – не значит на цепи.

2023год

Розовые яблоки фуджи

Дверное стекло привычно отползло в сторону, выпуская меня на свет божий. В нем шёл дождь. Я сделала широкий шаг, торопясь: уйти с прохода; добежать до машины и уехать отсюда пока он ещё идёт и можно успеть в какой-нибудь парк, а там можно гулять, подняв воротник и засунув руки в карманы, загребая носами туфель листья или буцая камешек... и поскользнулась. Взмахнула рукой, ища привычную опору и упала.

Пакет распахнулся и розовые яблоки фуджи посыпались по мокрым ступеням вниз. Единственный сорт, который ты ешь. Ел. И тебя нет. И привычной опоры – твоей горячей ладони тоже нет.

Мир оказался без тебя ненадежным.

Привыкну?

Не спеши, долгожданная

Запах хрупкой красоты белых лилий, кричащий «Не тронь!» наполнял собой мой дом, кружа голову. Седьмая годовщина. Улыбаюсь, расправляя цветы в вазе и слушаю твой голос, шепчущий мне в ухо: «Не поворачивайся. Это тебе. Вдыхай. Этот цветок так похож на тебя - абсолютная невинность греха...»

Оборачиваюсь и словно в зеркале вижу твой восхищенно-удивленный взгляд. Да. Я знаю, что я надену для тебя сейчас. Улыбаюсь, застёгивая тридцать три пуговки косого лифа ципао. Изумрудно-зеленый шёлк, как и раньше ластиться к моей коже. Всматриваюсь в глубину зеркала и улыбаюсь воспоминанию. «Плохая мысль с пуговицами. Убил бы себя». Складываю руки на груди и склоняю голову.

– Отличная.

Зажигаю свечи и их пламя отражается в зеркале, создавая призрачный коридор. Но тебя нет. Лишь тихий смех.

– Смеешься? Что ж посмеемся. – Я собираю пальцами шёлк, подтягивая подол и обнажая ногу так же, как в тот раз. Запуская палец под резинку, сдвигаю трусики ниже бедер и отпускаю юбку. Ты смотришь, не отрываясь в мои смеющиеся глаза. Лифт останавливается, и я делаю шаг прочь, оставляя зеленый клочок шелка лежать на стеклянном полу…

Наклоняю бутылку с Кьянти Асти и медленно открываю шампанское. Наливаю в бокал.

– Долгих лет нашей любви…

Пью. В глубине зеркала мерцают блики. Твой голос то смеется, то шепчет, то фыркает мне в ухо, то снова смеется, но все тише и свечи оплывают, подводя вечер к ожидаемому финалу - прощанию. «Я дождусь тебя в этом году?»

– Нет. Я намерена пожить еще пару десятков лет. Жди.

«Не спеши, долгожданная…»

Ошейник. Десять дней тишины

Больше всего на свете я люблю состояние полудремы. Лежишь в коробке из-под туфель и слушаешь дыхание дома. Изредка мяукает кошка. Мурлычет кот. Шесть пар ног исполняют танец «туда-сюда». Шесть потому, что две – её, а четыре моего хозяина. Шестого хозяина. Кстати, давно не слышал их дуэта. Вчера она заходила ко мне, даже в руках подержала, потом надела себе на шею и долго смотрела в зеркало.

– Я от Юнкера ушёл. От Фандоши я ушёл. От Карата, от Масяни и от Айсберга ушел. Слай меня разок надел. Кажется, пришёл. Придел…

Я чуть не поржавел с перепугу, что выкинет.

– Больше никогда! Слышишь – больше никогда!

Это она мне или себе? Что «никогда»? Мы и так редко гуляем. Можно сказать, никогда. Только на выставки. И то очень редко. Каждый раз, когда её дети начинают играть в собаку и вывозить щенка на выставки, наступает момент, когда она говорит:

– Собака – источник любви, а не денег.

А потом у детишек находятся новые игрушки: машинки, мотоциклы, лодочки и удочки. Она открывает коробку и роняет меня в неё. И я погружаюсь в блаженное ничто, слушая: смех, радостный лай, ворчание, цоканье когтей по полу, треск камина, перелистывание страниц книги, мурлыкание кота…

Но вот уж десять дней тишина.

Капитан, капитан... улыбнитесь

Привычку выворачивать карманы перед стиркой ей привила бабушка. Дед курил дешевые папиросы и его карманы всегда были полны рассыпанным и перетертым в труху табаком.

Вот и сейчас Ляля это делала. Одежда, освобождалась от лишнего и падала на пол, собираясь в кучку. Ворох отправился в стиралку. На полу осталась лежать скомканная бумажка. Она подняла, чтобы выбросить, но стикер с цветочками удивил своей девчачестью. Захотелось спрятать голову в песок и прикрыться извечным – «я выше всего этого». Нельзя. Нельзя прятаться от правды. И она развернула.

