Слово и Дело

Мое утро началось с того, что я проснулся. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не два факта: во-первых, я заснул в собственной квартире после восьмичасового мозгового штурма с клиентом, а проснулся здесь. Где «здесь» — было прекрасно видно, слышно и, что главное, обонятельно.

Я лежал лицом в столешнице из неструганных досок, украшенной замысловатыми разводами неизвестного происхождения. Щека прилипла к поверхности с силой, достойной лучшего применения. Попытка отлепить ее сопровождалась звуком, напоминающим отрывание липучки, только громче и противнее.

Я медленно поднял голову. Комната была маленькой, темной и на редкость душевной — если бы душа пахла дегтем, кислой капустой и немытыми носками. Через замутненное окошко, затянутое чем-то вроде пузырящегося пластика, пробивался лучик света. Он робко освещал мои новые апартаменты: лавка вдоль стены, лубочная картинка на стене с изображением человека, сражающегося с медведем голыми руками, и глиняная кружка с отбитым краем.

Я посмотрел на себя. На мне было нечто похожее на холщовый балахон, по грубости напоминающий наждачную бумагу. Под ним — портки, от которых, кажется, чесались даже мухи на потолке.

«Так, Вешнев, — сказал я сам себе мысленно тем спокойным тоном, которым обычно успокаивал клиентов во время пиар-кризиса. — Ситуация нестандартная, но не фатальная. Вероятно, это розыгрыш. Или странный сон. Или...»

Третий вариант я отмел, потому что у меня в кармане зашуршало что-то подозрительно знакомое. Я засунул руку в складки балахона и извлек смятую пачку сигарет. Рядом лежала зажигалка. Спички. И... о чудо! Айфон.

Я с трепетом нажал на кнопку. Экран остался черным. Мертвым. Безжизненным. Как надежды демократии в отдельно взятой автократии.

«Ладно, — вздохнул я. — Будем считать это знаком свыше. Цифровой детокс».

Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина, чье лицо я бы описал как «суровый русский ренессанс». Она поставила на стол миску с чем-то серо-коричневым, издающим запах, от которого у меня слезились глаза.

— Хлебай, писарек, — буркнула она. — Княжий приказчик зовет. Опять на воротах похабили.

Я посмотрел на миску. Там плавало нечто, напоминающее то ли тушеную воблу, то ли засохшую штукатурку, разведенную в воде.

— А что, собственно, случилось? — осторожно спросил я, отодвигая от себя «угощение».

— На герб князя гадости малевали! — женщина всплеснула руками. — Князь Всеволод в ярости, кого ни попадя сажает! А ты у нас грамотный, может, и вычислишь, кто негодяй.

Во мне проснулся профессиональный интерес. Вандализм. Угроза репутации первого лица. Кризис. Моя родная стихия!

Я поднялся с лавки, отрях свой новый балахон с видом генерального директора, идущего на важные переговоры.

— Ведите меня к приказчику, — сказал я с той самой улыбкой, которая продавала воздух и делала из посредственностей гениев. — У меня есть пара идей.

Женщина смотрела на меня так, будто я предложил ей полететь на луну. Но кивнула.

«Ну что ж, — подумал я, выходя на пыльную улицу, где пахло навозом и свободой от налоговой отчетности. — Похоже, мой талант пригодится и здесь. Сейчас я покажу этим ребятам, как нужно работать с общественным мнением».