Слово о Кощее Бессмертном и его друге Змее Горыныче

Обрастает история сказочным мхом,

Веришь в то, что молва раструбила.

Но едва лишь коснёшься сомненья скребком,

Отскребёшь – и поймёшь, как всё было...

***

Было у царя с царицею три сына – двое умных, а третий... дочь. И девочка получилась хорошенькая, но хотели-то сына! Уж так хотели, так надеялись... может за то и нарекли нежданчик свой Ненадою. Тяжёлое у девочки выдалось детство, да и потом легче не стало, может потому и прозвали в народе печальку царскую «поперечиной». Так вот росла она, росла и доросла однажды до шестнадцати лет, чем весьма обнадёжила батюшку с матушкой. Но, как говорится, просто только кошки плодются, а царевну замуж выдать – это вам не хухры-мухры! Хотя уже год, как пора хухры, а всё никак не мухры...

...В преддверии появления долгожданного жениха в царских палатах повисла церемониальная пауза. И чем больше она затягивалась, тем становилась всё напряжённей. Царь взял супругу за руку и обеспокоенно заглянул в лицо, по которому всё явственней пробегали грозовые сполохи державных забот.

– Тише, Боренька, тише, тебе нельзя волноваться.

– Я с этой свадьбою ума двинусь, – чуть дрогнувшим голосом ответствовала та. – Только бы не сбёгла, только бы не учудила чего...

– Да будет тебе маяться. Глянь, какого суженого нашли для дочери!

– Да хоть какого! Ой, только бы не сбёг...

Матушка-царица беспокоилась не зря. Обычно, чтобы познакомиться с очередным женихом, «счастливую» невесту ловили всем миром. По два-три раза. После чего ловили уже жениха, чтоб хотя бы извиниться. Традиция, однако!

– Бессовестная, мать бы пожалела, – буркнул старший царевич. – Перед державами стыдно!

– Ещё и приданое за неё, чумичку рыжую, давать, – заметил младший. – Лучше бы нам отдали, да братуха? – И наследники возмущённо переглянулись, найдя в глазах друг друга полное взаимопонимание.

– Да кто ж её, злыдню, без приданого-то возьмёт! – горестно вырвалось у царицы.

Царь-батюшка и хотел бы возразить, что мол, рано ещё, что мол, пусть сначала хоть свидится, слюбится, но супротив воли супруги идти не решился. А та как сказала: «Я сказала!», так и пошла, хватаясь то за сердце, то за голову, сворачивать горы, вставшие на пути к дочериному счастью. Которое, наконец, должно было явиться пред их очами.

И вот оно настало!

– Кавалер и Первый витязь Левой руки, боярин Воттездраст Отжегонский к царю Светлану Тихому со сватами и посольством!

Грянул дударно-балалаечный «тушь» и в распахнутые двери твёрдой поступью уверенного в себе мужа вошёл иноземный жених. Гордый вид Первого Слева витязя был несколько подпорчен позапрошлогодней коллекцией одежды, явно с сюзеренного плеча. В других обстоятельствах это стало бы проблемой, ибо прошлогодняя коллекция, втюханная царевичам под предлогом «это же Каввалли!», уже была с невоздержанным восторгом встречена местным вороньём и, в конце концов, оставлена последнему в виде пугала на тупо поржать. Но дармовому жениху камзол не щупают, посему царевичи с некоторым смущением, а дворяне с некоторым усилием оставили гордого витязя без комментариев (тем более, что комментарии ему оставили те же вороны, присвоив внеочередное, хоть и тщательно затёртое маршальское звание). Другое дело свита жениха – этот провинциальный ТЮЗ на столичных гастролях можно было облаивать безвозмездно.

– ...Гляди, гляди – фазан! И перо воткнул... Не туда воткнул, дура – ТУДА воткни!

– ...Матерь божа – без штанов! Как же-ж можно так на улицу – там же ДЕТИ! Ежели не задразнят, так камнями закидают!

– ...А глаза-то жа-а-алостливые! Не кормит их Драсьтевам ихний, чё ли?

– ...Дворя-а-ане, морды дране!..

В виду такого внимания приезжие невольно скучились под защитой сеньора. Тот приободрился и, словно рыцарь на лихом першероне, двинулся впереди вассалов на освоение новых земель... хотя бы и посредством брака.