«Милый, ты еще только застёгиваешь пуговицы на рубашке, а я уже скучаю по тебе.»

– Дешевый ТЮЗ…

Зеркало напротив отразило белую маску театра кабуки с глазами, в которых медленно умирало «доброе утро».

– Что ж… Время поднимать паруса – пассажиров за борт.

Ляля прошла в кухню, вынула из вазы ручку и дописала на том же стикере. «Свободен. Счастливого плаванья». Выпила кофе и купила билет на самолет.

Уже подъезжая к аэропорту она набрала номер мамы.

– Ма, просьба – поменяй замки в моей квартире. Если мужчина всей моей жизни еще … Ну, в общем ты знаешь, что делать.

– Ха, с удовольствием. А я те…

– Не продолжай. Я в теме. Если ты не сможешь до меня дозвониться, я всё равно буду жива и здорова.

– Хорошо. Главное ты усвоила – от мудаков нужно избавляться быстро.

– Да, мам. Люблю тебя. Пока.

Она скиталась от города к городу, бродя по улицам, казалось вымощенным разбитыми сердцами и не находила покоя. Последний шанс достался Венеции. Ляля наняла гондолу и поплыла на Армянский остров.

Вода лагуны смеялась ей в лицо, и Ляля спрыгнула. Сделала пару кругов вокруг лодки и вернулась. Ошарашенный гондольер спросил:

– Сеньора, вы хотите умереть?

– Нет. Хочу возродиться.

Она опустила ладонь в воду и пропела, смеясь:

– Капитан, капитан... улыбнитесь.

Кто сказал, что это плохо?

Одиночество?

Кто сказал, что это плохо? Или, что это – праздник?

Одиночество – это естественно. Это правильно. Это место, где копятся силы. Или зализываются раны.

Это состояние, в котором можно позволить себе быть слабой. Какое-то время…Какое? Времени там нет. Вы его не чувствуете. Мир замер и душа творит себя, исправляя последствия, причиненные извне.

Некоторые же лезут в душу, не обращая внимания, что она закрыта для посторонних. Ломятся, считая себя вправе. Им не важно, что вы думаете по этому поводу. И ломают все, что вы выстраивали в себе. Не впускайте. Нельзя пускать в изломанную душу, которую легко обмануть. Слушайте. Птиц. Мяуканье кошки. Сопение старого верного пса. Всё это даст больше, чем пустые разговоры с равнодушными людьми. Сила разлита вокруг и вам просто нужно её принять. А потом вы снова захотите любви и не потому что вам нужна чужая, просто вы нуждаетесь в том, чтобы отдать свою, зная, что финал будет тот же.

А пока тшшш… слушайте, как вздыхает вселенная жалея вас. Радуясь, что вы учитесь.

Похорони его...

Милая, хватит. Слёзы – пустая вода. Память? Память – ловушка сознанья, в которую ты сама себя загоняешь, в надежде обрести вечную любовь.

Прошлое легче любить. Можно позволить себе искренность. Доверие. Возлюбя прошлое, можно переступить через страх. Это так соблазнительно – любить без границ. Не взвешивая каждое слово. Не боясь предательства… Зная, что ты понята правильно.

Всего-то и нужно – выбрать самый лучший день и остаться в нём навсегда. Тебе хорошо? В этих уютных объятиях воспоминаний? Ты, защищая своё вечное счастье, не видишь, что уже очертила вокруг себя круг, разделив мир надвое? Стена растёт. И уже давно не прозрачна. И звуки умерли. Все. Остался только голос, живущий в твоей голове…

Идеальное прошлое.

Похорони его.

Ты справишься

Нестерпимо захотелось курить. И водки. Именно её вышибающего мозг эффекта. Не поможет. Перестало помогать много лет назад, но всё равно малодушно хотелось перестать думать.

Монитор терпеливо светился и написанное в письме никуда не девалось.

– Зачем? – я наклонилась вперед и уставилась в нарисованные глаза на стене. – Зачем? Он был мне друг. Зачем ты постоянно вмешиваешься? Просто оставь меня в покое! - я вздохнула, успокаивая себя, и невольно сжала, висящий на шее крестик, как всегда во время наших разговоров. - Скажи, я тебя просила? Я сходила в церковь, поставила тебе свечку и молила о любви? Ты же не ответил однажды, в тот единственный раз, когда я пришла просить о ней. Не лги мне! Ты же знал, что я не выживу без неё. А ты? Что ты тогда мне подсунул? Из-под полы, то что сам и запретил в своих же заповедях? И что? Теперь ты решил, что я достойна чистоты? Что и меня уже можно полюбить? А я? Я взвалю на себя крест чужой любви и понесу на свою Голгофу? Безропотно и отрекшись от той, греховной? Делая еще одного человека обреченным на нелюбовь? Или раскаяться? Молчишь? Хорошо. Я все решу. Сама. Как всегда…

Я еще какое-то время продолжала смотреть в глаза, излучающие на меня свою вечную любовь, потом опустила свои на экран монитора и еще раз перечла письмо. И снова остановилась на финале. Перечитывая, перечитывая…

«Люблю, и ты от этого никуда не денешься.»

