Слово о студенте

Было холодно. Окна отсутствовали, но ощутимый сквозняк пробирал до костей. Раздражающе, как в фильмах ужасов, мигала с тихим треском одна из ламп, отчего в коридоре стоял нагнетающий полумрак. Одновременно с ней задёргался и глаз Ярика. Он некстати подумал о том, что окон не было как раз потому, что тяжесть атмосферы толкала на отчаянные поступки, а так как единственный выход был заблокирован плотной очередью из калек, видимо, случались прецеденты. Болезные выглядели вполне мирно, сидя на стульчиках и печально вздыхая, а те, кто мог, стоя вдоль стен. Но первое впечатление было обманчиво. Стоило только попытаться прошмыгнуть в кабинет без очереди, как калеки превращались в титанов, а костыли и увесистые гипсы в оружие, которым они безжалостно разили глотнувших бессмертия.

Ярослав зябко поёжился, собравшись обхватить себя руками, чтобы хоть немного согреться, но плечо пронзило острой болью. С губ слетело тихое ругательство, а в лоб прилетел ощутимый щелбан.

— За что?! — возмутился он, рефлекторно потерев ладонью ушибленное место.

— За великий и могучий, — припечатал Константин Сергеевич, весьма заботливо накинув на него свой пиджак, пока сам прижимал к голове пакет со льдом, знатно подпортивший его прическу.

— А сами-то, — пробурчал Ярослав, припомнив недавнее сквернословие со стороны преподавателя, и тут же зашипел от прилетевшего подзатыльника.

Он насупился, но плотнее закутался в пожертвованный элемент одежды. Собственная толстовка уже не спасала от холода, а ветровку его буквально заставили сдать в гардероб. Уборщица сторожевым псом оскалила вставные зубы, просканировала его душу через толстые линзы очков и весьма недвусмысленно наставила на него на манер ружья свою швабру, грозясь жестокой расправой за нахождение в медицинском учреждении в верхней одежде. За такой грех у неё, очевидно, был приготовлен отдельный котёл в аду. Ярослав подумал, что с такой уборщицей никакая охрана с камерами не нужна. Она уложит любого, кто посмеет ступить на вымытый пол без бахил, и лучше металлодетектора обнаружит запрещённое. Ещё и сиреной подработать сможет, потому что от её пронзительного с дребезжащей хрипотцой голоса у Ярослава несколько минут звенело в ушах. Универсальный сотрудник, работающий на общественное благо, а не за деньги.

Дверь одного из кабинетов распахнулась, выпустив вместе с хромым парнем поток знойного весеннего ветра, и с грохотом, от которого задрожали стены и треснула на полу очередная плитка, захлопнулась. Бедняга даже не вздрогнул, обречённо смотря на зажатую в руке бумажку. Поднял голову, растерянно заозиравшись по сторонам. В глазах его плескалось вселенское отчаянье, которое сейчас испытывал и сам Ярослав. Он лишь надеялся на то, что товарищ по несчастью ищет не окна, иначе это будет значить, что всё потеряно. Парня выручила пробегавшая мимо медсестра, указав номер рентген-кабинета и уточнив этаж, отчего хромой невольно покачнулся и не упал только благодаря поддержавшей его стене. Королёв посочувствовал бедолаге. Он стал типичным героем математической задачки, которому требовалось подняться из пункта А, второго этажа, в пункт Б, на пятый, при условии сломанных лифта и ноги. Вопрос задачки становился не просто ребром, а риторическим. Ярослав, по математике имевший хилую тройку, решить её был не в силах.

Ярик, покосившись на непроницаемое лицо преподавателя, горестно вздохнул, выпустив в атмосферу вместе с воздухом пар, на который тот удивлённо взглянул. Он поискал взглядом термометр. Прищурился, пытаясь определить температуру хотя бы приблизительно. Быстро сдался. Мысленно решив, что пора бы заглянуть к окулисту, подошёл ближе. Удивился, как когда к нему на зачёт заглянул Наполеон, который осмотрелся, извинился и ушёл.

После этого Константин зачёты на этаже истфака не принимал. И как сейчас думал, что не помешает зайти на чай к психиатру или на худой конец психологу, потому что как он ни всматривался, а ртутный столбик показывал двадцать градусов тепла. Только вот деления там начинались не с минус тридцати, а почему-то с плюс десяти. И шли ровно до ста. Бред. Если примерно представить, где находится ноль градусов, то температура в помещении была ниже, чем на улице.

Дрозд нахмурился и размашистым шагом вернулся к Ярославу. Порывисто стянул с себя шарф и обмотал его вокруг шеи студента, оставив только глаза и вихрастую макушку. На филфаке и так парней нет, а такими темпами они последних потеряют.

— Сколько? — поинтересовался Ярослав, и толстая вязь шарфа приглушила его голос.

— Холоднее необходимого.

Ярик собирался было уточнить, но вся очередь отвлеклась на очередную медсестричку, что чересчур уж громко позвала кого-то погреться в морг. «Холоднее необходимого», — мысленно согласился Ярослав, решив, что иней на листьях стоящего в углу фикуса ему мерещится.