– Я есть сченсливый лицезреть ваше величество херр цар Светлан, херрен царэвичи и гнедиге херрин матушка-царица Боряна, – выдал он и даже слегка взопрел от натуги, но пока собирал силы для нового «штурма», стал слышен глас народа, не всё понявшего, но уловившего общий смысл:

– Куда-куда он наших-то послал?

– Да они завсегда так друг дружку посылают, говорят – уважение!

– Ха, ежели б я так кого уважил...

Строго шикнув на болтунов, царица восстановила порядок и со вниманием вслушалась в приветственную речь – интересно же! Царь тяжко вздохнул, но оставил мнение при себе.

– Я есть сченсливый заключить брачноу уние з вашоу дщерью, гнедиге фройляйн царевноу Ненадоу, – иноземный жених изобразил великосветский поклон царскому семейству.

При этом не забыл украдкой зыркнуть за спину, где должен был находиться непременный атрибут изысканного сватовства – «чаша роз», как символ чистоты и верности будущих супругов. Чаша была на месте. Таскавший её слуга обнимал сию монументальную посудину обоими руками и морщил нос от убойного аромата. Витязь оглядывался не зря, ибо на приобретение других «символов» денег у посольства уже не хватило.

– Еднак найперв, – убедившись, что всё в порядке, он распрямился и перешёл на деловой тон, – мне есть интересен условий контракт, что есть в приданое ваше херрен царский величество для годносьти моей шляхетнэй фамилие заофер... э-э-э... пред-ло-жить?

– Пошла мокрута, – вздохнули о своём царевичи, но их мать давно заготовленной теме даже обрадовалась и поторопилась щёлкнуть пальцами на стоящего осторонь дьяка казначейского приказа.

– А в приданое царевне Ненаде даётся, – начал тот веско, держа перед собой начало свитка, пока его окончание, как бы невзначай уроненное, падало к его ногам. – Платьев золотом расшитых, кафтанов, сарафанов – полста сундуков. Мехов куньих, беличьих, соболей, лис и прочей рухляди – полста сундуков. Гривен шейных, колец наручных, серёг и всякого золота да серебра безделиц – два-пять ларцов. Камней самоцветных...

Царица била наверняка – неземная любофф и решимость во что бы то ни стало заключить этот брак крепли в глазах прибывших с каждым пунктом. И вдруг...

БДЗЫНЬ!!! – со звоном посыпались на пол дорогущие витражи из окон царских палат и внутрь просунулись три ухмыляющиеся морды, с хороший сундук каждая.

– ЗМЕИЩА?.. ТРЁХГОЛОВОГО?.. ЗАКАЗЫВАЛИ? – провозгласили они по очереди и, обшарив окружающих издевательским взглядом трёх пар длинных, словно прорезанных глаз, остановились на царской чете.

– Ны-ны-ны не-а, – покрутила головой матушка-царица, пока ейные мужчины только глазами хлопали.

– Опять ложный вызов! – констатировала одна голова.

– А платить кто будет? – строго вопросила другая.

– Где, говорите, у вас тут рухлядь с каменьями? – деловито огляделась третья, и все три исчезли в оконных проёмах.

Но только высокое собрание успело перевести дух, как треск и звон пробиваемых окон раздался из горницы выше, и сейчас же дикий за гранью возможного визг разодрал воздух, как молния грозовое небо.

– Ненадушка? – спала с лица царица.

– Солнышко?! – встрепенулся царь.

– Рыжая?!! – вскочили с мест царевичи.

Но снаружи лишь захлопали, удаляясь, огромные крылья. А вломившаяся в горницу стража обнаружила там в целости и сохранности все два-полста сундуков и ещё по столько ж ларей, ларцов и ларчиков невестиных. Только самой невесты к тому приданому там не было.

_____

А в это время в чистом поле тоже не скучали.

Сначала свистнуло так, что чуть шапки с голов не посшибало, а после, словно из Преисподней вынырнули лихого вида всадники, догнали купеческий обоз и закружили конной каруселью, заставив придержать повозки. Казачки, нанятые для охраны, слиняли подозрительно быстро, без вопросов уступив место прибывшим, и даже расчёта не потребовали. Так что отдуваться купцам предлагалось своим коштом.

– Я таки извиняюсь, что за кипиш и кто вы будете? – обратился к деловито шнырявшим по обозу молодцам один из торговцев.