И набрала ответ. «Не люби. Я больше не умею». Палец завис над кнопкой «Enter». Я снова подняла глаза и наши взгляды встретились.

«Ты же сама сказала, что тогда умирала. «Чистая» тебя бы не спасла. Пришлось лечить тебя ударными дозами, - мягкий баритон перекатывал редкие мягкие смешки, - а теперь умирает он. Ты справишься…»

Себя?

– И как?

Голос раздался неожиданно, практически на ухо. И звучал он странно. Тихо так. Сокровенно. Наверное, даже душевно. Не хотелось, но пришлось отойти от занавески, за которой сейчас врачи делали свою работу, а я за ними подсматривала.

– Что как? – повернула я голову в сторону бомжеватого вида, но чистенького дедка, который с прищуром смеющихся глаз, рассматривал меня.

– Умрёт?.. Не умрёт?

– Господи, - я закатила глаза к небу по привычке, снова отворачиваясь к неплотно задернутой шторке, - я-то откуда знаю? Я что – доктор?

– И всё-таки? Как думаешь?

– Господи... – я схватилась за голову и всё-таки оглянулась на , лежащую в постели женщину, и попыталась рассмотреть её лицо. - Может и умрёт. Может здесь уже не осталось тех, кто её любит. А там...- я неопределенно покрутила кистью руки в воздухе.

– А там?..

– Там? Там, наверное, мама, папа, друзья, любимые. Может они ждут. Вдруг хоть там она кому-нибудь нужна? Ведь «там» есть?

– А если здесь?

– Боже! Ну, что же вы прицепились? – Выдохнула я, раздражаясь окончательно. - Вы видите здесь толпу сопереживающих? Посмотрите вокруг! НИ-КО-ГО... Что ей здесь делать?

– А что человек не может быть нужен сам себе? Я же сказал: «Возлюби... как самого себя». Не получилось?

– Себя? Сама себя? Возлюбить? Да я и слова такого не знаю. – Я рванулась, отдергивая шторку и остановилась, как вкопанная, вглядываясь в оплывшее временем лицо женщины, с закрытыми глазами. Родинка на щеке. Моя. Снова обернулась на старика и опустила покаянно голову. – От себя... я отреклась. Прости...

Невозможность навсегда

Две капли света столкнулись в великом ничто и обвили друг друга в вечной муке невозможности слияния.

– Ты стала почти прозрачной…

– Ты… ты – тьма!

Воскликнули они одновременно, разглядывая, перетекая, лаская, подпитывая друг друга.

– Она…

– …плачет. Не встает. Лежит и смотрит в потолок. Вот уснула, наконец.

– И ты её оставила? – черный ужаснулся и отшатнулся.

– Нет… Она хотела хоть одним глазком посмотреть, всё ли с ним в порядке. Вот я сейчас и насню ей… А, он как?

– Ты же видишь. Выжигает. Себя и меня. Тоже сейчас спит и всё бормочет, что она снова уснёт, не укрывшись одеялом. Вот и лечу. Укрыть её. И тебя. Чтоб не замерзли.

– Согрел, – белая рассмеялась и потянулась, тычась в черного и пролетая его насквозь.

– Присмотри за ним.

– Да.

Он спал, прижав к животу подушку и зарывшись в неё лицом. Призрачная женщина опустилась рядом и села. Положила свою ладонь ему на лоб. Погладила. Наклонилась и коснулась губами сомкнутых век.

– Я рядом. Всегда.

Мужчина расслабился, его пальцы обвили призрачную ладонь и потянули к себе.

– Но я-то хочу – навсегда.


Сияющий светлячок взвился в уходящую ночь, и расплескался в капле чернильного тумана, презрев невозможность «навсегда вместе». И вполне возможно, что это, незначительное событие, изменит мир… в лучшую сторону?

Странно. Я пишу тебе письма

Странно. Я пишу письма. Тебе.

Стираю, вдруг устыдившись их запоздалости или липкой ненужности слов.

Поздно.

Ценны слова только те, что совпали с моментом, когда не были звуком пустым.