Он вновь тяжело вздохнул и бессовестно привалился к боку куратора, чтобы позлить. Константин Сергеевич сам был виноват в своем несчастье. Сидел бы сейчас в теплой квартире, попивая чаёк с эклерами под бубнеж телевизора, но был вынужден прозябать с ним в травматологии. И ведь никто его нянчиться с Яриком не заставлял. Почти. Даже, наоборот, клятвенно убеждали, что он цел и невредим. По крайней мере, физически, потому что психически здоровым студент по определению быть не может. Но Дрозд был то ли беспросветно глуп, то ли чересчур умен, потому что под смех одногруппников, игнорируя выкрики: «Спасите! Помогите! Похищают!» — затолкал Ярослава в машину и привез в поликлинику.

— Константин Сергеевич, вот вам заняться вообще нечем?

— А ты за мой досуг не беспокойся, — и бровью не повёл преподаватель. — Лучше думай, как задолженность по моему предмету с одной рукой закрывать будешь. Если, конечно, — он ехидно прищурился, - не хочешь нас покинуть.

— А вы спите и видите, как меня отчисляют, — не остался в долгу Ярик. — Вы за мою успеваемость не беспокойтесь. Лучше думайте, что мы Василисе скажем, — отбил он.

Лицо Дрозда пошло рябью, как водная гладь, в которую с моста бросили бетонную плиту. Рожу его на мгновение так перекосило, будто он разом заглотил несколько лимонов или сел на что-то острое. Ярик не сдержался, загоготал гусём, чуть не клюнув носом пол. Младшую сестру Константин Сергеевич искренне любил, но ее отношения с шалопаем Ярославом не одобрял. Пусть и не препятствовал. Пока Ярик не оказывал пагубного влияния на умницу Василису, в кавалере своем души не чаявшую, он был готов мириться. Но вот объясняться перед ней за казус, привлекший к травме её обожаемого, честно опасался. Сестрёнка была вспыльчива и скора на расправу, поэтому Константин страшился получить туфлей по лицу раньше, чем успеет издать хотя бы звук. А с Ярика станется подлить масла в огонь и свалить на него вину.

Но вообще преподавателей Ярослав уважал и никогда не дерзил. Константин Сергеевич Дрозд был исключением.

О нем на филфаке ходили легенды. И не столько о том, что он был самым молодым педагогом, сколько о его скверном характере: принципиальный, дотошный, хоть окна в аудитории открывай, въедливый, как червь, и совершенно непредсказуемый. Обычно спокойного и веселого, его тем не менее было легко разозлить и невозможно успокоить. Ходили слухи, как после экзамена Константина Сергеевича на другой факультет сбежала половина курса, как он бросался в студента из окна цветочными горшками, как пришел на лекцию с молотком, как мстил коллеге, когда тот нелестно высказался о написанной им статье. Его боялись, считали психом, потому что скучно учиться, когда нет адекватного психа, которым и первокурсников шугнуть не жалко.

Но подобное панибратское обращение Ярослав позволял себе далеко не потому, что в силу неуемного своего характера не мог спокойно сосуществовать рядом с таким удачным человеческим экземпляром, над которым и пошутить не грех. Над юродивыми глумиться всегда грех. Да и Дрозд, если углубиться в сущность мироздания, ни психом, ни законченным козлом, коих среди преподавателей хватало, хоть лужайку в университете делай, чтобы травку на перемене пощипать могли, не был. Наоборот, более здравомыслящего и понимающего педагога во всем вузе не сыскать. Половина курса перевелась потому, что изначально была зачислена не на тот факультет, и пока Дрозд не вмешался, деканаты ошибку признавать отказывались. Цветами бросался, чтобы отпугнуть бросившуюся на Ярослава собаку. И подобных подробностей было не счесть, но правда скучна и однообразна. Сплетня же мотивирует посетить учебное заведение, поднимает настроение и моральный дух. Поэтому Константин Сергеевич и не рвался избавляться от слухов. Он их только множил. Причем в геометрической прогрессии.

Пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении, телефон куратора. Ярослав понимал, что перекрывает своей тушкой доступ к карману, но он даже не подумал пошевелиться. Дрозд пробормотал что-то похожее на «паршивец» и, извернувшись, вытащил телефон, показав студенту присланную фотографию.

С экрана ему во все тридцать два лучезарно улыбался лучший друг Никита. Бритую голову его скрывала красная тряпка, волнами струясь по плечам на манер волос. На заднем плане стелился актовый зал, и хохочущая Ева с накидкой из такой же ткани держала стремянку, на верхушку которой взгромоздилась её сестра Вика. Она, балансируя на цыпочках и в молитвенном жесте возведя руки к потолку, пыталась стащить рыжего кота, безвольной сарделькой повисшего на шторе.

— Напишите Нику, что не похож, — правильно поняв посыл изображения, пробурчал Ярослав под смешки куратора, спрятав зарумянившиеся от смущения щеки в шарф.

Дрозд вскинул брови и пожал плечами:

— Как по мне, один в один.