– Как это, кто? – словно даже удивился ближайший из них. – До-обрые лю-уди!

– Как славно в наше смутное время повстречать на пути добрых людей, – оценил юмор купец.

– А вот пока мы добрые... – намекнул ему молодчик с наглой ухмылкой.

– Ну да, ибо сказано: «Поделись добром с ближним», – понятливо покивал тот и со вздохом добавил: – Пока он не приблизился и не поделил твоё добро сам.

Ухмылка молодца стала ещё шире, но тут за соседним возком началась какая-то возня, и чайкой взметнулся женский вскрик:

– Отец!!!

И сейчас же – будто удары бича:

– Не тронь мою дочь!

– Ах ты ж сволота!

Наездник с интересом прислушался, мол, кому-то повезло. Купец трагично понурился, мол, кому-то не повезло, а повезёт ли теперь всем – ещё большой вопрос. Руки обозников потянулись к ближайшим тяжёлым и острым предметам, и быть бы тут большой мокруте, но вдруг с бескрайнего, будто придавившего землю купола неба раздался тревожный птичий крик:

– Кхи-кхи-кхи И-и-ий-а-а-ай-а!

Крик сокола, предупреждающего хозяина о добыче.

И что это значит, среди обозников знали многие, а чем грозит, среди наездников знали все. Охотничьи соколы просто так не летают, а позволить себе сокола может только человек богатый, который не сам-один в Поле ходит. И сховаться от такой птицы вряд ли получится.

Ладони легли на рукояти сабель, стрелы легли на настороженные луки. Пришлые споро вывернулись из тесноты повозок, готовясь с одинаковым рвением броситься в бой или дать дёру, и в невольно наступившей напряжённой тишине стал слышен нарастающий гулкий топот. А вслед за ним на степной дороге, будто вырастая из ковыля, показался всадник. Один.

Высокий чёрный конь его шёл неторопливым ровным скоком, будто и не касаясь земли, но земля при этом гудела от ударов мощных копыт и саженями отлетала назад. Над конской головой виднелся остроконечный шлем с пучком конских же волос на шишаке, а сбоку – отставленное по-походному копьё. Всадник всё приближался, всё вырастал на глазах, пока не догнал обоз, а догнав, придержал коня и уже шагом, поводя головой из стороны в сторону, поехал вдоль возков.

– Неладно... Н-неладно... – слышали обозчики, когда его громадная фигура закрывала их тенью.

– Кха-кха-кха А-а-а-ий-а-а! – отвечало ему с небес.

Боевое, не в пример лихим молодцам, снаряжение богатыря вызывало невольное уважение, но никак не предвещало битвы. Копьё он так и держал на отлёте, упирая в стремя, пика оставалась в петле за седлом, там же сагайдак висел с луком не снаряженным и круглый щит. Длинная сабля была под левой рукой, короткий меч – под правой, а на кисти мирно болталась плеть. Лишь глубокий шлем с бармицей, ниспадающей на плечи кольчужного калантаря, да наполовину скрытое им лицо со шрамом через всю щёку не позволяли забыть, с кем имеешь дело. Так что наблюдавшие с обочины наездники всё никак не могли решить, стоит ли бояться пришельца. Оно конечно, один в поле не воин, а с другой стороны – всякое в Поле бывает.

Тот всё ехал себе, оглядываясь, и может так и проехал бы мимо, но едва миновал давешнего купца, как в ноги коню бросилась девушка, взметнув рукавами, будто крыльями, а вслед за нею туда же пал крупный мужчина из обозников.

– Бога ради, добрый человек!.. Помощи просим, защиты!.. Не оставь на поругание!.. Спаси от беды лютой! Век помнить будем!

– Совсем не ладно... – пробормотал себе под нос богатырь, а его конь, осторожно переступив через распластавшихся меж копытами людей, направился к налётчикам.

И столько было уверенной силы в этом неспешном движении, что те заволновались, непроизвольно дёргая поводья и стараясь уйти с его пути. Лишь один не отвернул, считая это ниже своего достоинства, но всё же не выдержал и попятился перед глыбою надвинувшимся всадником.

– Э! Э!! Не балуй!

Пришлый богатырь вперил в него спокойный оценивающий взгляд из-под козырька, безошибочно определив самого «доброго» из всех добрых молодцев.