Ведь когда-то могли быть билетом в зал ожиданья возможного счастья, но нет...

Взгляд усталый не ловит уже отраженья надежды в зеркальных глазах.

Лишь иронию злую судьбы.

Пиши – не пиши...

Я - потрёпанная книга

Поистрепалась… Хватают все кому не лень. Ручонками липкими. Всё странички с картинками ищут, ищут. Найдут и начинают слюной исходить. Потом от их липкой слюнявости не отмоешься – я же бумага, со мной бережно надо. Вдумчиво. Вчитываться в меня надо, а не выхватывать знакомые слова, торопливо перелистывая и собирая фразы, которых во мне не написано. Я же и так всё о себе рассказала, нужно просто читать… Нужно просто уметь читать.

Корешок раньше был. Весь такой из себя стойкий. Но однажды меня на трюмо бросили и я прочла в зеркале, что я оказывается чья-то собственность. Это я – собственность? А вот и нет. С тех пор корешок с золотым теснением сам по себе, а я сама по себе.

Вот и сейчас лежу, смотрю на небо синее-синее и ветер ласково перебирает мои страницы, иногда замирает. Читает. Потом вздохнёт и вырвет страницу. Я не ворчу. Просто смотрю, как меня покидает что-то плохое.

Так однажды и останется во мне один листок о самом важном. Его-то ветер и заберет с собой.

Правда, ветер?

Всё? Конец? (Монолог карнавальной маски)

Уронили. Эй, вы меня уронили! Ну, не уронили. Сама упала. Ленточка истлела. Эх! Шелк не вечен, увы. Вэнна любила повязывать бантом на виске и скрепляла цветком. Воровала в графской оранжерее. И платье брала накануне в чистку, а потом танцевала всю ночь, кружась в объятиях жарких… Дурочка Вэнна. Все думала, что подцепит себе графа, маркиза… Ну, ладно сеньора простого. Или сына купца. Хотя бы. Но нет. Дурочка Вэнна…

Холера её забрала. А меня она в спальне случайной забыла под утро… А платье сожгли. И Вэнну потом, в жалкой тряпке, в которой она умирала.

А мне повезло. Меня бросили в угол, а после скиталась от дома до дома. То ставили к стенке, то под стекло убирали, то детям давали играть. Краска тускнела, тускнела и я потеряла надежду, что снова увижу каналы. Услышу музыку, смех и стук каблучков, отбивающих ритм.

И вот уронили. Ах, да. Сама я упала. Лента истлела. Конец?

Та, что была не королевой

– С весной вас, леди! – улыбнулся стюард, прощаясь.

– Спасибо, – она остановилась и её тут же подстегнули окриком.

– Поторопитесь!

– Куда? Я не спешу, – отступила женщина, пропуская поток.

Она шла, не прибавляя шагу. Стекло двери выпустило её из аэропорта, и женщина улыбнулась, опирающемуся на капот мужчине.

– Такая же.

– Не ври. Прокати через город.

– Я бы не посмел предложить тебе КАД.

Женщина расплылась в улыбке.

– Что и остановишься на пару минут?

– Любой каприз …

Московские ворота остановили время, не позволяя себя изменить. И машина остановилась. Женщина ступила на землю и пошла к приоткрытой двери парадного. Вошла внутрь и поднялась по лестнице. Нажала на кнопку дверного звонка и дверь распахнулась.

Мужчина и женщина глядели в глаза друг друга не мигая и молча. Дом вздохнул, скрипнул оконной фрамугой и за чей-то дверью качнулся маятник.

– Рада была повидаться. – Она улыбнулась и чуть склонила голову, прощаясь.

…он молчал, слушая тающий звук шагов той, кого не смел остановить.

Завтрак типа "Да здравствует одиночество!"

Сегодня я проснулась, сидя на коленях у потрясающего мужчины. Почему потрясающего? Он целовал меня умело и именно так, как мне надо. Вернее, так, как это делал один стервец, которого я любила бездну лет назад. Он пах горячим деревом, старой краской и пылью. Странное сочетание и я решила-таки открыть глаза. Ощущения от поглаживающих мою спину горячих пальцев так же, как и улыбка обладания стали истаивать, но я на всякий случай огляделась, запоминая подробности интерьера – вдруг пригодится в будущем. В мутноватом зеркале на миг отразился оглянувшийся мужчина, подмигнул мне, и окончательно истаял. Полулежать поперек деревянного кресла стало невыносимо неудобно, и я выпросталась из антиквариата и уставилась в зеркало. Я. Более того, я в своем нынешнем состоянии. «А, что ж только милым и юным попадать в сказку?» – мелькнула мысль и я окончательно проснулась.