Ярослав показательно отвернулся, демонстрируя обиду. Сегодня он в очередной раз убедился, как важно уметь правильно формулировать и высказывать свои мысли. Вселенная явно неправильно поняла его запрос — не идти на словообразование. Он грезил об отмене пары, а не собирался срывать ее самостоятельно. Королев виноватым себя не считал. Он всего лишь стал жертвой обстоятельств и собственной необразованности.

— Каждый уважающий себя филолог должен знать значение заимствованных слов, — поддел Дрозд.

— Чего же вы тогда "геридон" в библиотеку кинулись искать, — съязвил Ярослав, предварительно прикрыв затылок. — На нем с основания института бюст Пушкина в коридоре стоит.

— Ты сейчас договоришься.

Ярик благоразумно захлопнул рот. Не стоило злить человека, который мог рисовать в его зачетке. Сессия поджидала за углом с топором в руках, а он не Раскольников, из теорий у него только предмет "теория языка".

Ярослав откинулся на стуле, стукнувшись головой о стену. Звук вышел подозрительно глухим, словно мозг его был на этаже естественно-научного факультета, законсервированный в формалине, среди других таких же мозгов. Иначе он не объяснит, как докатился до жизни такой.

— Ярик! — окликнул знакомый голосок, эхом промчавшийся по коридору и засевший в пустой головёшке.

Глупая довольная улыбка мгновенно прилипла к лицу, сделав его похожим на душевнобольного. А стоило Василисе материализоваться рядом и пахнуть на него своими карамельными духами, как кукуха его, разом парализованная, упала головой вниз, на добрый метр уйдя в землю. Нежные женские руки мягко обхватили за щеки, осматривая и ощупывая, чтобы убедиться в отсутствии повреждений оболочки внешней, весьма недурной, стоит заметить, и оценить степень повреждений небогатой внутренней составляющей. Крупицы мозга, не успевшие ещё вытечь, получили внеочередную встряску, лишь чудом не выпав из черепной коробки, а теперь были окончательно обезврежены поцелуем в лоб. Ярослав, банально замлев, подался вперёд, желая продлить прикосновение, но Василиса отстранилась, и он неловко ткнулся ей в грудь. Сама она никак не отреагировала, только инстинктивно прижала крепче к себе, как мать ребенка, зато Константин Сергеевич выпучил глаза, словно был близок к инфаркту, чуть не выронил пакет со льдом, пошел от злости красными пятнами и поперхнулся воздухом от возмущения, но оттащить наглого Ярослава не успел. Сестрица состроила страшную физиономию, заставив его отшатнуться, и ткнула пальцем в грудь.

— Вы что, совсем? Один к сессии готовиться не захотел, другой её принимать? Убиться решили?

— Василёк, не кипишуй, — вяло запротестовал Ярослав, затерявшись в аромате её духов. — Маленькая неприятность.

— Не такая уж и маленькая: метр восемьдесят, — буркнул Константин Сергеевич, вновь обратив на себя внимание сестрицы.

— Чья бы корова мычала, а ваша молчала, — не остался в долгу Ярик.

— Я вам сейчас обоим языки поотрываю, — рявкнула Василиса, разом утихомирив их. — Какого лешего вы устроили? Я сижу, готовлюсь, а тут мне звонит Ева и говорит, что мои парень и брат в травматологии. Что я должна была подумать?

— Что сделала неверный выбор? — пробурчал Константин, увернувшись от разящего поджопника. — Василиса Дрозд, соблюдайте субординацию! — безрезультатно попытался вразумить он сестру, только усугубив свое положение.

— Я сто раз говорила не лезть в мою личную жизнь!

— Не сто, не преувеличивай! Раз шестьдесят только!

— Ты сейчас за свою литоту ответишь, пародия на богатыря!

Как бы Ярик не наслаждался Василисой в гневе, сразу терявшей маску холодности и высокомерия, которые он по первости высмеивал чисто из принципа, после получив такой эмоциональный удар, что несколько дней ходил пришибленным щенком, но преподаватель получал незаслуженно.

— Василёк, не кипишуй, — повторил он, поймав её за подол пальто, даже не желая знать, как она сумела пройти мимо гардероба, не попав под прицел бдительной уборщицы, и мягко, но настойчиво потянул на себя. — Братец твой совершенно не виноват.

— А кто тогда? Ты? — она, удобно устроившись у него на коленке, пристально заглянула в глаза, и Ярослав подумал о том, что однажды этот взгляд будет устанавливать в классе гробовую тишину.

— Вообще-то, — протянул он с долей смущения и бросил взгляд на поджавшего губы Константина Сергеевича, ища поддержки.

— Ламбрекены, — бесстрастно закончил Дрозд и, довольно грубо стащив сестру на соседний стул, уселся с другой стороны от Ярослава.

Он бы предпочел устроиться между ними, чтобы сестрица так откровенно не липла к раздолбаю Королеву, но тогда им будет неудобно его слушать. А услышать всё с самого начала да из первых уст ему очень уж хотелось.