– Неладно. Совсем неладно поступаешь, мил-человек, – поведал он ровным голосом. – Али берега попутал, али не учили батюшка с матушкой?

– А ты что, бессмертный – мне указывать?! – взъярился от собственного испуга тот и вскинул руку. За его спиной сейчас же раздался скрип натянувшейся тетивы.

– Бессмертный, – спокойно подтвердил пришлый, ухмыльнувшись одними губами, но не успел молодчик ни пошевелиться, ни слова молвить, как выброшенное вперёд копьё ударило ему в грудь и он, взмахнув руками, слетел с коня, даже не ойкнувши.

Почти сразу щёлкнули в упор луки, но на пути первых стрел хлестнула неуловимым движением плеть, выдернув их прямо в полёте, а на вторые времени стрелкам не осталось – одного, коротко свистнув, достал засапожный нож, а другого с боевым «кха!» выбил из седла сокол. И пока остальные добры молодцы ещё только выхватывали оружие, в их поломавшийся строй, опрокидывая лошадей вместе со всадниками, врезался с места в карьер богатырский конь...

...Однако, боя не получилось. Недобитые налётчики прыснули, как воробьи от коршуна – не оглядываясь. Так и не догнав их даже на прощальный пендель, богатырь кликнул птицу и с сожалением повернул коня обратно – подбирать обронённое оружие. И думал, что забава кончилась...

– Дорогой!..

– Родной!..

– Сокол ты мой, дай тя поцелую! – встретили его волной восторгов обозники.

Причём последний «восторг» исходил вовсе не от спасённой девицы, а как раз от её батюшки. Девушка меж тем страстно сверкала чёрными очами из-за спин встречающих и лишь присутствие двух десятков мужчин не позволяло ей с визгом повиснуть на шее своего спасителя. Хотя судя по тем же глазам, терпение её было небезгранично. Обласканный богатырь совсем смутился и лишь отнекивался, стараясь не дать стянуть себя с коня или прямо в седле разобрать на сувениры. Картину морального разгрома дополняло издевательское «кхы, кхы, а-а-айа-ай!» долетавшее с недосягаемой для людской признательности вышины. Но тут слово взял уже знакомый купец.

– Народ, ша! Я таки хочу вам что-то сказать! – не то чтобы спросил он разрешения, а таки поставил народ перед фактом. – А хочу я вам сказать, что хватит теребить молодца за шо попало, неровён час оторвёте – обратно не пришпандорите. Оставьте хоть на расплод, если я правильно понимаю степень благодарности кое-кого из присутствующих! А я, таки да – правильно всё понимаю?

«Кое-кто» зарделся алым цветом, но отрицать очевидное не стал.

– Горько! – с энтузиазмом поддержал народ начинание. – Даёшь заручины!

Батя спасённой девицы лишь мгновение переваривал приговор общественности.

– Эх, гулять, так гулять! – хряпнул он шапкою оземь. – Выдам! Ей-богу выдам!

Девица активно изобразила покорность судьбе. Народ зашёлся в восторге. Даже сверху долетало радостно-удивлённое «ой-йо-о-о!». И только безвременно ожененному молодцу было не до радости. Но пока он затравленно озирался, давая зарок впредь ни за что и ни вжисть, вокруг что-то изменилось, и первым о том дал знать богатырский конь, запнувшись на ровном месте.

– Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? – удивился богатырь, когда в его, и без того шаткое положение добавилось ходуном ходящее под ним седло.

И тут на плечо ему бухнулось что-то тяжёлое и весьма когтистое... бухнулось и попыталось сходу ввинтиться товарищу под мышку.

– Эй, кречет, цветные пёрышки, ты куда лезешь?! – ещё больше удивился богатырь, поднял взгляд и нахмурился, а вместе с ним насторожились да заоглядывались обозники. И было от чего!

То не туча чёрная плывёт по небу, не зарницы из неё блещут ярые, то летит змей триглавый, огнём дышащий... и визжит при том, будто резанный. Не свиньёй визжит, не кабанчиком, а голосом как есть человеческим: «ПУСТИ-И-И-И СКОТИНА-А-А-А-И-И-И-И!»... Так и скрылся из глаз за увалами, только уши от визга забило, будто ватою.