– А хорошо! Из этого можно было бы сделать миленькую вещицу, но не буду. – Я протянула руку и потянула тонометр. Вопрос пить или не пить кофе на этой неделе решается так. Мы с тонометром голосуем: пить иль не… Мы оба были «За» и повода ещё поваляться не осталось. Katie Melua своим, вибрирующим нежностью, голосом пообещала мне хороший день и мы с ней протанцевали к кофеварке. «On the Road Again» с большой чашкой американо со сливками – самое то, чтобы начать прекрасный день, в котором нет звонков по работе. Нет визитов друзей, родственников, детей и соседей. У всех все хорошо и они во мне не нуждаются. Мужья? Не думаю, что я им сдуру понадоблюсь. У этих кажется тоже все отлично. И пусть так и остается. Пусть все будут счастливы! И даже дождь за окном не согнул средний палец, усмехаясь «На-ка, выкуси».

– Фиг тебе, – хмыкнула я, сервируя поднос завтрак-обед типа «Да здравствует одиночество!”

А мир был мне рад

У ворот тормознула машина и я услышала крик:

– Хозяйка, забирай. Я выгрузил.

– Не поняла. Что забирать? – я отложила спицы с недовязанным носком, сунула ноги в уличные калоши и вышла на улицу. У калитки, в белом кашемировом пальто, вытянув ноги и свесив голову на бок, сидела Машка.

– Ей, что плохо? – спросила я таксиста.

– Что ты! Ей так хорошо, что даже завидно. Вот, возьми, – и он протянул мне почти пустую бутылку вискаря.

– Это всё она? – я качнула сосуд, разглядывая остатки на дне.

– Ага. Сказала, что судьба её снова нагнула.

Парень, наконец-то, нас покинул, а я присела, пытаясь поднять подружку.

– Спать хочу, – вывернулась она и начала укладываться на асфальт, бормоча. – Они пришли. Оба. Один день без мужиков… я так была счастлива. Мир мне был рад… А их обоих мамки выгнали. Ко мне. «Маша меня любит». Бля-бла-бла. А я… – и она заголосила со всей дури, поворачиваясь на спину и разбрасывая руки в стороны. – А я люблю же-на-то-го…

Я за тебя молюсь...

Я за тебя молюсь... смешно. Я и «молюсь». А может и так. Можно же считать молитвой, написанное на запотевшем окне «пусть у него будет всё хорошо». Видишь? Молюсь.

Скучаю по твоим рукам. Знаешь, вот так стоя у окна часами и глядя в ночь, хочу. Да хочу, примитивно, по-бабьи, чтобы обнял, прижался грудью к моей спине, и чтобы твои ладони заскользили, поднимая ночную сорочку вверх. Подхватили груди, раскачивая потяжелевшие вдруг полушария и пальцы сжали и так уже затвердевшие соски. Хочу. Не буду врать. Ночами особенно. И чтобы не было никакой прелюдии. Просто. Резко. Вдруг. Без изысков. Чтобы жарко и сбилось дыхание... и шепот сквозь ночь: «Еще один круг?»

Возвращайся быстрей. Я за тебя молюсь...?

Ворчливое (монолог старой скамейки)

Не надо на меня садится! Вот не надо. Я стесняюсь. Старая, облезлая, давно не крашенная.

Ну, куда вы, дамочка, в своих фильдепёрсовых чулках!!! Ведь ору же: “Не нужно на меня садиться!” Затяжка у неё… футы-нуты ножки гнуты. А я предупреждала. Это раньше Егор Кузьмич весной присядет, брючки на коленочках двумя пальчиками подтянет и ладошками гладит мои досочки, гладит, а потом как рявкнет: ” Федот! Вот здесь подстеши, а то барышни цепляться юбками будут”.

Нет ни Егорушки уже, ни Федота того, да и барышни… тьфу! Язык не поворачивается их так назвать. Пришла одна такая нынче. В ноздре кольцо. На языке – кольцо. В ухе дыра. Её бы еще колокольчик на шею, как козе. Хотя… козой её и так зовут.

Вот же! Дайте помереть спокойно! Ору же! Ан нет, опять задницу пристраивает. Центнер, а не попка… А ведь нравится кому-то.

Эх, времена и нравы. А мне что - от её красоты на дрова?

Романтичное. Из дневника скамейки

Ах…быстрее бы дождик закончился. Нет, на меня почти и не капает, я же по липой стою. Уж скоро сто лет. Вся ажурная! Вся чугунная!

А напротив нимфа белоснежная. Цветочек сорвать мечтает. Жалко мне её стало я и подсказала вьюноше однажды. Сидел болезный и всё слова подбирал, как барышню замуж звать. Я ему и шепнула, что если один цветочек от букета нимфочке отнести, то она брак благословит, и барышня ломаться не будет и сразу скажет: ” Да!”

И он, дурашка, так и сделал. Если бы знали, как нимфа на меня орала. С липы падали цветы и листья. Барышня… ему сказала: “Нет. Вы, Жорж, прыщи с начала изведите. И вообще. Я симпатии к вам не испытываю. Ну, вот нисколько”. И ушла. А он, вот прямо так на мне и застрелился…

А дождик всё идёт. И нимфа мокнет… Надгробье видишь ли она. Цветы живые ей нельзя нести.

2024год

ПРИЗРАЧНАЯ ГРАНИЦА

Всё лучшее случится завтра?

И поэтому вы бежите, торопясь и не оглядываясь по сторонам, бросая на ходу слова, совершая поступки, которые даже не успеваете толком обдумать?

Оставляя всё на потом.

На завтра.

Вашу жизнь. Мечты. Любовь. Неспешные прогулки. Просто лежание на спине в обнимку…
Ведь так? Ведь впереди есть ваше «завтра». Нужно только добежать до него.

Вам удалось? Хоть раз? Добежать до призрачной границы завтра. А?



ОСТАВЬ ВЕРУ ВЕТРУ

Туман медленно полз по мачтам, оставляя на реях клочья, тая и постепенно открывая розовеющий горизонт и... проигрывая свету.

– Веришь, зеркала всё ещё отражают нас, если в них не смотреть.

Она трётся затылком о его плечо и вздыхает:

– Верю. Вера даётся тому, кто к ней готов. Мне… мне пора. – Она запрокидывает голову и смотрит, как неумолимо заканчивается наше время, сдаваясь натиску утра.

И он качает головой, глядя на ползущий к их босым ступням солнечный свет, и делает шаг вперёд, за борт, не отпуская призрачной руки желанной.

– Оставь веру ветру. А себя - мне. До конца.



КОГДА-ТО ДОМ ЛЮБИЛ…


Когда-то дом любил радостную суету.

Втихаря подслушивал признания в любви.

Обожал смех детей, лай счастливых собак и засыпать под мурлыканье кошек.

Ему нравилась умиротворенная тишина ночи под тиканье часов.

Теперь остались лишь тишина, шелест страниц и скрип кресла. Часы остановились.

Иногда падала книга, а потом скрипело кресло и задремавшая в нём хозяйка, просыпалась, наклонялась и читала с открывшейся страницы, как сейчас.

– Надо же, как символично. Конец.


КАРАНТИН

Васька бежал, прижимая свитер, набитый яблоками, а солнце катилось по наклонной. «Дурак, увлёкся. Динка тащит всех живых, кого найдёт домой. Они есть хотят. Дети же... вот яблоки любят.»

Парень оглянулся, посмотрел на светило. Оно уже опустилось к макушкам деревьев, но полчаса ещё есть. Но тени уже скулят в нетерпении и те, что в тени яблоки не любят. И Васька поднажал.

Жена встречала, держа лопату наперевес:

– Вась, давай в подвал. На карантин.

Васька кивнул и протянул Динке свитер:

– Детям отдай.

А сам посмотрел в окно, к которому прилипли детские мордашки, настороженно наблюдавшие за старшими. Солнечный блик отразился от стекла и на миг ослепил, успокаивая. Парень сморгнул и увидел, как луч скользит по налитым кровью глазам жены.

– Дети закрыты?

– Да. Изнутри. Всё по протоколу, - и она в нетерпении перехватила лопату.

– Хорошо.

Васька повернулся к жене спиной и пошёл, торопясь сделать последние шаги и задвинуть засов изнутри, по пути разжимая пальцы и роняя яблоки...

«Дети утром подберут. Динке уже без надобности...»


Я СТЁР ТВОИ СЛЕДЫ

Мисс Фло, расправила кружево на лифе и оценивающе посмотрела на девочек поверх очков в тонкой золотой оправе.

– Мэгги, ты не клумба. Достаточно одного цветка. Софи, салун не бордель. Здесь главное – виски. Похоть... так... приправа...

Дверь распахнулась с ноги и в облаке пыли появился старик Джо. Он подошёл и, вспугнув кота, поставил на стойку саквояж. Подмигнул. Цыкнул зубом и сказал:

– Цветочек, ты снова вдова. Скорбеть не стоит.

– Наследство? – она приподняла одну бровь и щелкнула замком, заглядывая внутрь. – Мило!.. Бо-га-та-я вдова. А...

– Последний, дорогая. Ты свободна. Я стёр все твои следы.

Я пепел не люблю

Офф... а хорошо. Кубики льда падают на дно моей истерзанной души и начинают подтаивать, охлаждая и понижая градус...