– Неладно... – пробормотал богатырь, проводив глазами явление. – Ой, неладно...

– Кхы-кхы, ой-и-и... – подтвердил пристыжено сокол, взбираясь обратно на плечо.

Тут прорвало и обозников.

– А громадный-то!..

– Огнём так и пышет, так и пышет!..

– В столице видать набедокурил, гадина...

– И кому ж так не повезло-то?..

А давешний купец прозорливо покрутил головой:

– Ой, сдаётся мне, шо таки повезло...

– Витязь мой любимый!.. – забеспокоилась и девица, но было поздно.

Обвёл богатырь обозников прощальным взглядом и сказал таковы слова:

– Не взыщите люди добрые, прости, душа – красна девица. Недосуг мне, сами видите. Да и куда мне жениться, кощею бездомному, пойду лучше спасу-выручу кого-нибудь ещё до ужина. А чтобы вдругорядь злыдни вас не трогали, дам вам пёрышко соколиное. В Поле знают его люди добрые, и лихие знают – не позарятся.

И умчался вдаль, только пыль взметнулась дорожная, да ковыль всколыхнулся по ветру.

– Как звать-то тебя, кощеюшко?! – опомнился вслед ему батя девицы.

– Как, как... через перекак! – каркнуло вдруг с обочины, заставив обозников шарахнуться. – От вы, мужичьё недогадливое! Кощей то и был – Бессмертный! – сообщил им бывший «самый добрый» молодец, с трудом ковыляя к дороге, и при этом головой крутил, будто сам себе не веря. – ОсенИ меня коромысло – это ж надо на самогО Бессмертного напороться! Жив остался и то ладушки... Ну, чё уставились? – обратил он внимание на нерадостные лица. – Давайте, везите уж, по старой памяти...

– Может ещё и накормить тебя, аспида? – нехорошо прищурился отец девушки.

– А может прикопать прямо туточки? – задумчиво предложил кто-то из толпы.

Последнее коллективу явно понравилось. Молодец попятился.

– Э! Не балуй, не холоп, чать! Мой отец, знаете кто?!

Но всё тот же купец вдруг прищурился:

– А сдаётся-таки, знаем – кто. Народ, ша, не надо прикапывать! И чтоб мне лопнуть, если батюшка евонный сам не прикопает, как дознается.

– Не надо батюшки!.. – сразу охрип добрый молодец и предложил, поубавив гонору: – Может, договоримся как-нибудь?

– А как же! – тут же согласился купец. – Непременно договоримся, как только узнаем, во что станет нам сей договор.

Но довести коммерческие переговоры до взаимного удовольствия им не дала девушка.

– Как ты мог, папенька?! – протолкалась она к отцу и трагично повисла на нём.

– Что мог, Васенька? – опешил тот от напора.

– Отпустить моего суженого!

– Да привязывать мне его, что ли? – удивился батюшка, но дочь встала в третью позицию и возвестила в пространство пафосно:

– А теперь отпусти и меня в путь-дорогу дальнюю! Коли жива буду – свидимся, а коли помру – знать, на роду написано!

– Да чего ж... – попытался возразить ей отец, но та была вне досягаемости разума.

– Буду искать суженого! Изглодаю о зубы три хлеба каменных...

– Нехилые зубки, однако... – восхитился какой-то «стоматолог» из обозников.

– ...Источу три посоха да три сапога железных о камешки...

– Может, три пары – сапог-то? – заметил другой, не иначе как специалист по обуви, но и это девицу не остановило.

– Да куда тебе в камешки?! – вставил всё же батя, выразительно глядя на её сафьяновые туфельки. – От же порода – вся в мать... твою, шемаханскую...

– И не уговаривайте, батюшка!..

– ПРИПАШИ МЕНЯ СОХА! Ты откуда такая, черноглазая?!

Оказалось, добрый молодец наблюдал всю сцену в совершеннейшем обалдении, а теперь, наконец, голос прорезался.

– Не для тебя расцвела, белобрысенький, – сходу в лоб отрезала красавица, но похоже, молодца это нисколько не смутило, а скорее подзадорило.

– Слышь, купец, – вернулся он к прерванным договорённостям, не отрывая глаз от девушки, – проси чё хочешь, а я еду с вами.

– А я уже понял! – понятливо кивнул тот и как бы самому себе добавил: – А вы говорите – коммерция...