Офф... Качаю головой и не могу сдержать стон удовольствия, разжигая льдом желание и катая его на языке.

Облизываю верхнюю губу.

Мед-лен-но...

– Женщины... изначально холодны, но стоит вас пригубить, и вы тут же начинаете таять, - звучит справа от меня.

Я качаюсь, в границах надменности моих форм, и сквозь сигарный дым, наблюдаю интерес.

Заурядный.

Я закатываю глаза и выплёвываю лёд. Не глядя. Молча.

Достаточно. Идеальный баланс. Жиже - мне не нужно.

И вот теперь я смеюсь ему в лицо.

Он вскакивает, делает шаг от меня, оскальзывается на отброшенной мной, за ненужностью, холодности, и падает к моим ногам.

И пьет меня, как виски... глоток за глотком. Слизывая всё до капли.

А я сжигаю его изнутри, разводя колени...

Он – это ты. Удивлён? Вряд ли. Ты пока ещё не понял ничего.

Гори в аду... я пепел не люблю.

2025год

Коктейль Вертолёт

В этот день Петровна вспоминала Борю. Она доставала небольшую кадушку, и шла рубить капусту. И под монотонность работы, она позволяла себе помнить свою последнюю любовь.

«Мадам, вы вгоняете моё сердце в крутое пике. Я падаю к вашим ногам», – Петровна хмыкнула, но уже через неделю Борюсик, отставив локоток кренделем выгуливал её по санаторию… потом по селу, в магазин, в лес за грибами. И каждое утро «играл с гирей».

Закончила с шинковкой и посолкой, а потом прижала крышку на кадушке гирей. Плеснула в рюмку водки и залпом выпила.

– Земля тебе пухом, Боря, «вертолет» тебе завтра принесу. – Плача, прижалась лбом к стене. – А ты не лётчик, а была так рада…

Шаг вперёд

Тёмной ночью луна казалась огромной, всепоглощающей и притягивала, как магнит.

Её сияющий лик улыбался, склонившись к горизонту и касаясь морской глади.

Серебристая дорожка, как приглашение, как обещание невозможных, запретных ласк, была брошена к женским ногам и теперь замерла в ожидании.

И только прибой не мог сдержать своё нетерпение, неслышно скользя по песку, подбираясь к ступням, лаская, облизывая их и ускользая, маня за собой, да дрожь водной глади, рассыпающаяся мерцающими бликами, выдавала острую жажду касания…

И женщина сдалась, сбрасывая одежду и делая шаг вперёд.

Выстрел прозвучал жутким кощунством и женская фигура замерла, всей свой позой, выражая негодование и вдруг осела мягко и прибойная волна, бросилась к её телу: обнимая, лаская, расплетая волосы и играя прядями.

-Всё! Снято! Всем спасибо… - голос режиссёра разорвал реальность надвое. Один за другим включались прожектора, суетились помощники и работники разных служб, собирая инвентарь, а женское тело, подхваченное волной, с раскинутыми руками руками, с застывшей маской удивления и неподвижным взглядом, устремлённым в бездну неба, мягко покачиваясь удалялось от берега. - Красиво ушла. Может ещё дубль?

Американка

Помнится, это было в… Было. А в каком году? Да бог его теперь помнит. Я нет.

Мы тогда втроем курили, привалившись к стене школьной мастерской, а девчонок училка гоняла по стадиону. Одна голенастая была наказана и никак не желала прогибаться в прыжке, раз за разом сбивая планку. Тогда она только пунцовела лицом и, к нашей третьей сигарете, вместо прыжка пыталась просто переступить через планку. Зря. Нам хотелось полёта, а лично мне, чтобы она упала и больше не вставала, а я делал ей искусственное дыхание и массаж сердца.

Видимо хотел этого не только я, поэтому мы и забились на американку: победит тот, кто сводит гордячку в кино, а проигравшие отдают победителю самое дорогое, что у него есть. И плюсом по два спонтанных желания. Что? Нужно было на её кружевные трусики? Ха. Кажется, тогда у девочек их не водилось. А что вы хотите? Это же было не помню даже в каком году.

А в этом, вот прямо сейчас, нас троих занесло на вечер выпускников впервые за… Ага, точно – за те же непонятно сколько лет. К моменту, когда мы уже трижды отстучали донышком пустой рюмки по старой парте, она и вошла в класс. Мы трое повернули в её сторону головы и Сеня простонал:

– Я бы и сейчас не пожалел, что поставил весь свой винил, за одно свидание с ней.

– И я… Братов кортик я, правда, давно проср… в общем, нет его больше у меня. Но, ящик Hennessy – легко. А ты? – ткнул меня в бок Витёк.

Я молча разлил по стопорям и помахал, всё ещё стоящей в дверях однокласснице:

– Лер, в кино со мной сходишь?

– Почему бы и нет. – Она пожала плечами и пошла к девчонкам, машущим ей. Оглянулась на нас и приподняла бровь. – Только после, ок?

Я кивнул.

Сенька молча опрокинул в себя рюмку и прохрипел:

– Что так просто? Я два года убил на уговоры.

– И я. Плюс все бабкины цветы. А ты? – повторил свой вопрос Витёк.

– Я? Я женился, ребят. После школы, пацаны. На ней.

Это случилось…

Печально, но на этой странице красовалось и ненавистное слово «Конец».
Не замечали, когда вы читаете дерьмовое одноразовое чтиво, то это мерзкое слово никак не случается, сколько бы страниц вы не прочли и, даже дойдя до финала, в глупой надежде, что автор таки распишется, вспомнит о читателе и начнёт писать что-то удобоваримое — это слово отсутствует, а иногда ещё, ни с того ни с сего, его место занимает ещё более мерзкое «Продолжение следует».
А сейчас «Конец», а хочется именно продолжения и чтобы много, и чтобы интересно, и чтобы не заканчивалось пока не сойдутся все линии сюжета в одну точку финала и ты проживёшь все судьбы всех героев от и до.
Выдохнешь и сама закроешь обложку, поглаживая корешок и благодаря автора за удовольствие от чтения… но не сегодня.
Сегодня Рождество и я могу не отрывать глаз от красиво и правильно сложенных слов весь день, я прижимаю книжку к груди и иду наверх, в библиотеку, в надежде, что второй том дома, а за окном мягкими хлопьями падает снег.
Я меняю одну книгу на другую и сажусь в кресло, заглядываю в чайник и щелкаю кнопкой включения, жду, завариваю себе чайничек улуна и улыбаюсь первой странице.
Если что я Ротфусса читала «Хроники убийцы короля»

Время для вас

Это странно - проснуться и ощутить себя секундной стрелкой на циферблате вечности и тут же получить ответы на все свои вопросы.

Понять - почему любовь никогда не заканчивается и отчего не может длиться вечно. Два вопроса, два полюса, сводящие с ума.

Тик. Так. М
Твоё тихое "тик". Его спокойное и рассудительное "так". И только в момент встречи восторженное, задыхающееся "тик-тик... тик-так...тик..." И ты уже снова бежишь, отсчитывая-отчитывая минуты, цепляешься за минутную стрелку в глупой надежде, побыть рядом в его "Так" целых шестьдесят своих "Тик". Вырываешься и снова бежишь к нему, но что-то сбилось и вместо ласкового, так необходимого тебе звука - только скрежет пружины. Вы не совпали в мгновении и он скажет своё, так долгожданное тобой, уже потом, когда ты убежишь вперед... другой секунде. "Так".

А ты гнёшься, цепляешься за другие цифры на циферблате, пытаясь замедлится, дождаться его, и ломаешься. И часы больше не показывают правильного времени. Время идёт, но уже без тебя и его «Так» становится всё глуше. Потому что без тебя, без твоего «тик-тик» и его голос не может звучать так же уверенно-надёжно, как раньше. Так?

И только рука часовщика может вас пожалеть - свести вместе обломок тебя и целостность его, остановив время и подарив вам молчаливое «вместе» - время для вас.

Одна надёжа на Саньку

По селу медленно ехал джип, словно присматриваясь к местной разрухе, или высматривая живых. Видимо нашёл, то что искал и тормознул. Стекло поползло вниз, и молодой парень заорал дедку.

– Слышь, мужик, мне бы Марь Семеновну найти. Или улицу «Труба».

Дедок прищурился:

– А чё ж её искать? Семёновна, почитай, по эту пору на погосте. А Труба через два дома налево, значит будет.

– Не понял. Померла что ли?

– Сплюнь, дурак. Мужикам своим остограмиться понесла. А ты прямо ехай, не заблудишь. Как асфальт кончится, так и погост.

Парень кивнул, и машина тронулась. Дома закончились. И асфальт закончился тоже.
И ворота на погост были гостеприимно распахнуты.

Между могил сидела женщина и наливала в рюмки водку.

– Вась, ты мне, что обещал? Вместе на всю жизнь. А ты, Лёнь? Мама, я тебя не брошу. Батя, ты вообще молчи! Ты ещё мамке обещался живым вернуться. Тьфу на ваше слово! Тьфу! Пустобрёхи! Одна надёжа на Саньку…

Парень развернулся и пошёл к машине, вытаскивая сотовый. Набрал номер и заговорил:

– Не сказал. Пусть для неё он будет живой. И денег пошли от него.

2026год